# Имя твое

Песах (Павел) Амнуэль

Роман опубликован под псевдонимом Андрей Пасхин ("Мир Искателя", номер 2 за 2008 год).

Павел Амнуэль


Имя твое...


Глава первая


Мне плохо спалось в ту ночь. Было не очень жарко, хамсин, продолжавшийся почти неделю, закончился, и вечером с холмов потянуло прохладным ветерком, а по небу поползли облака странной формы, похожие на длинных скрученных змей с расплющенными хвостами. Лег я рано, потому что ощущал тяжесть в голове, все плыло перед глазами, я устал, прошедший хамсин иссушил мысли, и, сидя перед экраном компьютера, я не мог заставить себя придумать ни одной путной фразы.

Окно было раскрыто, легкая занавеска шевелилась, будто в комнату пытался проникнуть призрак, под тонким одеялом мне было прохладно и хотелось спать. Глаза закрывались, но сон не шел. Мне казалось, что я лежу на спине и смотрю в потолок, хотя я знал, что на самом деле все не так, и то, что я видел, было игрой дремотной фантазии. Именно фантазия, которая на самом деле является игрой в реальность, нарисовала на белом - черном в темноте комнаты - потолке портрет женщины.

Я и сейчас помню в деталях, как шевелилась под ветром занавеска, как тикали часы на письменном столе, как свет взошедшей луны измазал желтым пол у окна. Помню, как пытался отделить воображаемое от реального, и лунный свет - от шедшего из глубины души желания разглядеть тайный смысл в бликах, плясавших на плитках пола. Помню даже карандашную линию, проведенную кем-то по ножке стола - я никогда прежде не обращал на нее внимания, а сейчас видел совершенно отчетливо, несмотря на призрачную темноту. Но самого важного я не запомнил совершенно: лица женщины. Широкое или узкое? Светлое или смуглое? Короткой была ее стрижка, или волосы волной ложились на плечи? Была женщина молодой или старой - даже этого я не мог сказать с определенностью.

Женщина смотрела на меня, будто со старой выцветшей фотографии, улыбалась и думала о том, что немного уже осталось ждать, скоро мы будем вместе, сначала ненадолго, а потом навсегда, но ведь и "всегда" тоже минует, потому что закончится время, а у вечности совсем другие законы. Это были не мои мысли, я не мог так думать, мне казалось, что мысли, как тяжелые капли дождя, падали на меня с потолка, и потому я решил, что это думала женщина, лицо которой терялось и возникало вновь.

Я хотел задать банальный вопрос: "Кто ты?" Даже когда понимаешь, что имеешь дело с собственным воображением, хочется определенности - имени, профессии, места нашей будущей встречи. Вместо этого я спросил - или думал, что спросил: "Зачем?"

Удивленная мысль была мне ответом. Действительно, я ведь спрашивал себя, и сам мог легко догадаться, что в вопросе не содержалось ни малейшего смысла. Спросить "зачем?" у восхода. Или у звезды, вспыхнувшей над горизонтом после того, как багровый от смущения солнечный диск провалился в расселину между двумя вершинами.

Я понял нелепость вопроса и спросил - зная, что только сам и смогу ответить: "Как тебя зовут?" Зовут? Кто? Только я мог назвать эту женщину по имени, поскольку сам и вообразил ее в полудреме отсутствия.

Я отвернулся к стене, зарылся носом в подушку и провалился в пропасть без дна, куда и падал до самого утра, пока меня не привели в чувство звуки мусороуборочной машины - реальные до полного отчуждения. Пока я падал - продолжалось это гораздо больше времени, чем его могло содержаться в одной-единственной короткой летней ночи, - имя женщины падало передо мной, я ловил его в ладонь и выпускал, потому что оно ускользало, я ловил его опять и только в эти мгновения был способен произнести вслух. Испугавшись раздавшегося с улицы грохота, оно ускользнуло окончательно, и я проснулся.

В тот миг я точно знал, что случилось: меня позвала, наконец, вторая половинка моей души, и значит, все, что я делал прежде, было не напрасно.


* * *

Когда-то я был физиком, причем довольно успешным. Я давно об этом забыл - настолько, что если кто-нибудь спрашивает меня о профессии, я, не задумываясь, отвечаю: "литератор". Пишу статьи, очерки, иногда эссе, рассказы, а однажды написал роман, сделавший меня на короткое время известным в довольно узком круге почитателей жесткой научной фантастики, давно вышедшей из употребления, поскольку современный читатель, как объяснил мне как-то очень серьезный редактор в крупном московском издательстве, предпочитает мистику и ужасы, а также тайны несуществующих миров, где Добро борется со Злом, и герои уничтожают друг друга с помощью мечей и заклинаний. "Нет, - сказал я тогда, - это не по мне. Должно быть, я принадлежу другой эпохе". "Прошедшей", - уточнил редактор, и я не стал спорить. То, что прошло, возвращается вновь. Нужно только продолжить свой путь, чтобы оказаться там, где хочешь быть, и стать тем, кем всегда хотел. Правда, ждать чаще всего приходится долго, и жизнь заканчивается прежде, чем становится видна цель. Но это неважно, я никогда не забывал фразы из романа моего любимого Роберта Льюиса Стивенсона: "Дорога к цели, полная надежд, отрадней самого прибытия".

Моя дорога к цели началась еще в те годы, когда я не представлял себе, что стану зарабатывать на жизнь, публикуя в газетах очерки и статьи, не имевшие к моему истинному призванию ни малейшего отношения. Я работал в биофизической лаборатории большого научно-исследовательского института, название которого чисто по-советски было столь громоздким и бессмысленным, что запомнить его мог только тот, кому за это специально платили. Наш директор, к примеру, всегда произносил название без запинки и с удивлявшей всех сотрудников гордостью за наши научные достижения, существовавшие лишь на бумаге, терпевшей все со свойственной всем бумагам безропотностью. Попал я в лабораторию случайно, и образование имел, с биологией не связанное - если верить диплому, я был специалистом по физике высоких энергий. Если бы кто-то спросил меня самого, я сказал бы, что и физика высоких энергий тоже не та область науки, в которой я ощущал себя, как рыба в воде. Что я действительно хорошо знал, умел и в какой области всю сознательную жизнь стремился работать - астрофизика, теоретическое исследование далеких звезд и звездных систем. Парадокс заключался в том, что в университете нашего города астрофизике не обучали, а физический факультет выпускал специалистов по физике высоких энергий, потому что когда-то неподалеку начали строить синхрофазотрон, и предполагалось, что новому научному центру потребуются сотни молодых специалистов. А потом оказалось (вот что значит социалистическое планирование), что выгоднее строить синхрофазотрон вблизи от Москвы, а не от нашего захолустного научного центра, и выпускаемые университетом специалисты остались не у дел. Точнее, занялись другими делами.

Мой случай был особым. Я любил небо и мечтал изучать звезды. Но астрономического факультета в нашем университете не существовало от века, ехать в столицу я не мог - не было у моих родителей столько денег, чтобы отправить сына учиться за тридевять земель, - пришлось стать физиком-теоретиком. А тут канул в Лету проект синхрофазотрона, и в результате - не сразу, правда, - я оказался в институте с труднопроизносимым и не запоминающимся названием.

Так началась моя дорога к цели, полная надежд. Это было давно, я вспоминаю о прошедших в институте годах лишь тогда, когда в какой-нибудь газете просят написать статью о будущем падении астероида или о расшифровке человеческого генома. Я пишу, это не трудно, но мне не хочется этого делать, потому что с моих пальцев на клавиши стекают в эти минуты совсем другие слова, и я боюсь, что текст, который оседает в памяти компьютера, окажется не таким, каким я вижу его на экране. Я боюсь, что компьютер, как существо высшего, непонятного мне порядка, воспринимает не только механические удары по клавишам, но и мысленные указания хозяина - как собака, которой можно сказать "к ноге", а подумать при этом "фас!", и она бросится на незваного гостя вопреки, казалось бы, очевидно высказанному приказу.

Боюсь, что мысли мои сумбурны, и читатель, даже если он достаточно терпелив, уже начал нервничать и думать, пробегая строки наискосок: "О чем, собственно, речь? О женщине? О призвании? О компьютере-телепате? В чем смысл рассказа?"

А в чем смысл человеческой жизни? Пусть тот, кому это доподлинно известно, ищет ясный смысл во всем, что выходит из-под пера, или в изреченной мысли, или в каждом слове, выкрикнутом во время долгой и бесплодной дискуссии. Я пишу не для них, а для тех, кто еще не прибыл к цели и для кого дорога все еще полна надежд.

Я пишу для себя.


Глава вторая


Я поднял голову с подушки, как поднимают с дороги тяжелый камень, мешающий движению транспорта. Не хочется, но надо - иначе не проехать. Поднять и отбросить в сторону, чтобы не мешал. С камнем это почти всегда получается, с головой - почти никогда. Мне пришлось нести эту тяжесть на плечах сначала в душ, потом к окну - я хотел убедиться, что разбудившая меня мусороуборочная машина уехала, наконец, восвояси, - а затем в кухню, где от аромата крепкого кофе, смешанного с запахом сохнувшего на окне букета полевых цветов, моя голова стала еще тяжелее. Не было смысла садиться к компьютеру и писать положенную порцию утреннего текста - я был способен сочинить лишь эпитафию на собственную могилу, что-нибудь вроде: "И он с тяжелой головой улегся в землю, как живой".

В принципе я знал, что должен был делать, уж не настолько я забыл собственные расчеты десятилетней давности. С другой стороны, все в моей жизни так изменилось за прошедшие годы, что я не очень понимал, какое ко мне нынешнему имеют отношение дела и идеи человека, жившего в восемьдесят восьмом году в научном городке в трех тысячах километров от столицы советской родины. Сейчас уже и родины не было, а сам я жил на съемной квартире, из одного окна которой в ясный день можно было увидеть белый купол Хермона, а из другого - блестящую гладь Тивериадского озера, оно же Галилейское, оно же Генисаретское, оно же Кинерет. И до начала нового, третьего тысячелетия оставался всего год с небольшим.

Кофе горчил, я добавил сахара, попробовал и вылил эту бурду в раковину. Потом отправил в мусорное ведро букет, стоявший на окне уже неделю, - цветы принесла Лика, поддавшись предчувствию, изначально не имевшему шансов оправдаться.

Избавившись, таким образом, от всех своих утренних обязанностей, я полез под кровать и вытянул на белый свет покрытый пылью чемодан, купленный со вторых рук, когда я готовился уезжать из родного города. Чемодан оказался с секретом. Уже в Израиле, на первой моей съемной квартире я распаковывал вещи и обнаружил в чемодане двойное дно. Нет, это был не тайник, в котором контрабандисты, владевшие чемоданом прежде меня, переправляли через границу наркотики. Всего лишь отошла по шву материя, прикрывавшая внутреннюю сущность этого вместилища подержанных вещей. Если не очень присматриваться, то невозможно было заметить, что чемодан обладал дефектом. Но для знающего - а с некоторых пор я принадлежал к этой категории - чемодан становился тайником, где можно было спрятать рукопись или фотографию, или даже донесение шпиона о положении дел на израильско-сирийской границе. В этот своеобразный карман я положил тогда несколько листов с изложением собственных выводов, которые и без того знал наизусть. Потому и спрятал - мне они были ни к чему, а другим о них знать не следовало.

Стерев пыль с чемодана, я откинул крышку и принялся выкладывать на пол старую одежду, еще советских времен, которую таскал с квартиры на квартиру, видимо, исключительно как возможные экспонаты музея советской моды восьмидесятых годов. Надевать эти брюки, суженные книзу, или модный в те годы "клубный пиджак" я не собирался, даже экипируясь в последний путь. Но и выбрасывать не хотел из чувства, должно быть, бессмысленной и беспорядочной ностальгии.

Тайник был под нижней поверхностью, я оттянул потертую подкладку и вытащил листы, до которых не дотрагивался несколько лет. Мне даже показалось вначале, что написанный моей рукой текст изменился - такими незнакомыми выглядели буквы, сложенные в слова, никогда вроде бы мною не произнесенные. "Биохронологическая последовательность", "генетическое прогнозирование подсознательного", "трансформ сознания", "волновой пакет личности", "полиморфная структура вселенных" - какая вакханалия определений, напоминание о юности, мечтах, цели и дороге, полной надежд.

Кое-как побросав обратно вещи, я закрыл чемодан, посидел на нем, утрамбовывая содержимое, запер и пропихнул на прежнее место - под кровать. Сел за компьютер и положил листы на клавиатуру. Почему-то мне казалось, что на одной из страниц я найду словесный портрет той, кто являлась ко мне нынче ночью. Я быстро просмотрел лист за листом - мог и не делать этого, мысль была изначально глупой, и я это прекрасно понимал.

Вернувшись к первой странице, я прочитал "Родственная душа - определение ненаучное и неверное", и в этот момент, как всегда неожиданно и не ко времени, зазвонил телефон.

Поднимая трубку, я уже знал, что именно услышу. Почему-то я узнавал Ликин звонок еще до того, как слышал в трубке ее голос. По дыханию? По каким-то иным, сугубо материальным, но не сразу воспринимаемым признакам? Или все-таки существовала какая-то телефонная аура, передаваемая не по проводам, а иным способом - от мозга к мозгу?

- Привет, - сказала Лика.

- Привет, - ответил я. - Как дела?

Пустой диалог, повторявшийся каждый день. Правда, обычно Лика звонила мне после полудня, прекрасно зная мой распорядок дня и не мешая творить тексты, которые она потом с показным упоением читала, приговаривая: "Ах, как хорошо, Веня! Особенно фраза про политических динозавров".

- Все нормально, - торопливо отозвалась Лика и, предваряя мой вопрос, сказала:

- Я почему звоню в такое время... Я не помешала?

Женская логика - сначала мешать и знать об этом, а потом спрашивать.

- Говори, - вздохнул сказал я, давая понять, что, конечно, да, помешала, но раз уж я подошел к телефону, то нечего заострять на этом внимание.

- Нас отправили в отпуск, - зачастила Лика. - Совершенно неожиданно. Нет заказов. На неделю - до следующего воскресенья. И я подумала, может, мы с тобой куда-нибудь съездим? Вдвоем? Мы так давно никуда не ездили вдвоем, Веня! Это было бы так здорово...

Сама не замечая, Лика перешла на просительный тон, и я поспешил ответить именно так, как она ожидала - в конце концов, не первый год мы были знакомы и стали друг для друга вполне предсказуемы, как прогноз синоптиков о дожде, когда первые капли уже упали на протянутую ладонь.

- Это было бы здорово, - сказал я, - но мне нужно сделать статью в "Пикник" и очерк для "Востока", ты же знаешь. Это вам хозяин платит за простой, а мне за отсутствие материала не заплатит никто... Давай пойдем вечером в кафе?

Я специально задал этот вопрос как бы невзначай, будто идея пришла мне в голову неожиданно, и Лика, не успев подумать, ответила, как ей действительно хотелось:

- Давай.

Подумав, она решила бы, что меня имеет смысл помучить за мой отказ куда-нибудь с ней съездить, я хорошо знал характер моей подруги.

- Значит, встретимся в шесть на обычном месте, - заключил я и, быстро попрощавшись, положил трубку. Для верности вытянул из гнезда телефонный провод - имею я, в конце концов, право на уединение хотя бы в свое всеми признанное рабочее время?

Странные у нас с Ликой складывались отношения. Как говорят в подобных случаях: "встретились два одиночества". Я приехал в Израиль один, а Лика - с мужем, который здесь, почуяв, должно быть, воздух свободы, буквально через месяц сбежал от нее с молодой репатрианткой, порвавшей, в свою очередь, со своим кавалером. Лика пыталась травиться, но слишком любила жизнь и потому правильно рассчитала дозу снотворного. Ее откачали, и с тех пор она, по ее словам, возненавидела мужчин, которые все такие сволочи. Почему-то ее ненависть не распространилась на меня, когда в небольшом кафе мы случайно оказались за одним столиком. Думаю, окажись на моем месте другой мужчина, последствия были бы ровно такими же. Лика устала от одиночества, я к нему не мог привыкнуть, хотя был, по сути, одинок всю жизнь. Мы болтали о пустяках, потом гуляли по вечернему городу, я проводил Лику домой. А дальше...

Рассказывать об этом не имеет смысла - было, как у других, меня наши встречи устраивали, потому что стали отдушиной, а Лика все воспринимала слишком серьезно и с некоторых пор поговаривала о том, что надо бы нам съехаться, она бы подавала мне в постель кофе и даже при случае родила бы ребенка. И вообще.

Возможно, я сам поощрял Лику на подобные мысли, когда говорил не те слова, что звучали в моем сознании. Это ведь так естественно: думать одно, говорить другое. Иногда говоришь очень даже правильные и, в принципе, нужные слова не потому, что хочешь сказать именно это, а для того, чтобы снять раздражение - собственное или собеседника. Или потому, что понимаешь: таких слов от тебя ждут, зачем же обманывать ожидания, тем более, что ничего плохого Лика мне не сделала, а хотела не так много - человеческой ласки.

Конечно, по большому счету, произнося слова, за которые даже перед собой не нес никакой ответственности, я предавал и себя, и Лику, и, вполне вероятно, нарушал некий порядок в природной гармонии, за что должен буду непременно ответить, когда придет срок - в природе всему приходит свой срок, я это знал куда лучше, чем Лика, принимавшая мои слова на веру, но верившая им только поверхностью сознания, тонкой корочкой, воспринимавшей самые простые жизненные истины. Наверняка, будучи женщиной, она понимала в глубине души и мою в ее отношении необязательность, и бессмысленность слов, произносимых только тогда, когда не произнести их было чрезвычайно трудно. Возможно, Лика страдала - я не замечал этого по очень простой причине: мы не были созданы друг для друга, и потому понимать друг друга были не в состоянии.

Мы с Ликой не были родственными душами.


* * *

"Родственная душа - определение ненаучное и неверное".

Это было напечатано поверх какого-то другого текста, замазанного типексом. Я всмотрелся, пытаясь разобрать, что там было написано прежде, даже пальцем провел по строчке, но вспомнил только то, что в те давние годы типекс был материалом дефицитным, купить его можно было только в Москве, да и то не во всяком магазине канцтоваров, а в нашем институте это замечательное изобретение административной мысли появилось, когда наш директор побывал в Амстердаме на каком-то симпозиуме и привез сто (кажется, сто, но может - больше) баночек и передал их в канцелярию для демонстрации, как он тогда выразился, истинных масштабов нашего отставания от мировой системы коммуникаций.

"Родственная душа - определение ненаучное и неверное".

Работал я тогда, впрочем, совсем над другой темой, о которой в газетах не сообщали. И не только в газетах. Попробуй я написать статью о результатах своих исследований в академический журнал "Вопросы биологии", и наша экспертная комиссия наложила бы "вето", прочитав одно только название. Я и не пробовал. Писал квартальные отчеты и сдавал их старшему научному сотруднику Вишнякову, собиравшему подобные опусы от всех работников нижнего звена и объединявшему эту бодягу в единое целое с названием "Отчет о научной деятельности лаборатории высокочастотной биоморфологии за такой-то квартал такого-то года".

Приехав в Израиль, я пытался устроиться в биофизическую лабораторию Тель-Авивского университета. По словам знакомого физика, уже получавшего стипендию из министерства абсорбции, у меня не должно было быть проблем: степень есть, диплом есть, вполне достаточно. Оказалось - нет. Оказалось, нужно представить комиссии список научных публикаций. Какие публикации, господа? За годы работы в институте я не опубликовал в открытой печати ни одной статьи, а ссылаться на квартальные отчеты было бессмысленно - я не мог положить на стол ни одного оттиска с моей фамилией на первой странице. Даже если бы мне удалось невозможное, и я выкрал из сейфа замдиректора по науке экземпляр годового отчета, это никого не убедило бы в моем личном участии - ни одна фамилия, кроме руководителя лаборатории, в отчетах не упоминалась.

"Как же так? - спросили у меня - Столько лет работы, и ни одной публикации? Хм..."

Когда говорят "Хм...", спорить невозможно. Спорить имеет смысл, если говорят: "Тут у вас неправильная ссылка на восьмой странице". В ответ на "Хм..." можно сказать только одно: "Извините, так получилось". Я даже и этого не сказал - забрал документы и расстался с надеждой продолжить свои исследования в замечательных лабораториях лучшего на Ближнем Востоке университета. Позднее, кстати, я понял, что, даже получив стипендию, все равно вынужден был бы заниматься не тем, чем хотелось мне, а тем, что было бы нужно руководителям кафедры, лаборатории, факультета - быть на подхвате, на побегушках. Лучше уж писать статьи в газеты - там была моя фамилия, мои мысли, мое "я", практически не пришибленное редакторской правкой.

"Родственная душа - определение ненаучное и неверное".

Это я написал в самом конце, а началось с проблемы сугубо практической. Чем мне придется заниматься в институте с длинным названием, я узнал после того, как подписал в первом отделе множество бумаг и два месяца, пока шла проверка "по линии ГБ и Минобороны", проработал в лаборатории биофизики мозга - единственной, куда допускали не только неофитов вроде меня, но даже репортеров местной газеты, приходивших в восторг от множества красивых приборов и аппаратуры, загромоздившей помещение, но абсолютно неработоспособной. Я перебирал бумаги, разгадывал кроссворды и, наконец, дождался: мой будущий шеф, доктор Артюхин вызвал меня в кабинет и сказал, приглядываясь:

"Пришло на вас "добро". В смысле - допуск".

Допущен, как оказалось, я был к работам по оболваниванию населения. Нет, это я так, для красного словца. На самом деле все было очень научно, я вовсе не хочу сказать, что Артюхин и его сотрудники занимались глупостями. Тема в любом случае была интересной. Дело ведь не в самой проблеме, а в том, как использовать полученные результаты. Расщепление атомного ядра - это, как известно, и атомная бомба, и атомная электростанция. А в лаборатории Артюхина занимались влиянием излучений на функции человеческого мозга. Каких излучений? Всяких - электромагнитных в первую очередь. Одно время говорили о влиянии на мозг излучения нейтрино, но тема заглохла, поскольку оказалась интересной только с теоретической точки зрения.

Я перевернул страницу - пожалуй, читать следовало именно отсюда. Вот: "Масса электромагнитного пакета, зафиксированная в опыте Артюхина-Болеславского, составляет в первом приближении 2,4*10-12 грамма с ошибкой измерения ╠10%".

Опыт Артюхина-Болеславского. Следовало бы написать наоборот. А еще правильнее вообще убрать фамилию шефа, оставив одну - мою. Как же глубоко проникло в мое подсознание нелепое чинопочитание, если даже в документе, написанном исключительно для собственного пользования, я не решился хотя бы переставить местами фамилии!

Да, пакет мне тогда удалось зафиксировать самому, я показал шефу лабораторный журнал, и Дмитрий Алексеевич взволновался, перечитал написанное несколько раз, решил сам проверить все данные, опыт пришлось повторить и, естественно, результат оказался нулевым, о чем я предупреждал шефа заранее.

"Уберите, - сказал Артюхин. - Все это глупости".

Подтасовками и подделкой мы не занимались никогда. Отрицательные результаты - тоже результаты, их в любом исследовании, тем более таком сложном, как исследование человеческого мозга, гораздо больше, чем побед.

"Уберите, понятно? - повторил шеф, видя мое замешательство. - Не хватало только, чтобы на нас навесили еще и эту тему!"

Вот чего он боялся - не результата или его отсутствия: он не хотел взваливать на себя ответственность. Одно дело - излучения. Сплошная рутина: фиксация-импульс-показания-выводы, и так изо дня в день. И для отчета нормально, и для дела - все-таки за долгие годы именно таким методом Артюхин сумел нащупать диапазон "зомбирования", и еще за год до моего появления в институте здесь начали серийно выпускать для каких-то не ясных никому целей приборы СВЧ-н-3к или "свинки", как их называли сборщики. "Свинка" могла заставить человека забыть, чем он занимался минуту назад, могла внушить ему, что он должен совершить некое действие, этому человеку не свойственное - но даже и речь не шла о том, чтобы реципиент поступил так, как нужно индуктору. Да, он поступал нестандартно, неправильно, странно - но спонтанно, непредсказуемо, и потому, по моему мнению, в работе гебистов, для кого, как я думал, все это предназначалось, "свинка" могла только навредить. Но это были "их" проблемы, я в это не вмешивался, да они меня и не касались, меня к ним никто бы и допускать не стал.

Помню, как я аккуратно извлек из лабораторного журнала лист - на оборотной его стороне содержались данные, которые нужно было сохранить, и я переписал их аккуратным почерком. А лист забрал домой - это было, конечно, нарушение, и если бы в первом отделе узнали о моем проступке (а кто бы им сказал? Шеф? Он меньше меня был заинтересован в разглашении информации), то я бы вылетел с работы с волчьим билетом, а то и с еще более крупными неприятностями.

Вот этот лист, пожелтевший уже, будто пролежавший в стопке век или больше - на самом деле прошло двенадцать лет, и желтизна бумаги говорила лишь о ее плохом качестве.

Я разгладил лист, нежно провел по нему ладонью, у меня было такое ощущение, будто я ласкаю свою первую женщину - нет, с Ирой я не был так обходителен, как с этим листком. С Ирой все было просто, а то, что написано на листе, изменило мою жизнь.

В тот день я почему-то решил заняться "выбиванием тараканов", хотя по программе эксперимента значилась проверка влияния сверхвысокочастотного излучения на лобные доли испытуемого. Указывались диапазон, мощность, поляризация, еще несколько переменных параметров, которые нужно было фиксировать. А испытуемым был Никита Росин, парень веселый, но к своему здоровью относившийся наплевательски - каждый раз, когда он подписывал продление договора, ему объясняли все, как говорил шеф, "негативные последствия влияния излучения на функции головного мозга", на что Росин отвечал, не задумываясь: "А фиг с ним. Денежки идут, мозги шевелятся, что еще человеку нужно?"

- Что-то я сегодня плохо спал, - пожаловался Никита, усаживаясь в кресло и удобнее пристраивая ложементы. - Наверно, сказываются негативные последствия.

Это у него была шутка такая, наверняка он вчера вечером перебрал пива, до которого был большой охотник, а ночью бегал в туалет - не первый случай и далеко не последний.

- Пить надо меньше, - пробормотал я такую же дежурную фразу и налепил на виски Никиты датчики томоскопа. Если бы он не сказал того, что сказал через секунду, все пошло бы по накатанной колее, мне не пришлось бы выдирать из журнала лист, а представления мои о любви, душе и вообще о жизни так и остались бы на уровне простого советского обывателя.

Никита поморщился, когда холодная присоска защемила ему кожу над ухом, и сказал:

- Каждый раз такое впечатление, будто душу из меня отсасываете.

- Да? - сказал я равнодушно, не придавая пока этим словам никакого значения. - И что, много уже отсосали?

- Ох, много, - вздохнул Никита. - Я почти не помню о том, кем был в прошлой жизни.

- Не понял, - сказал я. - А что, раньше помнил?

- Конечно, - Никита говорил так, будто действительно был в этом уверен. - В прошлой жизни я был дружинником у князя Владимира. Я тебе скажу: это было ужасно. Я и вспоминать не хотел, а оно все перло. Как меня батогами... Ох... А я этого секирой по плечу, и кровищи... Ужасно боюсь крови, а когда сам... Нет, честно, хорошо, что эту гадость вы отсосали, теперь я только кое-что помню, самую малость.

Я сел перед Никитой на табурет и спросил:

- Ты это серьезно?

- Дурацкий вопрос, - обиделся Никита. - Я что, по-твоему, могу придумывать?

Придумать он действительно ничего не мог, фантазия у человека равнялась нулю, именно потому его и допустили к опытам: когда он описывал свои ощущения, можно было однозначно сказать, что он дает объективную информацию.

- И когда ты понял, что был дружинником?

- Когда... Хрен его знает. Давно.

- Еще до того, как начал работать в лаборатории?

- Нет, конечно, - удивился Никита. - Примерно через месяц. Когда эсвече начали давать... Нет, чуть позже. Когда второй диапазон пошел.

- Почему молчал? - с досадой сказал я. - Ты что, не понимаешь, как это важно?

- А чего я должен понимать? Ты спрашивал? У меня в договоре что написано? Пункт шестой: "Четко отвечать на вопросы исследователя, проводящего эксперимент". И Дмитрий Алексеевич всегда говорил: "Ты, Никита, со своими комментариями не лезь, никому это не интересно, говори то, о чем спрашивают". Я что - дурак, такую работу терять?

- Не дурак, - согласился я, мысленно обозвав Никиту всеми известными мне нецензурными словами.

Вот странно: я прекрасно помнил сейчас, много лет спустя, тот колючий, дерганный диалог, но совершенно забыл обо всем, что думал сам. Скорее всего, я ни о чем и не думал - включилась интуиция, то, о чем мечтает любой исследователь: ломаешь голову без толку, и вдруг - вспышка, толчок, и ты уже знаешь решение, хотя, как собака, не в состоянии объяснить, просто понимаешь, что сделать нужно так и так, а почему - потом разберемся. Это физика: если известна цель, если ты ее уже достиг, то провести до нее путь, полный надежд, - дело теоретика, и интуиция у него своя, вот пусть и мучается.

- Знаешь что, - медленно произнес я, стараясь не упустить мысль, - сегодня мы не будем заниматься эсвече. Ночь у тебя была не очень, результат потом пересчитывать... Попробую выбить пару тараканов. Ты только не дергайся, если будет колоть.

"Выбивать тараканов" - термин не научный, но пользовались мы им повсеместно, кроме, конечно, отчетов. Возник термин еще до моего появления в лаборатории, и я точно не знал, что стало тому причиной. На тараканов излучаемые мозгом волновые пакеты были так же мало похожи, как Никита Росин - на русского интеллигента, каким он, по идее, должен был считаться. Прадед его был известным в городе врачом, дед - юристом, он погиб в конце тридцатых, год смерти так и остался неизвестным, а отец, школьный учитель, замечательный человек, которого уважали даже откровенные враги, умер недавно от страшной болезни, буквально в несколько месяцев съевшей его мозг. Говорили (это были, конечно, слухи, но ходили они очень упорно и, вероятно, имели какое-то отношение к действительности), что, когда Олег Михайлович умер и было произведено вскрытие, патологоанатом пришел в полное недоумение: место под черепной коробкой занимала опухоль, похожая по форме на небывалый цветок с двенадцатью лепестками.

Никита, видимо, унаследовал гены матери - женщины достаточно примитивного склада ума, взбалмошной и поедом евшей своего тихого и безответного супруга. Лаборатория мозга оказалась для него последним пристанищем - он потерял работу в котельной, откуда его уволили за пренебрежение обязанностями: он мог, например, оставить котел без присмотра и отправиться с приятелями на рыбалку, поскольку был большим любителем подледного лова.

- А без тараканов нельзя? - капризно сказал Никита, когда я менял уже прилепленные датчики. Для снятия волновых пакетов использовалась другая система.

- Нельзя, - отрезал я. Чтобы мозг излучил в пространство волновой пакет в нужном для исследователя диапазоне, в лаборатории применяли довольно варварские методы возбуждения: кололи, например, за ухом длинной иглой, чтобы попасть в определенную точку, расположенную под черепной коробкой на глубине полутора сантиметров. Результаты получались интересные, но трудно поддававшиеся расшифровке. Структура пакета и его содержание представляли собой записанную эмоцию или мысль - так предполагали теоретики, но доказать это удалось пока лишь для очень ограниченного числа записанных структур. Больше всего расшифровок приходилось, между прочим, на долю излучений именно Никиты Росина - должно быть, в силу примитивности его мыслей.

Сейчас, много лет спустя, я уже не помнил, почему рассказ Никиты о его якобы пробужденной инкарнации заставил меня перейти к записи волнового пакета. Не собирался же я на самом деле выяснять, насколько правдивы были его слова! Волновой пакет - "таракан", как мы его называли, - мог содержать любую эмоцию и обрывок мысли, а расшифровкой его структуры все равно занимался не я, мне таких сложных задач не поручали. Кстати, не только тогда, но и впоследствии.

Должно быть, я решил, что есть смысл "выколотить таракана", чтобы проверить реакцию возбужденного мозга на вопросы о воспоминаниях, рассказанных Никитой. А может, мысль моя была иной - не помню. Как бы то ни было, я провел блокаду, усилил напряжение, вывел аппаратуру в рабочий режим, стерилизовал иглу - в общем, завершил стандартную процедуру и сделал укол.

Обычная реакция реципиента - расширение зрачков, будто волновой пакет распространяется через глаза, и конвульсивные подергивания пальцев, продолжающиеся две-три секунды. Организм возвращался к норме очень быстро, энцефалограмма не показывала никакого последействия, а на осциллограмме оставались столь сложные кривые, что понять этот всплеск мозгового излучения удавалось лишь на несколько процентов, которые затем и становились содержанием отчетов.

Сначала Никита отреагировал так же, как обычно, - зрачки расширились, а пальцы сжались. В следующую секунду...

Следующую секунду я и сейчас помнил так, будто она тянулась двадцатилетней подсознательной лентой, магнитофонной записью, повторявшей себя в себе самой и не желавшей сама с собой расставаться.

Никита, смотревший прямо перед собой, неожиданно повернул голову, и наши взгляды встретились. Мне показалось, что в черных круглых оконцах зрачков что-то происходило, какое-то движение, чьи-то тени, и какой-то мерцавший все быстрее и быстрее свет, привлекавший к себе, как привлекает маяк.

Я что-то сказал - не помню что. Никита улыбнулся - не своей улыбкой, он был не в состоянии улыбаться так искренне и открыто.

А потом...

Потом я увидел ее. Сначала взгляд и улыбку - будто Чеширский кот говорил мне: "Неважно куда идти, все равно куда-нибудь да придешь". И повторил: "Дорога, полная надежд..."

Из улыбки и взгляда возникло лицо - проявилось, как фотография: сначала блеклая краснота губ и голубизна глаз, а потом странный овал, и вот уже девушка смотрела на меня, чуть склонив голову, и руки были протянуты вперед, тонкие пальцы почти касались моей головы, я инстинктивно дернулся, и картинка задрожала, а потом сфокусировалась опять, девушка стояла передо мной - и я знал, что никогда не смогу полюбить никого другого. Не потому, что не видел прежде такой красоты, я не думал о том, что девушка красива. И не потому, что девушка смотрела на меня так, как не смотрела никакая из моих подруг. Со всей очевидностью аксиомы и твердостью рожденного в вулканическом аду природного алмаза я понял, что вижу половину собственной души, ту, что была отторгнута от меня при рождении, как это происходит со всеми душами, вынужденными потом всю сознательную жизнь искать себя-второго.

Девушка перестала улыбаться, теперь она смотрела печально, и мне стало страшно, как никогда в жизни, - я понял, что, найдя друг друга, мы сейчас расстанемся вновь. Может быть, навсегда. Скорее всего - навсегда.

Я сделал шаг и протянул руку, чтобы коснуться ее пальцев. Я что-то сказал и что-то услышал в ответ. Но время откровения закончилось, девушка то ли смутилась, то ли ощутила чье-то чужое присутствие, а на самом деле - если говорить терминами физики - волновой пакет, сгусток электромагнитного излучения, миновал центры моего восприятия и впечатался в блок памяти фиксирующей системы, связанной с большим компьютером, большим, конечно, по тем временам, а по нынешним - так просто дорогой игрушкой, не способной удержать столько информации, сколько было необходимо хотя бы для повторного восприятия явления, не говоря уж о понимании его сути.

Девушка исчезла, оставив ощущение счастья, такое острое, что, когда бедняга Никита, постанывая от боли, начал отлеплять от висков датчики, я не сразу пришел в себя - ведь это означало из светлого мира, где я был самодостаточен, где мой путь был завершен, а все жизненные цели достигнуты, вернуться в мир душевной пустоты и несоответствия мыслей поступкам, а желаний - возможностям. Когда я все-таки заставил себя немалым усилием воли осознать происходившее, Никита уже стоял с обрывками проводов в руках и говорил монотонным голосом:

- Больно... Больно... Больно...

Я думал, он станет сопротивляться. Нет - Никита позволил уложить себя на кушетку, я дал ему выпить ту гадость, которую мы обычно давали слишком возбудившимся во время записи реципиентам, и он затих, глядя в потолок бессмысленным взглядом, а потом закрыл глаза и, казалось, заснул. Я подобрал провода, отключил аппаратуру, проверив предварительно, полностью ли зафиксирован волновой пакет, и сел в ногах у Никиты - не потому, что жалел парня, просто у меня неожиданно начали подгибаться ноги, а тело сотряс озноб, будто температура в комнате упала до арктической.

Девушка... Господи... Я не знал, как ее звали, не знал, как это видение было связано с волновым пакетом, излученным мозгом Никиты Росина, человека, не имевшего со мной решительно никаких родственных или иных связей. Не знал, существует ли эта девушка на самом деле, или я видел отраженное в чужих зрачках собственное подсознательное представление о счастье.

Я попытался вызвать в памяти ее лицо и понял, что, увидев еще раз, непременно узнаю - среди тысяч, среди миллионов, среди всех жителей планеты, - но представить, будто она улыбается мне сейчас, я не мог. Было ли это лицо широким или узким? Смуглым или светлым? Какой могла быть моя вторая половина? Родственная душа, отделенная от меня и желавшая соединиться вновь?

- Ч-черт, - сказал Никита, тяжело поднявшись. - Ты сегодня того... Будто из меня кусок мяса выдрал. Это не таракан, это целый бык. Совесть у тебя есть?

Не помню, что я ответил. Нужно было заполнить бланк, чтобы Никита мог получить деньги за сегодняшний опыт, и я, видимо, это сделал, потому что впоследствии никто не говорил, что я нарушил какие-то правила. Никита ушел, а я...

Я тоже ушел - немного позднее. Работать в тот день я не мог. Что-то происходило со мной - ощущение было таким, будто я поднимался и опускался на невысокой волне, а в глубине что-то рождалось, стремилось к поверхности и застывало. Потом это прошло, и даже больше - на какое-то время воспоминание о случившемся исчезло из памяти. Была физическая усталость, будто я не опыт проводил в тот день, а шпалы таскал, причем бессмысленно, как Сизиф - я переносил их в одно место, а они вдруг оказывались на прежнем. Помню, я вернулся домой в полном отупении и весь вечер смотрел телевизор - это было занятие, которое я в те времена ненавидел, считая пустой тратой времени. Что происходило днем? Я не помнил. Опыт? Да, наверное. Кто был реципиентом? Кажется, Никита, но это я уже помнил неточно. Что происходило? Да ничего! Сначала я хотел вспомнить, потом забыл о своем желании.

Придя на следующий день в институт, я, конечно, обнаружил и протокол эксперимента с Никитой, и запись в памяти компьютера, восстановил в памяти основные детали - о девушке не вспомнил, поскольку эта сторона случившегося не была зафиксирована. Но рассказ Росина о всплывших воспоминаниях, в которых он видел себя дружинником у князя Владимира, был записан слово в слово, и я, естественно, рассказал обо всем Дмитрию Алексеевичу.

Считая себя честным ученым, Артюхин вызвал Росина (пришлось ему платить по двойному тарифу за работу вне графика), и опыт был повторен в присутствии шефа - все вчерашние параметры мы воспроизвели со всей возможной для нашей аппаратуры скрупулезностью. Результат оказался нулевым - точнее, мы "выбили пару тараканов", абсолютно обычных, но ничего похожего ни на дружину Владимира, ни на иные подсознательные ассоциации, ни, тем более, на... на что? О девушке я в тот момент не помнил напрочь.

- Извини, Никита, что потревожили, - сказал шеф, снимая с Росина датчики. - У Лени возникла идея, нужно было проверить.

- Насчет того, что я рассказывал? - с любопытством спросил Никита.

- Примерно, - уклончиво отозвался Артюхин.

Когда мы остались вдвоем, шеф произнес запомнившуюся мне фразу о том, что ученый не должен поддаваться эмоциям и принимать на веру все, что рассказывают реципиенты, височные доли которых во время тестирования находятся в состоянии... В общем, не бери в голову, Веня, твое дело - фиксировать. И не нужно нам вешать на себя еще одну тему, своей хватает.

К вечеру я обнаружил, что запись вчерашнего эксперимента стерта - и не по приказу шефа, насколько мне удалось выяснить: просто на бобине не оказалось чернильной метки, какую мы всегда ставили по окончании опыта, и Максим Струве, оператор машинного зала, полагая, что лента пуста, перетащил ее на другой блок, где оказалась сбойная память. ЭВМ у нас тогда были еще те, новые компьютеры поставили уже после моего отъезда... В общем, как это обычно бывает, - никто не виноват, но сделанного не восстановить. Будь у нас машина поприличнее - из новых, какие поставляли военным, этого не случилось бы, но в институте стояла старая, застойных еще времен, М-220, сгинувший мамонт советского компьютерного рассвета...


Глава четвертая


Листы, лежавшие передо мной на пульте компьютера, я исписал года два спустя, когда уже не работал в институте, а Ася, моя первая жена, как она выразилась, "втюхалась в другого", и мне, как человеку чувствительному и понимавшему чьи угодно чувства, кроме собственных, пришлось уйти из дома, снять комнату на другом конце Москвы и жить уединенно, потому что я в те месяцы не мог видеть никого из своего бывшего окружения. Хорошо, что с Асей у нас не было детей - впрочем, в последние месяцы у нас с Асей вообще ничего не было, и детей, естественно, тоже.

Наверное, давно нужно было перенести текст с бумаги в компьютерный файл, но у меня почему-то руки не доходили, и листы лежали на дне чемодана, корчась от времени и, должно быть, изнывая от желания оказаться полезными. Сколько я написал всякой ерунды за последние годы! Мегабайты текста. И не нашел минуты (а прежде всего - желания) перепечатать несколько листов, самых для меня на самом деле важных.

Нет, я хитрил с самим собой, а это, пожалуй, последняя стадия лицемерия - дальше некуда. На самом деле я боялся. Я даже на бумагу боялся занести свои мысли и расчеты - в тот день что-то нашло на меня, озарение свыше или наоборот, дьявольское вдохновение, я сказал себе: "Будь что будет!" и написал за несколько минут довольно бессвязный текст с формулами, большая часть которых ниоткуда не следовала и ни о чем никому, кроме меня, не сказала бы. Написал, посмотрел написанное и тогда же, свернув листки вчетверо, спрятал куда-то... Куда? Странно, что я этого не помнил - потом, перед отъездом в Израиль я ведь откуда-то доставал эти записи, чтобы запрятать их до лучших времен в подкладке чемодана, будто наркотик, который нужно было скрыть от бдительного ока таможенника. Любопытно, что он сказал бы, тот толстяк с мрачным взглядом, если бы понял по выражению моего лица, что я вывожу из страны один из главных ее секретов, и начал бы разбираться со мной по-настоящему, и вспорол подкладку, и вытащил листы, и увидел... Наверняка решил бы, что это секретный код. Может, меня не выпустили бы вообще? Посадили в тюрьму?

Чушь. Никто не мог обнаружить то, что ни для кого не было предназначено. В этом я был уверен тогда, в этом был уверен и сейчас. Но переписывать текст в файл мне до сих пор в голову не приходило. Потому что...

Потому что не было сигнала. Потому что я ждал. Потому что, даже не думая ни о чем подобном, я знал - момент настанет.

Я вгляделся в первые строки документа, и пальцы быстро застучали по клавишам.


* * *

О своей работе в институте я когда-нибудь напишу роман. Или лучше мемуар - абсолютно правдивую историю о том, как в перестроечные годы в Советском Союзе ученые - физики и биологи - работали над проблемой зомбирования населения. Об этом писали многие, писали хорошо, писали иногда правдиво, но, читая, как некий полковник Холодов заставлял с помощью приборов огромную аудиторию в течение трех минут беспрерывно аплодировать генсеку, я смеялся от всей души, понимая, что все эти опусы сочинялись в пресс-службе госбезопасности - для отвода глаз. С одной стороны, чтобы народ не думал, что в органах лопухи сидят и ничего в науках не понимают, а с другой - чтобы никто толком не знал, чем на самом деле занимались в секретных лабораториях вроде нашей. А может, все это сочинялось даже не для нашего обывателя, привыкшего не верить правде, но принимать на веру любую придуманную на потребу байку. Может, на самом деле опусы эти были рассчитаны на то, что читать их будут в восточноевропейском отделе ЦРУ, где опытные аналитики попытаются отделить зерна от плевел и сделают вывод: да, русские действительно создали прибор для зомбирования собственного населения, тщательно это скрывают, но все равно истина просачивается.

На самом деле... На самом деле после того, как у Никиты выдавили сто сорок седьмого таракана (я на опыте не присутствовал, и потому этот эпизод в мой мемуар не войдет), бедный парень встал с кресла, потер, говорят, нос (деталь, абсолютно не имевшая значения, но повторенная почему-то всеми рассказчиками) и с неожиданным воплем: "Родимый, на кого ты нас покидаешь?!" бросился на закрытую стеклянную дверь, распорол себе осколками руки, шею и лицо, перерезанной оказалась сонная артерия, и Никита умер от потери крови по дороге в больницу. Я узнал об этом даже раньше врачей, возившихся с ним в приемном покое.

В тот день я сидел в своем закутке и писал отчет. Что-то тривиальное и не запомнившееся ни единым словом. Переворачивая страницу, я неожиданно ощутил острый укол в сердце, в пальцах возникла неодолимая тяжесть, ладони опустились на стол, ручка покатилась, и я проследил взглядом, как она упала на пол. Там, где она коснулась пятнистого линолеума, возникло лицо Никиты - почему-то в старинном шлеме с металлической стрелкой на носу, - смотревшее на меня пристальным взглядом. Губы шевелились, и я прочел, будто всю жизнь только и занимался, что читал по губам: "Веня, прости... Ухожу... Ты только ее не потеряй, хорошо?"

- Кого? - вскричал я то ли вслух, то ли мысленно.

"Ее, - сказали губы Никиты. - Свою половину"...

И все. Будто телевизор выключили. Я поднял ручку и положил перед собой. Пальцы дрожали. Я знал, что Росин ушел. Когда ко мне в закуток заглянул Шурик Рахманов - он в тот день работал на пульте и одним из первых прибежал на дикие вопли дежурного оператора - и сказал, что с Никитой случилось несчастье, я едва удержался от того, чтобы сказать: "Знаю, он умер, верно?"

В тот момент, как я потом вычислил, Никита был еще жив. Ушел он минут десять спустя, но дрожь в пальцах исчезла лишь через полтора часа - должно быть, столько в его теле еще теплилась если не жизнь, то остаточные процессы, связанные с умиранием клеток.

Я думал, что смерть реципиента во время опыта заставит руководство пересмотреть хотя бы правила техники безопасности и отбора испытуемых. Ничуть не бывало. На следующий день, когда я пришел на работу, стекло было уже вставлено, а коврики, лежавшие перед дверью, то ли отмыли от крови, то ли заменили - никаких следов вчерашнего происшествия, будто преступник все за собой убрал, чтобы дотошные следователи остались с носом.

Какие следователи? Не было проведено даже краткого дознания. В городе - я сам слышал! - ходили слухи, будто Никита Росин с перепою решил пробить лбом стеклянную дверь. В тот день он был трезв - к экспериментам на пьяную голову не допускали.

Если бы я когда-нибудь взялся писать мемуар о том времени, то рассказал бы, как мой дорогой шеф Дмитрий Алексеевич Артюхин сказал мне на третий день после похорон Никиты: "Любопытно, что он всем болтал о дружине князя Владимира. Такое впечатление, будто мы действительно имели дело с наследственной памятью". "Значит, он говорил это не только мне и вам? - вскипел я. - Почему не проверили? Есть методика!" "Не у нас, - прервал меня Артюхин. - И откуда вы вообще знаете о том, что такая методика существует?"

Пришлось мне заткнуться - не мог же я сказать, что читал отчет восьмой лаборатории и говорил кое о чем с Сергеем Шлемовским, работавшим в последней комнате по коридору. Как ни обеспечивай секретность, как ни закрывай друг от друга двери, окна и даже мысли, но, если работаешь в одном здании и даже в одном коридоре, поневоле что-то слышишь, что-то замечаешь, что-то попадается на глаза, а сопоставлять мы умели - как-никак, образование у всех было более чем высшее.

"Но попробовать мы ведь могли", - неуверенно сказал я, и шеф правильно понял причину моего замешательства. "У нас своя тема, - заявил Дмитрий Алексеевич, - ею и нужно заниматься. Вы закончили отчет, Вениамин Самойлович?"

"Да", - сказал я, поняв, что истина, какой бы она ни была, никому здесь не интересна.

На похороны Никиты я не пошел. Почему-то мне казалось, что именно в тот день я должен быть на рабочем месте. Я понимал, что поступаю нехорошо, многие поехали на кладбище, институт выделил два автобуса, Никита был человеком известным, ходил к нам каждую неделю, как на работу. Но меня ноги принесли в лабораторию, я не очень-то и сопротивлялся, не любил и сейчас не люблю кладбищ, могильные плиты и слова, которые принято говорить над гробом.

"Ты только ее не потеряй, хорошо?"...

То, что со мной происходило на протяжении последовавших за смертью Никиты лет, представлялось цепью случайных, не связанных друг с другом событий. Я не всегда сознавал причины того или иного собственного поступка, но разве каждый человек не совершает в жизни такого, что потом не в состоянии объяснить с помощью логики и здравого смысла? Разве моя жена Ася могла объяснить хотя бы себе, почему "втюхалась" в Эдика Михлина, личность заурядную настолько, что мои не очень большие таланты выглядели на его фоне гениальностью Эйнштейна?

В восемьдесят девятом мне предложили новую должность - из мэнээсов в старшие инженеры в восемнадцатую лабораторию. Повышение зарплаты на сорок рублей плюс премии, которых в нашей лаборатории никогда не было. И работа, как мне намекнули в первом отделе, более интересная. Почему я отказался? Этого даже мой шеф не понял. Кажется, он был бы рад от меня избавиться. Может, своим присутствием я напоминал ему об отказе поработать с наследственной памятью Никиты. Может, если бы мы с этой памятью поработали, Никита остался бы жить - это не было логическим заключением, такое же интуитивное впечатление, абсолютно бездоказательное, но я был в нем уверен и полагал, что Артюхин ощущал то же самое и потому не мог видеть каждый день мою физиономию. Как иначе было объяснить, что шеф ни разу после того случая не ставил меня в один экспериментальный день с собой?

Впрочем, у него могли быть совсем иные соображения. Отказавшись, я сам внес свое имя в черный список. Это было неписанное правило, выполнявшееся всегда - я не слышал, чтобы кадровики хотя бы раз нарушили традицию. За твоим работами следят те, кому по должности положено наблюдать за профессиональным ростом сотрудников, и, когда там находят, что человек готов к переходу на новую, более высокую ступень, ему этот переход и предлагают. Если сотрудник отказывается, значит, в нем ошиблись, где-то что-то неправильно просчитали, чего-то не учли - следовательно, и в дальнейшем возможны неучитываемые неожиданности. Им это надо? Не надо. Вот пусть и сидит теперь до пенсии на старом рабочем месте - все равно ничего более путного из этого сотрудника уже не получится.

Я знал несколько таких случаев. Алексей, старший лаборант из второй лаборатории, когда-то (еще в шестидесятых, когда институт только начал работать!) не захотел занять должность научного сотрудника - у него то ли отец в то время болел, то ли жена рожала, точно никто уже не помнил. С тех пор бедняга и сидел на том же месте - похоже, ему даже стул не заменили, зачем переводить мебель на бесперспективного работника? После тех дней много воды утекло, Алексей давно осознал свою ошибку, каждый год в декабре, когда в дирекции обсуждали кадровый вопрос в связи с годовым планом, писал слезные просьбы о повышении если не в должности, то хотя бы в тарифной сетке окладов. Никакого эффекта! Ему даже не объясняли причин - сам, мол, должен понимать, правило, хоть и неписанное, но твердое, как скала.

Дмитрий Алексеевич меня не понял, но после моего отказа начал эксплуатировать по-черному. Действительно - буду жаловаться, так вообще выгонят, раз уж попал в список отказников. К тому же, человек молодой, разведенный (Ася к тому времени ушла к своему Эдику), физически здоровый. Вот Дмитрий Алексеевич и ставил меня в ночные смены втрое чаще, чем остальных сотрудников - сам, кстати, после девяти вечера никогда в институте не появлялся.

В ночь обычно проводили самые безнадежные эксперименты, требовавшие длительного времени обработки. По ночам вычислительные машины института были загружены, понятное дело, меньше, чем днем, и можно было переключить на работу в режиме сети все наши восемь "Стрел", М-400, да еще самую ценную - американскую супер (по тем временам) модель, даже название которой держалось в секрете, мы называли эту машину "Роней" по созвучию с именем тогдашнего президента Соединенных Штатов.

Чтобы не заставлять реципиентов являться по ночам (плати им потом по двойным расценкам!), использовали менто- и осциллограммы, записанные в дневных сеансах. Не знаю, что именно считали мои коллеги в других лабораториях, но я лично по ночам, распивая кофе, просчитывал резонансные восприятия на вторичные эффекты бифокальных рецепторных воздействий. За непонятным для непосвященного названием скрывались попытки разобраться в том, как реагирует человеческий мозг на очень слабые модулированные сигналы сверхнизких и сверхвысоких частот.

Во время каждого опыта - с Никитой в том числе - на мозг подавался СВЧ-сигнал такой интенсивности, чтобы реакция организма оказалась оптимальной. Иными словами, нужно было заставить человека по сигналу совершить определенное действие. В народе это называли зомбированием, но мы этим термином не пользовались. Иногда эксперимент удавался, и тогда частоту сигнала фиксировали вместе с порожденным действием. Но на сильное постоянное воздействие обычно накладывался слабый сложно модулированный сигнал - вариаций было бесконечное множество, потому и просчет результатов отнимал столько времени. Реакции мозга оказывались мало заметными, но считалось, что именно они позволят в свое время составить точную ментальную карту поступков и реакций второго порядка.

В общем, это была работа для будущего: когда-нибудь возникнет необходимость управлять не только основными инстинктами - любовью, ненавистью, половым чувством, сном, бодрствованием, жаждой и голодом, - но и более тонкими человеческими качествами. Способностью, например, обижаться на какое-то конкретное действие. Способностью обидеться настолько, чтобы немедленно дать обидчику в зубы или вообще убить. Он тебе, допустим, наступил на ногу (ненароком, скорее всего) и не извинился. А в твоем мозгу это действие закодировано, и реакция задана. Все, ты уже собой не владеешь. Можешь - нет, не можешь, а должен! - убить обидчика на месте.

Это, конечно, тривиальный пример, вторичные реакции могли быть самыми разнообразными. В нынешних лабораториях (наверняка они существуют, не закрыли же эту область науки, на самом деле!) все это, скорее всего, уже просчитано, спектр составлен, и зомбировать любого человека со стандартными реакциями профессионалу ничего не стоит. А в те годы исследования только начинались, быстродействие компьютеров (мы называли их "машинами") оставляло желать лучшего, и нужно было потратить три-четыре ночи, чтобы просчитать самый элементарный вторичный эффект - допустим, программу, при которой реципиент совершает двигательный акт агрессивного характера в ответ на вербальный раздражитель определенного типа. В общем, ты говоришь человеку: "Дорогой, сегодня будет снег!", а он в ответ (сам того не желая!) дает тебе оплеуху.

Все это только на первый взгляд выглядело невинно. Мы-то прекрасно понимали, чем занимаемся. Скажу больше: каждый в душе боялся, что первыми зомби, когда основные реакции будут, наконец, просчитаны, окажемся мы сами. А может, мы уже были зомби и поступали не так, как хотели, а так, как нам указывали те, кто имел на то полномочия?

Может, я отказался от повышения, потому что мне так было приказано? А Дмитрий Алексеевич удивился моему решению, потому что сам зомбирован не был и не знал, что я подвергся влиянию?

В ту ночь, сидя перед пультом "Стрелы", я совершенно серьезно размышлял на эту тему. Помню, как сварил кофе (Игорь, инженер из нашей лаборатории, достал в магазине на Кировской замечательный бразильский кофе в зернах и выдавал нам чуть ли не под расписку за определенные мелкие услуги). Запах был таким, что я понял в тот момент, как себя чувствуют люди, накурившиеся легкого наркотика. Может, мои ощущения ничего общего с ощущениями наркомана и не имели, я только хочу сказать, что это было удивительное чувство легкости, душевного подъема, мне казалось, что если бы в комнате было достаточно места для разбега, я мог бы и взлететь. Потом, конечно, упадешь, но в первые мгновения...

И тут меня повело. Сознание будто раздвоилось - очень неприятное ощущение, особенно после недавней эйфории. Будто есть ты и не-ты. Ты сидишь за пультом и следишь за режимом расчета, руки на клавишах, ноги вытянуты, потому что в коленках ломит перед завтрашним дождем. А не-ты в то же время левой рукой достаешь чистый лист из блокнота, правой нашариваешь ручку, закатившуюся в ложбинку на пульте, кладешь бумагу перед собой и...

Когда ощущаешь две правые руки, писать очень трудно. Мне показалось, будто я стал тюбиком, и кто-то очень сильный, надавливая мне на виски, выжимал из меня слово за словом. Слова, подобно вязкой пасте, падали на бумагу, а ручкой я их всего лишь размазывал и делал видимыми. Когда все закончилось, я думал, что сейчас упаду под пульт - дрожали ноги, а руки налились свинцом, и я не мог их поднять, чтобы утереть выступивший на лбу пот. О том, чтобы прочитать текст, написанный мной самим, и речи не было. Текста я просто не видел - только клавиши на пульте и гипнотизировавшее перемигивание огоньков.

Через какое-то время я вновь почувствовал себя человеком - то есть существом, способным адекватно и разумно реагировать на внешние раздражители. Первым желанием было, прошу прощения, выйти в туалет, что я и сделал. Вернулся будто заново рожденный - впервые испытав состояние, замечательно описанное в одном из рассказов Фазиля Искандера: там главного героя целый день угощают ароматным чаем и сочными арбузами, а он, бедолага, стесняется сказать, что ему необходимо посетить место, куда и цари пешком ходят. Но когда ему это, наконец, удается... Ничто не может сравниться с блаженным ощущением опустошенности. Могу засвидетельствовать - так оно и есть.

Как бы то ни было, вернувшись на свое рабочее место, я увидел исписанный лист и прочитал текст, с трудом разбирая почерк, - линии с завитушками и специфическим наклоном влево. Я так не писал и даже близко воспроизвести этот почерк не мог - много раз потом пытался это сделать, но обязательно ошибался в какой-нибудь мелкой, но существенной детали.

В общем, я был уверен, что писал не я. Писал кто-то другой, водил моей рукой, как я, в свою очередь, - шариковой ручкой производства завода "Союз". Самым удивительным (это, впрочем, я осознал позднее) было то, что, работая в лаборатории уже достаточное количество лет и интересуясь соответствующей литературой, я прекрасно знал о существовании так называемого автоматического письма, но в тот момент мне и в голову не пришло, что со мной произошло именно это явление. Все полученные прежде знания будто испарились из памяти. А что осталось? Ничего - только удивление, немой восторг и желание, чтобы написанное сбылось.

"Ты должен принимать происходящее таким, каково оно на самом деле. Ты все знаешь, но не понимаешь, и это нормально. Твоя вторая половина, твоя родственная душа придет к тебе, когда настанет время. Ты ее видел. Ты ее ощутил. Но не будь самонадеян и всеправден - ты еще не готов жить по мере и по абрису. Не понимаешь сложности и будущности. Жди, и силы, более трудные, чем кажущиеся, войдут в сопричастие. Не сумеешь отступить от назначенного. Все сбудется, но нужно время. Работай и пребудет с тобой"...

- Делай и воздастся тебе, - помню, я произнес эту фразу вслух и провел по листу ладонью, будто надеялся, что написанное сотрется, как от движения ластика.

Ничего не изменилось, мне даже показалось, что текст определился еще более четко.

То, что писал не я, было совершенно очевидно. Я не знал слова "всеправден". По-моему, такого слова не существовало в русском языке. И я не понимал, что значит "жить по абрису" - я никогда не написал бы этого.

Зазвонил внутренний телефон, и я долго не мог сосредоточиться, чтобы поднять трубку.

- Заснул? - это был голос Бориса Заречного, дежурного оператора, он сидел в машинном зале этажом выше и координировал работу всех пяти электронных вычислительных устройств. - Меньше пей Игорева кофе, от него в сон клонит.

- Я не сплю, - пробормотал я.

- Конечно, - с готовностью согласился Борис. - Я чего звоню? Через три минуты отключу "Роню", у нее полетел блок, нужно менять. Управишься с остальными или закончишь на сегодня?

Я посмотрел на часы: половина четвертого. Куда я в такое время? Все равно коротать до первых автобусов.

- Ладно, - сказал я, не узнавая собственного голоса. - Поработаю на наших.

- Сговорились, - буркнул Борис и отключил связь.

Я остался наедине с собой. Нет, не так. На самом деле нас уже было двое, я это знал, как знал и то, что встретить свою вторую половину мне доведется еще очень нескоро...


Глава пятая


Когда телефон выключен, судьба обычно ломится в дверь. Или в окно - но для этого нужны совсем особые причины, которые в моем случае, видимо, еще не возникли. В дверь звонили настойчиво, не отрывая пальца от кнопки звонка. Я сложил листы в стопочку, посмотрел вокруг в поисках места, куда бы спрятать их от назойливого взгляда, и не нашел ничего лучшего, чем подсунуть под пульт компьютера, откуда, конечно, были видны края, но не просматривался текст - если бы я оставил листы на самом виду, они не могли бы вызвать большего любопытства.

Звонок требовал, звал, поднимал с места, и я поспешил к двери - в отличие от большинства израильских квартир, где с улицы входишь прямо в большую комнату-салон, распахнутую для гостей, званых и не очень, как театральная сцена после поднятия занавеса, - у меня была маленькая прихожая, закуток, где вдвоем было трудно разминуться. Входя в квартиру, человек упирался в стену, а точнее - в висевшее напротив двери зеркало. Многие пугались, когда, открыв дверь, встречали собственный изумленный взгляд, отраженный в стекле. Тот, кто приходил во второй раз, по-моему, закрывал глаза, чтобы избежать неприятного ощущения. Постоянные посетители - Лика, к примеру, - войдя, надевали маску равнодушия и демонстративно не обращали на зеркало внимания. Лика даже причесываться предпочитала, войдя в салон и достав из сумочки собственное маленькое зеркальце.

- Кто? - спросил я, перекрикивая звон, гундосый, как звук корабельной рынды в тумане.

Звон прекратился, и голос Рафика сказал:

- Посмотри в глазок, увидишь.

Резонное замечание. Мне почему-то не нравилось смотреть на посетителей в дверной глазок - ощущение было таким, будто подглядываешь в замочную скважину, совершая действие, возможно, необходимое, но очень уязвимое с моральной точки зрения. Наверно, это была привычка - в двери моей старой квартиры глазка не было отродясь.

Прикладываться к холодному стеклу я не стал - соседа с первого этажа легко было узнать по голосу. Наверно, на моем лице была написана откровенная досада - что за необходимость трезвонить в то время, когда я обычно работаю, и Рафик об этом прекрасно знал? Сосед заговорил быстро, упреждая мои недовольные реплики:

- Слушай, звоню-звоню, ты спал, что ли?

Рафик приехал с Кавказа, и обычно я с удовольствием слушал его речи, намеренно приправленные акцентом.

- Нет, не спал, - пробормотал я.

- Извини, если помешал, - Рафик даже и попытки не сделал войти в квартиру, понимая, что это бессмысленно - я стоял перед дверью, и, чтобы войти, меня нужно было аккуратно отодвинуть в сторону. - Дело такое, что... Помощь нужна, понимаешь?

- Что-нибудь с Лаурой? - спросил я, чтобы заставить Рафика говорить конкретно. Лаурой звали его жену, страдавшую астмой. Впрочем, обычно во время приступов Рафик обращался не ко мне, а в "скорую", понимая, что не журналист нужен в таких случаях, а врач.

- С Лаурой? - недоуменно переспросил Рафик. - Нет, с чего ты взял? Слава Богу, с Лаурой все в порядке. Слушай, ты что, телефон выключил, да? Она мне звонит, говорит, у тебя никто не подходит, а ей срочно, потому что днем улетать...

- Кому срочно? - я ничего не понимал. На мгновение подумалось, что это Лика не смогла ко мне пробиться и зачем-то начала напрягать соседа, которого, вообще говоря, недолюбливала по причинам, о которых обычно говорят: "человек не моего круга". Но Лика никуда не улетала...

- Дорогой, откуда мне знать? - развел руками Рафик. - Говорит, срочно. Говорит, не могли бы вы пойти и посмотреть. Может, говорит, он телефон отключил. Голос приятный.

Последние слова Рафик произнес с мечтательной улыбкой, из чего следовало, что точно звонила не Лика - их неприязнь была взаимной.

- Ничего не понимаю, - пробормотал я и принял, наконец, решение. - Скажи ей, чтобы перезвонила ко мне, а я включу телефон. Если так срочно...

Мое осуждение относилось к обоим - и к неизвестной женщине, и к Рафику. Сосед повернулся и медленно начал спускаться на свой этаж, будто ждал, что я остановлю его и скажу что-нибудь вроде: "А, вспомнил, это, наверно, Соня из редакции!"

Я прикрыл дверь и вернулся в салон. Почему-то, прежде чем включить телефон, достал подсунутые под клавиатуру листы и прикрепил их к пюпитру, где они стали похожи на повисшие в безветренную погоду флаги.

Телефон зазвонил почти сразу после того, как я сунул провод в разъем.

- Слушаю, - сказал я в трубку максимально недовольным тоном.

Две-три секунды продолжалось молчание, будто абонент на другом конце провода эмоционально впитывал единственное произнесенное мной слово, пытаясь определить - тот ли я человек, или произошла ошибка.

- Это я, - произнес низкий женский голос, знакомый мне настолько, что я не мог его узнать, как не узнаешь иногда собственное отражение в зеркале. - Наверно, я помешала, но самолет у меня в три часа, и я боялась не успеть...

- Не успеть... - повторил я, сжав трубку так, что у меня заныли пальцы.

Это был голос женщины из моего сегодняшнего сна. Я, наконец, узнал его, потому что, по сути, это был мой собственный голос, измененный присутствием обертонов, придававших произнесенной фразе глубину и многосложность.

- Где вы? - спросил я, хотя правильнее было для начала спросить: кто вы?

Женщина ответила без запинки, будто ожидала именно такого вопроса:

- Тель-Авив, улица Соколов, дом шестнадцать, квартира восемь, второй этаж налево.

И добавила после мгновенной паузы:

- Но через полтора часа мне выезжать, Игорь приедет за мной на машине.

Меня неприятно кольнуло под ложечкой. Игорь? Какой еще Игорь? Не должно быть у нее никакого Игоря. Разве ночью, когда я ее увидел, с ней рядом был другой мужчина?

- Тель-Авив, - повторил я. - Полтора часа.

И осознав безнадежность ситуации, воскликнул:

- Я не успею! Мне до Тель-Авива ехать два с половиной часа! И еще автобуса ждать! И от автостанции до улицы Соколов! Это займет четыре часа - не меньше!

На этот раз пауза продолжалась, кажется, половину вечности. Во всяком случае, я успел продумать все возможные и невозможные варианты, включая попытку угона вертолета с расположенной в километре от города военной базы.

- Это ужасно, - сказала она. - Это просто ужасно.

Нужно было решать, и я сказал:

- Еду в аэропорт. Если рейс в три, то посадка еще не закончится. Да... куда вы летите?

- В Москву, - быстро сказала она. - Самолет компании "Трансаэро".

- Ждите меня! - крикнул я в трубку. - Не улетайте без меня! Не улетайте!

Я положил трубку и заметался, ощутив мгновенный приступ паники. Где коричневые брюки? Почему не висит на спинке стула рубашка? И вообще... Я не спросил ее имени. Я не знал, как она выглядит и во что будет одета. Я не знал о ней ровно ничего - как я узнаю эту женщину в толчее аэровокзала?

Господи, как я туп! Умея логично и правильно рассуждать о сложных проблемах в десятках написанных мной статей, почему я становился беспомощен, едва сталкивался с простой житейской ситуацией?

Коричневые брюки, в которых я обычно ездил в редакцию, обнаружились на веревке, протянутой поперек технического балкончика. Просунув одну ногу в штанину, я заковылял к телефону, потому что только теперь (Господи, как я туп!) вспомнил о простом способе, позволявшем опять услышать ее голос. Подняв трубку, я нажал на кнопку с изображением звездочки, потом набрал 42 - команду возврата разговора: автоматическая служба телефонной компании должна была соединить меня с абонентом, только что набиравшим мой номер. Я пользовался этой услугой тысячи раз, почему сейчас этот способ не сразу пришел мне в голову?

Жесткий мужской голос сказал на иврите:

- Здравствуйте, это телефонная компания "Безек". Номер, по которому возвращается разговор, вне возможности соединения. Здравствуйте, это телефонная компания "Безек". Номер, по которому...

Я бросил трубку и прошипел от досады:

- Чтоб тебе никогда не закончить фразу...

Проклятие было, конечно, странным, но в тот момент я вообще соображал плохо, а точнее - не соображал вообще. Иначе почему, осознав себя, в конце концов, на остановке тель-авивского автобуса, я обнаружил, что, надев коричневые брюки, так и остался в линялой домашней рубахе? И почему, прихватив с собой листы со старыми записками, я положил их не в портфель, с которым обычно ездил в редакцию, а в дорожную сумку, где они непременно сомнутся?

Возвращаться было поздно и бессмысленно, из-за угла показался одиннадцатичасовой автобус, водитель затормозил и открыл мне дверь - на остановке я был один, и мой вид, должно быть, производил неадекватное впечатление. Во всяком случае, водитель подождал, пока я опустился на сидение у окна в середине салона, и только после этого рванул с места.

Дорогу я помнил плохо. Автобус был полупустым, неурочное время, водитель, похоже, торопился по своим делам - иначе почему он даже не сделал обычного десятиминутного привала около закусочной на перекрестке Гиват-Ольга? Я смотрел в окно, но взгляд мой был обращен на самом деле вглубь себя, и видел я не мелькавшие, будто в мультипликационном фильме, белые коттеджи, зеленые квадраты плантаций и голубые плакаты, рассекавшие пространство перед автобусом. Впрочем, и прошлое мелькало так же хаотично, мысли перескакивали с первого моего опыта автоматического письма к дню, когда я ушел из института, потом почему-то вспоминалось, как я принял Сашеньку за женщину моей мечты, а что из этого вышло, вспоминалось с трудом, хотя я, как мне казалось, прилагал к этому немало усилий.

Автобус проехал под мостом (мы уже мчались по Тель-Авиву, влившись в поток движения по шоссе Аялон). Мгновенная смена света и тьмы, и возвращение к свету будто что-то включили в моем сознании: я увидел себя за кухонным столом, я смотрел на себя со стороны и осуждал, потому что именно в тот день порвал с Сашенькой, ни в чем не повинной и пострадавшей, по сути, за мои научные убеждения, к которым бедная женщина не имела никакого отношения.

Мы сидели в кафе, Саша ковыряла ложечкой в вазочке с мороженым и бросала на меня быстрые взгляды - она понимала, конечно, что все уже кончено, это можно было прочесть по моему лицу, но все-таки надеялась на то, что женская интуиция ее подводит - как подвела однажды, но в тот раз я пришел и спас ее от одиночества, а теперь не просто не хотел спасти, но намеревался добить, будто подраненную птицу, не способную к самостоятельному полету. Я чувствовал себя подлецом, но и не сказать того, к чему готовился, не мог тоже.

- Понимаешь, - пробормотал я, так и не притронувшись к мороженому, превратившемуся в вязкий сироп, - мы с тобой разные люди... Ссоримся из-за каждой чепухи... Вчера вот... Ну почему я не хотел... А ты... Черт! - прервал я сам себя и, взяв, наконец, нужный тон, заговорил быстро и, как мне казалось, решительно:

- Сашенька, ты здесь ни при чем, это моя ошибка. Если хочешь, ошибка научного эксперимента. В этом эксперименте я, как и ты, всего лишь подопытный кролик. Но, в отличие от тебя, я это понимал, а ты оставалась в неведении. Сейчас опыт закончился. Неудачей. Не получилось. Не ты виновата и не я.

- Что не получилось? - едва шевеля губами, спросила Сашенька. Она смотрела мне в глаза непонимающим взглядом - все, что между нами произошло, было для нее так же важно, как рождение сына, пятилетие которого мы вместе отметили неделю назад. - Что не получилось, Веня? О чем ты говоришь?

- О родственности душ. Я вообразил, что мы с тобой - две половинки одной духовной сути. Это оказалось ошибкой.

- Ты так решил из-за того, что я согласилась работать у Веллера?

Сашенька искала сугубо практическое объяснение моего поведения - то, что было ясно мне, для нее представлялось мужским эгоцентризмом, неспособностью понять другого человека.

- Нет, - сказал я. - Веллер здесь ни при чем. Просто нам нужно расстаться.

- У тебя есть другая женщина?

Если бы... У меня не было другой женщины в этом мире, а тот, где моя половинка ждала меня, оставался недоступен.

Я бросил ложечку на стол и поднялся.

- Извини, - сказал я, - мне пора.

- Ты даже не проводишь меня? - Сашенька удерживала секунды, не позволяя времени растекаться бесформенной лужицей, как это уже случилось с мороженым и с нашими отношениями, и со всей ее жизнью.

- Извини, - повторил я. - Мне просто не успеть.

Я повернулся и ушел - встреча вообще не имела смысла, порвать отношения можно было и по телефону. Нет, по телефону не получилось бы, Сашенька непременно явилась бы ко мне домой, чтобы посмотреть в мои бесстыжие глаза. Телефон для нее был всего лишь средством передачи простейшей информации, она не любила долгих разговоров на расстоянии и не понимала собеседника, если не видела его перед собой.

Больше мы с ней не встречались.

А как я страдал вначале, когда она не хотела отвечать на мои настойчивые ухаживания! Казалось, мир рушится, - не потому, что письма, которые я писал сам себе, указывали именно на Сашеньку, как на женщину, созданную для меня в этой Вселенной, но скорее потому, что по всем моим представлениям вторая половинка души (а я считал Сашеньку своей частью!) не способна в принципе сказать "нет!" - ведь это все равно, что предать себя...

Автобус проехал поворот к аэропорту, и я в который раз посмотрел на часы - запас времени был уже почти равен нулю. Впереди появились огромные серые здания складов, еще минута...

Я должен был вспомнить что-то. Почему я все время держал на коленях листы и разглаживал их ладонью? Почему мне так важно было видеть формулы? Может, я хотел, наконец, понять, что они означали на самом деле? Я никогда не верил в то, что формулой можно записать любовь. Конечно, это чепуха, сюжет плохой пьесы. Формула любви, Господи! Нет ничего более примитивного по замыслу, чем попытка выразить бесконечность человеческой психики с помощью набора чисел и букв, соединенных математическими символами.

Я записал когда-то эти формулы под диктовку (чью? собственного подсознания?) и, зная, что это действительно конечная суть, не верил ни единой секунды.

Я писал о том, что мироздание вовсе не так однозначно, как нам это представляется. Тривиальная мысль, разве я был первым, кто об этом думал или писал? Нет, конечно, но мне почему-то представлялось естественным (с чего бы? Разве были у меня тому какие-то доказательства?), что Вселенная состоит из нескольких частей, слоев, граней (названия я не придумал, какая, мол, разница?). Одна часть - мироздание, которое дано нам в ощущениях: мир темного космоса, яркого полуденного неба, серых вечеров, женских измен, приборов, которые чаще ломаются, чем работают нормально, газет, куда приходится писать, чтобы заработать на корочку хлеба... Наш мир - мир вещества, молекул, атомов, частиц, связанных различного вида полями.

И есть второй мир, столь же реальный, как наш, - мир полей, где нет атомов, молекул и элементарных частиц. Вселенная, в которой не масса создает поле тяжести, а наоборот - поле тяжести, существующее, как основная физическая суть, создает (а может и не создавать) себе массу. Мир, в котором сначала возникает ощущение, чувство, сознание, и лишь потом - вещественное нечто, вместилище ощущений. Сознание первично, вещество вторично.

Существует еще мир третий, где материи нет вовсе. Нет вещества, нет поля, нет тела, нет сознания... А что есть? Идеи, мысли, живые и способные развиваться сами по себе. Я успел написать только самые примитивные уравнения, описывавшие то, что я представлял очень плохо. Понимал, конечно, что моя идея трехслойной (трехкомпонентной?) Вселенной немного... хм... сильно, скажем так, противоречит основным положениям квантовой физики. Но мне казалось... Нет, это я знал точно, хотя и не сумел тогда доказать и записать в уравнениях: никаким реальным физическим законам моя модель Вселенной не противоречит. Вселенная едина, конечно, и три ее части (слоя, компоненты) прочно связаны друг с другом, непременно друг с другом взаимодействуют, это я и должен был (должен? Вернее сказать: хотел) описать уравнениями, но слова у меня получались лучше, а математика - такой громоздкой и некрасивой, что однажды я отложил листы, спрятал подальше и зарекся заниматься проблемами, в которых не был ни специалистом, ни даже сколько-нибудь просвещенным дилетантом. Сколько нас, таких "создателей вселенных", осаждает редакции научных журналов? Мне не хотелось становиться одним из тех, о ком говорят "чокнутый фрик"...

Я знал, что когда-нибудь вернусь к этим сумбурным записям.

Пришло время?


* * *

Автобус подкатил к входу в здание аэровокзала, люди начали покидать салон, я тоже поднялся и принялся заталкивать листы в сумку (зачем я их только оттуда вытаскивал?). Формула опять оказалась перед моими глазами, и я прочитал ее - как делал это сто раз, - думая уже не о прежней жизни, а о будущей. Не о Сашеньке, а о...

Что-то сильно укололо меня в оба виска. Кто-то взял мои руки в свои и, крепко удерживая за локти, заставил опуститься на сидение. Не я, а кто-то другой, перевернул один из листов чистой стороной вверх, разложил бумагу на неровной поверхности дорожной сумки и, вытащив из бокового кармана шариковую ручку, начал выводить слова четким, почти каллиграфическим почерком.

- Господин! - сказал водитель, включив микрофон. - Рейс закончен, вам в аэропорт или куда?

- Сейчас-сейчас, минуту! - сказал мой голос. Я ненавидел эти мгновения. Мне никогда не нравилось - с того первого вечера - отдавать собственное тело во власть существа, которое, возможно, даже было мной самим, не нынешним, а прошлым или будущим, или вообще из другого мира, или не существовавшим вовсе, но созданным моим воображением. Кто бы это ни был, я ненавидел его и подчинялся ему, но самое главное, великое и ужасное - я ему безоговорочно верил.

Руку сводило судорогой, мозг в напряжении готов был продавить черепную коробку и вылиться мне на колени, запачкав серыми клеточками белый лист с уже нацарапанным текстом. И за мгновение до того, как это произошло на самом деле, все закончилось, как заканчивалось всегда.

- Сейчас-сейчас! - повторил я, овладев, наконец, и голосом своим, и телом, и сумкой, и бумагой. Водитель поднялся с места и направлялся в мою сторону, чтобы то ли помочь, то ли просто выставить меня из салона.

На дрожавших ногах я вышел из автобуса и стоял на дрожавшей земле, собираясь с дрожавшими мыслями, рассыпавшимися, как горох из перевернувшейся банки.

Времени оставалось в обрез, а я не мог сдвинуться с места. Наконец (сколько прошло времени? Минута? Десять?) я догадался опустить на землю сумку, в которую вцепился, как в протянутый кем-то спасательный круг, и поднес к глазам листок.

"Родственная душа, - было написано не моим, четким и ясным почерком. - Это то, что есть ты сам. Более высокая ступень того, что есть ты. Суть. Узнаешь, но не смотри глазами. Поймешь, но не думай мыслью. Встретишь, но не ступай по земле. Помогут, но убей помощь. Холод не отвергай".

И если два первых указания я еще мог понять, то последние представились полной ерундой, поскольку при всем желании я не смог бы подняться над асфальтом ни на один микрон. Записки, написанные в странном состоянии несознательного почерком, мне не принадлежавшим, я складывал обычно отдельно от листов, хранившихся в тайном отделении чемодана. Мне нужно было хотя бы изредка перебирать эти записки и пытаться понять ускользавшую суть. То, что суть постоянно ускользала, было естественно и страшило меня не больше, чем гроза за окном. Не боялся я и того, что записки попадутся кому-нибудь на глаза - однажды их обнаружила Лика, когда прибирала у меня в квартире и увидела блокнот с оторванными и вставленными обратно листками, лежавший на нижней полке секретера, куда я и сам не заглядывал больше месяца.

"Что это?" - спросила любопытная Лика, и я отобрал у нее блокнот со словами: "На досуге пишу фантастику. Закончу - покажу".

Лику этот ответ вполне удовлетворил. Кажется, я даже возвысился в ее глазах - фантастику, как вид литературы, она не любила, но фантастика все же была способом художественного самовыражения, в отличие от журналистики, которой я занимался утром, днем, вечером, а бывало и ночью. Лике почему-то очень хотелось видеть меня человеком не столько утилитарного назначения, сколько гигантом духа. Наверное, женщинам, по крайней мере некоторым, это важно - видимо, они понимают собственное духовное бессилие, ведь пресловутая женская интуиция, которой у Лики было в избытке, ощущалась ею не как духовность, а как заданность поведения, столь же утилитарная, как моя журналистика, предназначенная единственно для зарабатывания денег на хлеб насущный. Лика часто спрашивала меня: "Почему ты пишешь только статьи? Ты же книгу написал. Тебя знали, а теперь забывают. Хочешь, чтобы тебя забыли совсем? У тебя хороший слог, почему ты не хочешь написать еще один рассказ?" Возможно, она имела в виду роман - я давно убедился, что литературные жанры в ее представлении смешивались в размазанное варево, где сонет мало отличался от хокку, а повесть можно было назвать новеллой.

Блокнот я на глазах Лики переложил в ящик компьютерного столика, а после ее ухода спрятал подальше - пусть это будет моей тайной, пусть Лика воображает, что я действительно пишу новый фантастический опус. Больше будет любить, хотя, если задуматься, разве мне нужна была Ликина любовь?

Стоя с листком в руке перед входом в зал регистрации пассажиров, я пытался вспомнить, куда положил блокнот в последний раз. То, что я тогда записал, стояло перед глазами.

"Ощущай себя, - написано было моей рукой (вспомнил: это было двадцать три дня назад, Лика осталась у меня на ночь, и зуд в пальцах возник, когда она заснула), - и стремнина понесется. Мнение будет услышано, а суть вознаграждена. Не торопи события. Жди и будет".

По-моему, это было самое бессмысленное из посланий. Если не считать последнего, записанного только что.

Я сложил листок вчетверо, засунул во внутренний карман легкой куртки, подхватил сумку, похожую на сморщенный банан, и вошел в гулкий, как пещера, зал аэропорта.

И что теперь?

"Ощущай себя". Да сколько угодно. Мне казалось, что я сейчас ощущал даже движение крови в сосудах и чувствовал, как сталкиваются друг с другом красные кровяные шарики. "Узнаешь, но не смотри глазами". Пожалуйста. Я закрыл глаза и постоял минуту, прислушиваясь к собственным ощущениям и мысленно поворачиваясь вокруг оси, будто стрелка компаса, кружащаяся в поисках утерянного севера. Пусто. Или я мог смотреть только глазами? "Поймешь, но не думай мыслью". Я многое мог понять интуитивно, это дано каждому, даже тем, кто считает интуицию женской выдумкой. Но как можно, не думая мыслью, найти (закрыв глаза?) единственную женщину среди сотен сидевших, стоявших, ждавших, искавших, смотревших по сторонам и углубленных в собственные тревоги?

Тряхнув головой и решив смотреть все-таки глазами, думать мыслью и ходить по земле, я медленно двинулся по залу. Нужно действовать методом исключения, вот и все. О каких сотнях женщин речь? В лучшем случае - о десятках. Она улетает в три часа в Москву рейсом "Трансаэро". Все очень просто, и не нужно отвлекаться на глупости.

Московский рейс регистрировали в зале С, пройти к стойкам я не мог - бдительные девочки из службы безопасности бросились ко мне, едва я переступил невидимый барьер, отделявший пространство зала ожидания от очереди на регистрацию. "Ваш билет!", "Я не лечу, я только...", "Тогда, пожалуйста, за ограждение!", "Но я ищу...", "Тот, кого вы ищете, после регистрации выйдет в зал. Вы хотите что-то ему передать?", "Нет!" - воскликнул я, представив реакцию бдительных девиц, если я скажу: "Да, хочу".

Я отошел за барьер и принялся оглядывать очередь, и всех, кто еще не переступил барьера. Здесь стояли пассажиры всех рейсов, не только московского, огромная толпа, заполонившая мир.

Если я ищу ее, то она сейчас, скорее всего, ищет меня. Смотрит вокруг, ждет встречного взгляда. Кто? Эта, в ярком свитере и с черной сумкой у ног? Или та, что пристально всматривается в людей, входящих в зал через главный вход? А может, она старше - вон та, к примеру, лет сорока пяти, стоявшая близко от меня и бросавшая в мою сторону настороженные взгляды?

Ощущай себя и поймешь, но не думай мыслью. Узнаешь, но не смотри глазами...

Неожиданно я успокоился. Неужели столько лет я ждал этой минуты только для того, чтобы сейчас упустить единственный представившийся случай? Ведь и ее, мою вторую половину, некая сила вела, надо думать, так же, как меня - откуда бы ей, в противном случае, знать номер моего телефона? И номер телефона соседа, которому она позвонила, когда мой телефон оказался отключенным?

Если нам суждено встретиться здесь и сейчас, это произойдет. И не нужно трепыхаться. Думать, смотреть, искать. Ничего этого не нужно. Интуиции не нужно тоже - она меня слишком часто подводила.

Будь я йогом, ввел бы себя в состояние медитативного транса и ждал развития событий. Йогом я не был, хотя и занимался когда-то дыхательной гимнастикой. Я прислонился к мраморной колонне, сложил руки на груди и стал ждать.

Объявили, что заканчивается посадка на рейс компании "Трансаэро" до Москвы, опаздывающих пассажиров просят немедленно подняться в зал отлета.

Шли минуты, а может, даже часы - время, как любят писать романисты, используя один из литературных штампов, для меня остановилось. Если бы я хоть как-то контролировал свои мысли, то наверняка нашел бы менее банальное определение - никогда не любил общих мест и в своих статьях (а прежде - в научных публикациях) старался избавляться от банальностей, как и от другого словесного мусора. Но тогда, подпирая колонну в зале регистрации, я, пожалуй, действительно впал в транс и не мог определить ни того, с какой скоростью текло время, ни даже того, в каком направлении оно текло. Возможно, эта неопределенность и заставила меня ощутить бытие, как неподвижность времени. Вот я слышу голос и не понимаю: то ли диктор призывает опаздывающих поторопиться, то ли внутри моей черепной коробки звучит эхо ранее произнесенного объявления, а может, странные звуки произвожу я сам, называя себя по имени, которое мне никогда не принадлежало.

Имя?

Почему имя, если время застыло? Имя - это процесс, длительность, судьба, наконец. Имя не может ни звучать, ни быть произнесено, и даже подумать о нем невозможно, если время стоит на месте. Ничто не может...

Алина.

Пять квантов времени, пять толчков из прошлого в будущее, пять звуков. Я должен был произнести имя вслух? Я не мог этого сделать, потому что действие - это тоже время, а в моем распоряжении было только пространство, три измерения вместо четырех. Три? Разве имя не было сказано, и разве число символов не определило размерность моей жизни и, следовательно, того пространства, в котором мне надлежало существовать?

Пять звуков, пять квантов, пять измерений, только три из которых были привычными измерения существования человека, а два остальных... Нет, это не было временем. Что же тогда? Пространство движения без времени, но - с чем?

Впоследствии, когда я вспоминал все, что со мной происходило, то вынужден был выстраивать свои мысли во временной последовательности, иначе, возможно, я и сам для себя не смог бы создать единой картины. На самом деле я не думал этими словами, потому что слова думаются во времени. Если быть точным, я вообще не думал, поскольку то, что происходило, нельзя было назвать процессом. Осознание. Миг. Момент истины - если использовать пусть и банальное, но вполне точное определение.

Я жил в пяти измерениях, из которых три - длина, ширина, высота - застыли перед моими глазами, образуя колонны, пол, потолок, регистрационные стойки и множество неживых существ, которые, если бы существовало измерение времени, можно было бы назвать людьми. Еще два измерения протянулись не в пространстве, а в моем восприятии мира, и я понял их суть, погрузился в них: это были измерения имени и любви.

Имя было - Алина. А любовь была связавшей нас нитью. Я видел эту нить. Не глазами, конечно. Глаза остались в трехмерном мире. Возможно, в мозгу существует иной центр зрения, принимающий сигналы измерений, недоступных взгляду. Нить, связавшую меня с Алиной, я видел так же ясно, как застывших людей и нависшую надо мной колонну. Нить не имела цвета, плотности, ширины, и длина ее представлялась мне не разницей пространственных координат, а разницей наших с Алиной мироощущений.

Я потому и не видел этой женщины в зале аэропорта, что, будучи живой, мыслящей и ищущей, она оставалась вне моего ощущения мира - так бывает, и даже со мной так бывало нередко: идешь по улице и вроде бы прекрасно воспринимаешь окружающее, а потом вдруг слышишь обращенный к тебе вопрос, видишь рядом человека и поражаешься: где он был раньше, почему возник будто ниоткуда? И понимаешь, в конце концов, что человек этот и раньше находился рядом с тобой и, может, даже говорил, а ты отвечал, но все равно он был вне твоего мировосприятия и, не исключено, там бы и остался, а ты впоследствии даже не вспомнил бы об этом разговоре, и на вопрос приятеля: "С кем ты говорил сегодня на бульваре?", искренне ответил бы: "Ни с кем!"

Я ухватил нить, как мог бы ухватить мысль. Я пошел вдоль нити, как мог бы пойти вдоль мысли - от конца к истоку. Для этого не нужно было двигаться ни в одном из трех измерений. Я прошел от последней буквы имени к его первой букве - от "а" до "А", это были, конечно, разные буквы, только на бумаге они могли выглядеть одинаково, а в измерении имени отличались так же, как день отличается от ночи, звезда от планеты, любовь мужчины от женской любви.

Алина стояла в глубине зала и, закрыв глаза, шептала мое имя, которое было для нее более реально, чем призыв диктора срочно подняться в зал отлета, потому что посадка на самолет закончилась, и пассажирка Алина Грибов не должна задерживать отправления рейса.

Мне казалось, что я протянул руки и коснулся пальцев Алины. Мы находились в измерении любви, и потому слова, которыми я способен описать собственные действия, чрезвычайно мало соотносятся с тем, что происходило на самом деле. Для тех, кто, возможно, бросал на меня в тот момент любопытствующие взгляды, я выглядел пассажиром, растерявшимся в огромном и бурлившем котле. Скорее всего, я тупо смотрел перед собой, пытаясь сквозь толпу разглядеть женщину, прислонившуюся к другой колонне метрах в пятидесяти от меня.

- Алина, - сказал я.

- Веня, - сказала она.

Имена соединились, измерение захлопнулось, выполнив свою функцию, осталось только физическое расстояние между нами - и любовь.

Капля любви упала на ось времени и подтолкнула застывший в растерянности квант, соединявший следствие с причиной.

Время сдвинулось, физические измерения стали ощущаться единым и несокрушимым мирозданием, я стоял, прислонившись к колонне, вокруг кипела жизнь, кто-то кричал на иврите: "Игаль! Скорее! Ави потерял паспорт!", а кто-то оглушительно чихал, наполняя и без того густой воздух микробами гриппа.

Я перекинул через плечо сумку, ставшую неожиданно легкой, и быстрым шагом пересек зал, направляясь к дальней колонне, подпиравшей лестницу блока "С", по которой опаздывавшие пассажиры спешили на второй этаж, в зону паспортного контроля, таможенного досмотра и свободной торговли.

Алина улыбнулась, увидев меня. Возможно, я тоже улыбался.

- Ты никуда не улетишь, - сказал я.

- Уже нет, - сказала она. - Как я могу улететь? Мне нужно попрощаться с мамой и закончить дела. Да и тебе...

- Ты права, - сказал я. - Мне тоже нужно разобраться. Но так не хочется расставаться - именно сейчас.

- Разве мы расстаемся? - удивилась она.

- Нет, - согласился я.

И, подхватив сумку, стоявшую у ног Алины, пошел к лестнице блока "С". Я все знал, мне не нужно было ничего подсказывать. Молодой человек в черном костюме, стоявший у входа на эскалатор, протянул руку за билетом. Алина порывисто обернулась ко мне, и мы поцеловались - наверное, со стороны это выглядело стандартной процедурой прощания, на этом месте точно так же вели себя все, и мы не стали исключением. На самом деле это было не прощанием, а приветствием, и не поцелуй это был, а прикосновение душ.

Мы коснулись друг друга, прилепились друг к другу, и именно в тот миг, ничем не примечательный ни для кого, кроме нас, наши души, наши судьбы, наши, как говорят физики, мировые линии, соединились в одну, и для мироздания это, конечно, не могло закончиться бесследно.

Алина забрала у контролера билет, подхватила сумку и ступила на эскалатор. Она не обернулась, да и я смотрел куда-то в сторону - кажется, на часы, висевшие на противоположной стене зала и для моего не очень острого зрения выглядевшие бледным круглым пятном, вроде полной луны на подернутом облаками небе.

Я видел, как Алина поднялась в зал паспортного контроля, встала в очередь за парой американцев и опустила на пол сумку.

"Иди, - сказала она мне. - Твой автобус через семь минут, а следующего ждать два часа".

"Ничего. Мне некуда торопиться. Я хочу посмотреть, как взлетит твой самолет".

"Ты увидишь и в дороге, - улыбнулась она. - Разве это так важно?"

"Совсем не важно, - согласился я. - Просто мне хочется".

"Я люблю тебя, - сказала она. - Разве важно, кто сказал это первым?"

"Совсем не важно"...


Глава шестая


Я помнил день, когда увидел ее второй раз.

Интересное было время - закат перестройки, очередной съезд народных депутатов, в холле института поставили большой телевизор (Озимов, замдиректора по общим вопросам, велел перенести аппарат из комнаты парткома, видимо, уже тогда понимал, что шестую статью Конституции вот-вот отменят, и нечего с местными коммунистами церемониться), и народ, вместо того, чтобы точить лясы на рабочих местах, просиживал штаны перед экраном, бурно реагируя на каждое слово, особенно когда на трибуну выходил Ельцин или Собчак, или, тем более, сам академик Сахаров.

Не до работы было. И не только потому, что весь персонал интересовался политикой больше, чем собственными исследованиями. Нужно было остановиться - то, что я слышал на последних семинарах, не имевших ни к перестройке, ни к гласности никакого отношения (все темы были секретными, в зал семинаров пускали по особым пропускам, а записки, если кто-нибудь по глупости что-то писал во время докладов на листках бумаги, изымались на выходе бдительным Матвеем Николаевичем, заместителем начальника первого отдела), наталкивало на мысль о том, что все без исключения эксперименты зашли в тупик.

В лаборатории Батурина за пятнадцать лет не сумели создать ни одного приличного зомби. То, что у них получалось, на практике мог применить только заведомый самоубийца. Даже самые внушаемые реципиенты полностью переходили под власть инсталлированной программы минуты на три-четыре, и каждый год удавалось увеличить это время на несколько секунд, причем чем дальше, тем труднее давалось такое увеличение. Ясно было (Батурин даже подвел теоретическую базу, пользуясь работами Юнга, Бехтерева и Лапудовского), что работы вышли на стадию насыщения. Зомби (никто их так в официальных документах, конечно, не называл, все пользовались термином "реципиенты с имплантированной программой", сокращенно "рипы") выполняли простейшие действия - уносили, приносили, ложились, вставали. Максимум, чего удалось достичь ребятам Батурина - обучить добровольца разбирать и собирать пистолет Макарова, благо программа была достаточно простой и не вызывала у рипа внутреннего противодействия. Чтобы заставить рипа выстрелить, да еще в нужного человека, программа не годилась. Точнее, не годился рип - это был обыкновенный работяга, вовсе не с генетическими задатками убийцы. Таких и отбирали для экспериментов - какой смысл был возиться с прирожденным убийцей или даже с человеком, независимо приобретшим склонность к лишению жизни себе подобных? Как-то еще в начале всей серии некий шибко умный сотрудник (от него давно избавились, как от бесперспективного) предлагал использовать осужденных убийц. Конечно, это было легче. Но научной ценности такая идея не имела никакой, а практически была вовсе бессмысленной. Если человек уже совершил убийство, то способен совершить другое - что ж тут доказывать?

Тупиковая ситуация сложилась не только у Батурина. Я особенно не вникал, своих проблем было достаточно, но все-таки слышал, что Храпов попал в кольцо с высокочастотным излучателем - да, он сконструировал фактически новый вид оружия, способного на время от пяти минут до часа вывести из строя живую силу противника на расстоянии до ста тридцати метров от аппаратуры. Ну и что? Излучатель занимал половину комнаты в подвальном помещении, на время эксперимента его вывозили на полигон, загружая блоки в два грузовика, а потом трое суток юстируя систему на новом месте. До создания мобильного варианта Храпову было так же далеко, как до Луны. Особенно его нервировали появлявшиеся в печати статьи о том, как на Западе (конечно, на Западе, где же еще?) создается звуковое оружие - то писали об инфрачастотах, то о сверхвысоких, и все это была туфта. По-моему, Храпов получил из первого отдела сведения о том, что на самом деле делают в Соединенных Штатах (наверняка он пользовался разведданными в своих разработках), и восторга эти исследования не вызывали.

В общем, сидели мы перед телевизором не только потому, что заседания съезда вызывали стойкий интерес, а от какой-то безысходности. Писать отчеты мы все умели, и никто не сомневался, что при любой власти (пусть отменят шестую статью, пусть вообще введут в СССР капитализм) институт будет существовать и даже процветать. Но... Скучно, господа. Как все это было интересно в самом начале, и в какую рутину превратилось! И не по нашей вине - умных людей в институте было достаточно, но то ли тематика требовала принципиально иных подходов, для нашего начальства с его дубовыми марксистскими представлениями о мироздании совершенно неприемлемых, то ли проблема, из фантастики пришедшая, так и должна была в фантастике оставаться. Игра воображения. Как было бы хорошо, если бы... Вечный двигатель. Квадратура круга.

И что самое неприятное, я не был убежден в том, что стал в институте единственным, кто все-таки перешел неощутимую грань, вышел за пределы. Сколько к тому времени прошло лет после того, как я впервые записал фразу, надиктованную мне силами, в существование которых я никогда не верил? Два года - немало.

Может, каждый из нас - или хотя бы те, кто участвовал в экспериментах, - испытал нечто подобное?

Я сидел перед телевизором, но смотрел не выступления депутатов, а зыркал глазами по сторонам и пытался понять, о чем думают сидевшие рядом сотрудники. Может, Игорь Антонович? Похож он на человека, которому время от времени является дальний предок и заставляет под диктовку записывать слова, которые Игорь Антонович потом пытается разобрать - почерк у предка наверняка далеко не каллиграфический, а используемая терминология попросту непонятна?

Игорь Антонович скосил в мою сторону глаза (почувствовал, наверное, что о нем думаю) и подмигнул - не потому, что понял обращенную к нему мысль, просто депутат на экране сказал какую-то всем очевидную чепуху, достойную осмеяния.

Я перевел взгляд на Ольгу Млечину, лаборантку из Бахтинского отдела - она сидела, выставив на обозрение пухлые коленки, узкое платье обтягивало привлекательные бедра, я знал, что Ольга была девушкой, готовой на все, от мужиков у нее отбоя не было, только меня в этой компании не хватало, но что-то сейчас было в ее позе, что-то, отталкивавшее мужчин, - вот ведь даже ее нынешний официальный хахаль Дима Безруков отодвинул свой стул подальше и делал вид, что Оля его совершенно не интересует...

Почему? И что вообще происходит? Что...

Что-то действительно происходило.

Депутат раскрыл рот, чтобы произнести фразу о необходимости усиления работы центра на местах, да так и застыл, будто режиссер передачи, сидевший в аппаратной на телестудии, нажал на кнопку "стоп-кадр", решив своим режиссерским чутьем, что от лицезрения неподвижной картинки зрители получат больше удовольствия, нежели от косноязычной речи, имевшей вполне определимое содержание, но не содержавшей определимого смысла.

Задумка режиссера показалась мне странной, и я бросил взгляд на Ольгу, чтобы поделиться с ней (с кем еще? Не с Димой же) своим удивлением, но девушка не смотрела в мою сторону. Она вообще никуда не смотрела, хотя глаза ее были раскрыты, а в зрачках отражался золотой диск солнца. Смотреть может человек, волк, ястреб - любое живое существо. А Ольга была статуей, и взгляд ее был нарисован - плоский взгляд выпуклых голубых глаз.

Мне стало холодно - не коже, как это обычно бывает, а сердцу, чего со мной не было никогда прежде. Я испугался. Я подумал, что так, наверное, начинаются сердечные приступы, инфаркты, а потом является смерть. Сейчас придет боль - мучительная, с взвизгом, с потерей сознания, памяти, я упаду со стула, и некому будет меня поднять, потому что вокруг не люди, а статуи с плоскими взглядами выпуклых глаз.

Но боль не приходила, и смертельный ужас перед надвигавшимся финалом отступил за чьи-то широкие спины. Кто это был? Люди? Тени? Мои собственные овеществленные мысли? Они отгородили меня от мира, от Ольги, пусто глядевшей перед собой, от Димы Безрукова, почему-то воздевшего руки к потолку, да так и застывшего в этой страшно неудобной позе, от Игоря Антоновича, будто заснувшего в большом председательском кресле, куда усаживался обычно тот, кто первым приходил в холл и включал телевизор.

Люди-тени обернулись в мою сторону, и вместо широких спин я увидел такие же широкие лица - пустые, как взгляд Ольги. Может быть, я закричал. Во всяком случае, когда я, наконец, пришел в себя, у меня саднило в горле и пить хотелось так, будто я провел неделю в безводной пустыне. Может, я не только закричал, но и заплакал, потому что, когда движение времени восстановилось, у меня на щеках были слезы.

Но что я сделал совершенно точно - поднялся на ноги и шагнул вперед. Это я так говорю: "вперед", на самом деле движения мои вряд ли были хоть как-то координированы. Мне даже показалось, что, сделав шаг вперед, я оказался дальше от людей-теней, чем был секундой раньше. А может, это они отошли?

Это было неважно. А важно было, что люди-тени расступились, и в образовавшемся промежутке, будто в светлом тоннеле, ведущем в невидимый отсюда сад, появилась женщина. Она казалась молодой, но я не мог бы даже приблизительно определить ее возраста. Двадцать лет? Тридцать? Что такое молодость? Молодой может быть и старуха, если вглядеться не в телесную оболочку, а в человеческую суть.

Женщина не имела возраста. Она стояла, опустив руки, смотрела мне в глаза, и во взгляде ее отражалось солнце. Отражение слепило и не позволяло разглядеть деталей. Какое было на ней платье? Женщина не была обнажена - это я мог утверждать определенно, - но описать одежду я бы не сумел.

- Здравствуй, - тихо сказала она.

- Здравствуй, - сказал я. Или подумал?

- Я люблю тебя, - проговорил я. Или и это я подумал тоже? Но женщина услышала и кивнула в ответ:

- Я знаю.

- Как тебя зовут?

Женщина пожала плечами и улыбнулась. Я хотел подойти к ней, но ноги меня не слушались. Впрочем, если быть точным, меня не слушались и руки. Да и губы тоже не желали шевелиться, произнося то, что мне хотелось в тот момент высказать вслух.

- Мы будем вместе.

Это сказал не я. Но и она тоже не могла сказать этих слов - мне показалось, что произнес их сам воздух, будто Чеширский кот, возникнув на мгновение в голубой прозрачности, высказал очевидную для него мысль и исчез.

- Мы будем вместе.

Слова отражались друг от друга, как изображения в зеркалах. Слова множились, ломались и спутывались, в ушах возник гул, и женщина отступила. Люди-тени сомкнули ряд, будто перед моими глазами задернулся занавес, и женщина исчезла - так происходит в театре, когда представление закончено, и больше не нужно выходить на аплодисменты.

Мне показалось, что я рванулся вперед, но на самом деле это было неосуществленное желание. Мне показалось, что, исчезая за спинами людей-теней, женщина назвала мое имя. Или свое? Или это был возглас отчаяния?

А потом Ольга спросила:

- Почему депутаты от республик такие зануды?

- Переключи на вторую программу, - посоветовал Дима, с интересом разглядывавший Олины коленки. - Там сейчас концерт.

А Игорь Антонович добавил:

- Когда Собчак выступает или, скажем, Ельцин - совсем другое дело. Что скажешь, Веня?

Вопрос был обращен ко мне, но я не сразу понял, а когда попробовал ответить, то не смог этого сделать: в горле саднило, а на щеках я ощутил слезы. Неужели мои?

Так и не ответив Игорю Антоновичу, я встал и поплелся в туалетную комнату, хватаясь руками за холодный и липкий воздух.

- Что с тобой? - сказал Дима мне вслед. - Сердце схватило?

- Нет, - пробормотал я. - Ничего...

Я не собирался никому рассказывать о женщине, которую люблю. Это моя жизнь, моя женщина, моя любовь - разве я обязан с кем бы то ни было делиться своими сокровенными ощущениями? Но, с другой стороны, разве все, что происходило в институте, не было общим достоянием, поскольку становилось результатом того или иного, ощутимого или прошедшего мимо сознания психологического воздействия? Я вспомнил в тот момент Никиту, и его "больно...", и девушку, которую увидел тогда и о которой Никита сказал, уходя: "Не потеряй ее"...

Я стоял в коридоре, так и не дойдя до туалетной комнаты, хватал ртом пересушенный раскаленный воздух и прекрасно понимал в тот момент, что встреча наша произойти не может по той простой причине, что женщина эта еще не пришла в мир. Я так и думал: "Она еще не пришла в мир". Что означали эти слова? Что явившееся мне видение было лишь предощущением далекого будущего? Или то, что в мир еще не пришла любовь, и если мы встретимся с этой женщиной сейчас, то не обратим друг на друга внимания? Такое могло произойти - я не помнил сейчас черт ее лица, и тембра голоса не помнил тоже, и даже рост этой женщины представлялся мне неопределенным - то ли высоким, то ли средним, то ли низким, - и как бы я узнал ее на улице? Только интуиция могла помочь, только она могла сказать "да", но ведь и прежде я надеялся на голос интуиции, когда знакомился с женщинами и вглядывался в их лица. Что изменилось сейчас?

Вроде бы ничего, но я точно знал, что изменилось все.

Я стоял в коридоре, холодный и влажный воздух хлынул в легкие горным ручьем и разбился на ручейки, а ручейки впитались клетками тела и наполнили их энергией, стекавшей от шеи вниз, к ногам, и в груди возникло стеснение, какое бывает в переполненном водой озере - нет больше места, а вода прибывает и хочет размыть берега, раздвинуть их, смять, и, кажется, есть для этого силы, но вода затопляет прибрежные низменности, напряжение уходит, и озеро успокаивается.

Странное это было ощущение. Не то чтобы неприятное. Просто странное. Вода или энергия, или нечто иное, чему я не мог подыскать названия, стекло к ногам и впиталось полом. Я опять стал собой, каким был пять минут назад. Разве что возникла не свойственная мне уверенность в том, что все будет хорошо. Неважно где и когда, но - будет.

И еще - я точно знал, что в институте мне больше нечего делать. Все кончено. Этот эпизод моей жизни иссяк, на экране мелькнул кадр с надписью "Продолжение следует", и пора включать свет, чтобы подвести итог.

Я повернулся и пошел в свою комнату, которую не любил назвать кабинетом. Кабинет - это нечто канцелярски-бездушное, а в своей комнате я жил. Сел за стол, отодвинул в сторону папки, бумаги и библиотечные книги и, положив перед собой чистый лист, аккуратным почерком написал заявление об уходе по собственному желанию.

Подписался, поставил число и ушел домой. Наверное, нужно было отнести лист в канцелярию, но я знал, что там никого не было - Галя, секретарь директора, как все, смотрела телевизор.


* * *

Самолет взлетел, по широкой дуге развернулся и взял курс в сторону моря. Солнце бликами плясало на его крыльях и фюзеляже, и я заслонил глаза ладонью. Теперь солнце не мешало смотреть, и я видел, как самолет, в котором улетала от меня Алина, набрал высоту и далеко над морем повернул к северу. Алина сидела у окна в одиннадцатом ряду кресел второго салона. Не знаю, для чего мне нужно было знать это, но я знал, хотя, конечно, не мог знать и, скорее всего, вообразил себе и это число, и фиолетовую заслонку на окне - Алина опустила ее, чтобы остаться наедине со мной.

"Алина, - сказал я. - Я вижу тебя, я слышу тебя, я говорю с тобой. Как такое возможно?"

Она повернулась к окну, всмотрелась в темную поверхность пластика с длинной поперечной царапиной, и ответила, улыбнувшись:

"Не знаю. Наверное, две половинки целого находят способ соединиться. Не думай - "как". Думай: "Что?"

"Что? - тут же спросил я. - Что ты будешь делать, когда вернешься? Ты говорила о матери. И о делах. Я ничего о тебе не знаю. Я не знаю твоего адреса. Куда звонить? Как писать?"

"Веня, - сказала она, - это не те вопросы. Почему ты спрашиваешь то, что не имеет значения?"

"А что имеет значение? - выкрикнул я мысленно. - Что?"

"Вот правильный вопрос, - сказала она. - Задай его себе, и получишь ответ".

- Господин, вы умеете с этим обращаться? - услышал я озабоченный женский голос. - Может, вам помочь?

Я стоял перед банковским автоматом и держал в руке кредитную карточку.

- Спасибо, все в порядке, - сказал я пышной брюнетке лет пятидесяти, проникшейся ко мне заботой человека, желающего объяснить обезьянке, с какой стороны лучше держать палку, чтобы сбить с дерева вожделенный плод.

Я взял в автомате двести шекелей, проверил состояние счета - до конца месяца продержусь, а дальше видно будет, - и поспешно отошел в сторону. "Алина!" - позвал я, но никто не ответил. Самолета компании "Трансаэро", взявшего курс на Москву, не было видно в блеклом жарком воздухе, а шедший на посадку "Боинг" только разогнал энергию мыслей, и я поплелся к автобусной остановке в еще большем душевном смятении, чем прежде.

Впрочем, разве не понимал я, когда мчался в аэропорт, что, встретившись, придется расстаться?


Глава седьмая


Я не знал, кто пишет моей рукой, когда у меня возникает непреодолимое желание изложить на бумаге мысли, которых у меня нет. Это мое желание, как жажда, которую нужно утолить. Когда я пишу, то не думаю ни о чем - мелькают обрывки мыслей, любых, от самых банальных, о включенном и оставленном без присмотра тостере до сложных идей об устройстве Вселенной, которые я потом не могу вспомнить.

Потом меня вдруг отпускает, будто раскрываются двери клетки, где я сидел, окруженный чужими мыслями, как навязчивыми собеседниками, и я выхожу на волю с единственным свидетельством своего пребывания в заточении - листком бумаги, на котором разными почерками накарябано странное и чаще всего бессмысленное послание. Почерки бывают разными, хотя чаще всего моей рукой водит некто, пишущий с левым наклоном и пренебрегающий запятыми. Иногда я пишу собственным почерком, который легко узнать, поскольку он самый неразборчивый.

Написав текст, смысл которого представлялся туманным или вовсе непонятным, я потом обычно отдыхаю, потому что пребывание в клетке - пусть это всего лишь клетка для мыслей - не может не отразиться на физическом самочувствии: раскалывается голова, перед глазами вспыхивают оранжевые искры, а пальцы, которые только что держали ручку и выводили на бумаге символы, немеют, будто побывали в чужом временном владении и теперь не могут привыкнуть к прежнему хозяину.

Если это случается дома, когда мне не нужно ничего ни перед кем изображать, я обычно доплетаюсь до дивана и лежу какое-то время - десять минут, полчаса, час, бывает по-всякому - совершенно без сил, глядя в потолок, не думая ни о чем и, тем более, о том листке, что лежит на столе. Когда голова перестает болеть, я умываюсь, причесываюсь (странная привычка!) и только после этого сажусь за стол и внимательно читаю то, что вышло из-под моего чужого пера.

А если приходится писать на людях - случается и такое, к счастью, чрезвычайно редко, - то отлеживаться и приходить в себя нет ни времени, ни возможности, и организм, похоже, прекрасно это понимает, потому что никаких последствий я не ощущаю: текст пишу, не думая, потом спокойно складываю листок вчетверо, прячу в карман или книгу и продолжаю разговор, как ни в чем ни бывало, или занимаюсь тем, чем занимался до того, как чья-то рука перехватила мое запястье и начала водить по бумаге моими пальцами. Обычно все обходится без замечаний, разве что спросит кто-нибудь из самых настырных: "Что, идея в голову пришла?" Я отвечаю "да", и от меня отстают - все знают, что я журналист, писатель, творческий человек, а творческие люди все такие: мысли, что приходят в голову, тут же записывают, чтобы не забыть. Экстравагантно и создает имидж.

Странно все-таки устроено человеческое существо: меня куда больше волновала проблема способности организма подстраиваться под внешнюю ситуацию, чем выяснение того, кто же на самом деле писал то, что я потом читал и принимал (или не принимал) к сведению.

Я перечитал в библиотеке института все, что нашел об автоматическом письме и его причинах. Нашел, конечно, безумно мало - в те годы в советской прессе об этом явлении говорили в тоне ироническом или уничижительном, а из-за рубежа институт получал только академические издания типа "Нейчур" и "Записок королевского биофизического общества", где не только о природе автоматического письма не было сказано ни слова, но и о самом явлении не говорилось ничего, как о покойнике, который при жизни был личностью мало приятной, а потому после его смерти родственники предпочли хранить молчание и о нем, и об его сварливом характере.

В ту ночь, когда это случилось со мной впервые, никто в институте СВЧ-излучениями не баловался и вообще никаких экспериментов не проводил - естественно, на следующий день я осторожно навел необходимые справки. Работали только программисты и дежурные операторы, и потому ни на какие физические излучения, размягчившие мой податливый мозг, я не мог списать обуявшее меня внезапно желание записывать своей рукой чужую мысль. Если бы работала хотя бы одна установка, я, возможно, сделал бы такую глупость - объявил о произошедшем, потребовал проведения контрольных экспериментов, завел лабораторный журнал и тем самым загубил бы то, что во мне зарождалось и чего я не понимал долгое время. Но сослаться на какое бы то ни было физическое влияние я не мог, а потому решил проверить - повторится ли эффект, и если да, то при каких обстоятельствах.

"Единая душа - это то, что есть ты. Суть. Узнаешь, но не смотри глазами. Поймешь, но не думай мыслью. Встретишь, но не ступай по земле".

Я ехал домой в полупустом автобусе и в сто двадцать седьмой раз перечитывал написанный не моей рукой текст. Я уже научился различать почерки. Знал, что угловатые буквы с едва заметным левым наклоном выводит та моя суть, которая менее других склонна к философическим размышлениям - тексты эти были жесткими, прагматичными, но я никогда не знал, к какому именно событию в моей жизни они относились. Вялым округлым почерком, где одна буква налезала на другую и все вместе составляли трудно читаемую вязь сродни арабской, писала та часть моего "я", которая решительно не знала, что со мной происходит и, похоже, сама нуждалась в каком-нибудь здравом совете - только я не мог его дать, не представляя, как можно поменяться ролями с тем, кто без спроса вторгается в мое сознание. А еще был почерк беглый, торопливый, но с четко прочерченными буквами, именно прочерченными, а не написанными, будто моей рукой водил художник или любитель черчения, знавший меня лучше других и дававший самые дельные советы - чаще всего тоже непонятные, но, по крайней мере, способные навести на очень нетривиальные размышления о собственной натуре и зигзагообразном жизненном пути, приведшем меня в тихий городок на Голанских высотах, откуда было всего четверть часа езды до древней крепости Гамла и меньше получаса до сирийской границы, о которой никак нельзя было сказать, что это граница враждебного государства - ржавая колючая проволока тянулась вдоль естественной холмистой гряды, и вокруг не наблюдалось ни одного солдата ни с нашей, ни с той стороны.

Тот текст, что я перечитывал, возвращаясь из аэропорта, был написан именно этим художественным почерком, и потому я отнесся к собственному изречению самым серьезным образом. Я никогда себя не обманывал - произведя сравнительный анализ почерков и текстов, сопоставив их с реальностью, в которой продолжал жить, я пришел, в конце концов, к выводу, что все это писал, конечно же, сам, находясь каждый раз в ином, чем прежде, субъективном состоянии духа. Ох уж это подсознание, особенно когда его каждый день возбуждают токами сверхвысокой частоты, даже если отгораживаться от них защитными панелями...

"Единая душа - это то, что есть ты. Суть. Узнаешь, но не смотри глазами. Поймешь, но не думай мыслью. Встретишь, но не ступай по земле".

Мне хотелось думать, что сказано это было об Алине. Чего мне действительно недоставало в жизни - так это родственной души. Человека, с которым не нужно было бы разговаривать, чтобы объяснить сложные движения мысли. Мысль вообще невозможно объяснить словами хотя бы потому, что самое простое мысленное рассуждение заключает в себе множество обертонов. Я говорю кому-нибудь: "Закрой, пожалуйста, окно", и кроме этого простого действия прошу еще обернуться ко мне и улыбнуться, потому что хотя из окна дует, но день сегодня хороший, солнечный, и настроение у меня тоже отличное, и еще я думаю о том, что, если окно закрыть, то муха, севшая на стекло снаружи, не попадет в комнату, и это хорошо, но, если закрыть окно, то в комнату не попадет с ветром и едва ощутимый запах скошенной травы - должно быть, сосед Мошик постригал утром свой газон, он всегда это делает по пятницам, потому что соблюдает субботу, а газон нужно постригать еженедельно, и в другие дни у него не получается - работа... И еще я думаю, что, если окно закрыть, то со стола не улетят на пол бумаги, ветерок уже приподнял одну из них, похоже на телекинез, как его показывал Тарковский в "Сталкере", очень эффектно - и если не знать, что это всего лишь ветер...

"Закрой, пожалуйста, окно" - и множество мыслей, с этим связанных, так и остаются невысказанными, а частично даже мной самим непонятыми, и только родственная душа, знающая меня, как себя, понимающая меня так, как я не понимаю себя сам (разве не яснее видится со стороны?), способна ощутить, впитать, осознать, почувствовать десятки обертонных мыслей, а может, даже глубокую философию, скрытую в простом обращении.

Автобус миновал поворот на Афулу, все светофоры на пути почему-то были зелеными, странное и редкое везение, и еще мне везло в том, что никто не сел со мной рядом, и я мог, положив сумку на соседнее сиденье, думать о своем, точнее - пребывать в том состоянии, когда мысли равновелики чувствам, а чувства - сути.

И в этом состоянии расслабленности я ощутил вдруг, что лечу в самолете на высоте одиннадцати тысяч метров (так только что сказал по громкой связи командир экипажа), в соседнем кресле крепко спит пожилой мужчина, голова его свесилась на бок, а окошко закрыто фиолетовой шторкой, потому что справа по борту яркое, опускающееся к закату солнце, оно слепило глаза, и я закрылась от него, будто темные очки надела, правда, цвет не мой, я не люблю фиолетового, и хорошо бы сейчас тоже вздремнуть, как этот сосед, но не дай Бог, если и моя голова так же будет покачиваться, как цветок на стебле, лучше не спать, к тому же, скоро принесут ужин, есть совсем не хочется, а вот чаю я бы выпила с удовольствием.

И не надо, Веня, со мной так - если ты пришел, если ты это сумел, то побудь рядом, дай мне на тебя посмотреть, нет, не в глаза, я уже насмотрелась в них в аэропорту, дай мне посмотреть в себя, ведь ты - это и я тоже, правда? Я не знала, однажды увидела тебя во сне, это было давно, я была другой тогда, ты себе представить не можешь, какой я была, да и я себя ту, прежнюю, не понимаю, но это и не нужно. Я увидела тебя во сне и поняла, что пришло время, а потом проснулась в своем мире и стала ждать.

Ты тоже ждал?

Конечно, я ждал тебя много лет. Меня предупреждали, что в мир придет вторая половинка моей души. Когда ты пришла нынче ночью, я узнал тебя сразу.

Кто предупреждал? Да я же сам и предупреждал, наверное; впрочем, какое это имеет значение, если сказано было, что мы с тобой родственные души? И я пойму это, если не буду думать мыслью. Ты понимаешь, что это такое - не думать мыслью? Конечно, думать можно чувством, и это всегда правильнее. Но чувством не думают, чувством ощущают. Разве? Это не так, ты ведь моя родственная душа - ты должен понимать меня. Да, я понимаю. И еще было сказано: "Встретишь, но не ступай по земле". Конечно. По земле можно ступать ногами, но как можно прийти друг к другу, если идти пешком, в пыли, на красный свет светофора? Я встретил тебя в аэропорту и пришел к тебе - ногами, в пыли, на красный свет светофора. Нет, не так. Ко мне ты пришел сейчас, когда я одна, и разве что-то остановило тебя? Нет. Расскажи о себе. Как ты меня ждала. Как ждал ты.

И что теперь будет с нами.

С нами?

Со мной.

Я - это ты. Ты - это я. И не нужно ничего рассказывать - я знаю тебя, потому что себя я, конечно, тоже знаю.


Глава восьмая


Алина вернулась в Москву, а я - к себе, к своему компьютеру, виду из окна на Хермон и к Лике, не понявшей причины моего отсутствия и ждавшей дополнительных объяснений.

- Дело было, - уныло в шестой раз повторил я. - Отвозил в редакцию материал. Ну что ты меня пытаешь, в конце-то концов? Не за границу же я ездил - в Тель-Авив. И по делу, а не к любовнице.

Не нужно было говорить этого. Всегда у меня так - слово вылетает прежде, чем мысль успевает совершить над словом работу скульптора. Не то, чтобы я был излишне разговорчив, скорее наоборот, Лика частенько жаловалась, что мне приятнее говорить с собой, чем с ней, и порой я обижаюсь, когда она просит меня что-нибудь рассказать, а мне кажется, что я уже это рассказывал, повторяться не люблю, но ведь рассказывал я самому себе, и только казалось, что - Лике. Но все равно - слова вырывались раньше мысли, если им вообще суждено было быть произнесенными. Почему я сказал о любовнице? Лике и в голову не пришло бы, что я способен ей изменить, она лишь хотела ясности - в какой редакции я был, какую статью отвез, почему утром о поездке не было и речи?

- Любовница? - растерялась Лика. - У тебя в Тель-Авиве любовница?

- Нет, - терпеливо произнес я, кляня себя за несдержанность. - Я сказал, что ездил по делу, а не к любовнице, улавливаешь разницу?

- Улавливаю, - сказала Лика со слезами в голосе. - Значит, если бы не дела, ты поехал бы к любовнице?

- О, Господи! - вздохнул я и пошел на кухню заваривать чай. Нужно было сказать Лике правду. О том, что теперь я не один. С ней я был один, хотя нам обоим и казалось, что мы вместе, что мы - пара, и что нам хорошо. С Ликой я был один, а теперь нас двое. И даже больше того - я опять один, но нынешнее мое одиночество это одиночество пары. Объяснить Лике разницу я все равно не смог бы.

Чаю я насыпал слишком много, и вкус пропал, аромат стал терпким и чересчур насыщенным, пришлось долить кипятком, и это уже стал не чай вовсе, а коричневая бурда. Заваривать заново у меня не было ни желания, ни времени - разлил по чашкам то, что получилось, и понес в комнату, где Лика ждала меня, размышляя о том, когда я успел обзавестись любовницей в Тель-Авиве, если бывал там довольно редко, возвращался в тот же день - у меня просто времени не было на то, чтобы заниматься еще и женщинами.

Когда ты успел? - спрашивали ее глаза. Пришлось ответить.

- Лика, - сказал я, - когда ты на меня так смотришь, у меня прокисает кефир в холодильнике, а вместо чая получается бурда, вот как сейчас. По-моему, ты этого пить не захочешь.

- Захочу, - сказала Лика и положила в чашку четыре ложки сахарного песка. Она любила сладкое, но от пирожных отказалась давно - сохраняла фигуру, - и потому пила исключительно сладкий чай, не понимая, как может человек - я, к примеру, - пить чай вообще без сахара.

И так было во всем. То, что нравилось мне, казалось Лике вульгарным и безвкусным, а то, что любила она, мне представлялось верхом ширпотреба, каковым и было на самом деле: женские романы, сладкий до приторности чай, яркая помада известной французской фирмы, название которой я никак не мог запомнить, Дуду Топаз с его несмешными хохмами, к тому же, трудно переводимыми с иврита.

- Веня, - сказала Лика. - Иногда мне кажется, что ты считаешь меня непроходимой дурой. Я прекрасно знаю, что любовницы у тебя в Тель-Авиве нет, я бы почувствовала, если бы что-то такое произошло. И ездил ты по делам. Но почему ты мне не сказал, что закончил статью? И почему не сказал, что едешь - я бы тебя попросила купить мне в "Суперфарме" несколько шампуней. Я моюсь только "Джонсоном", а в нашей дыре этой фирмы нет второй месяц.

- Я и сам не знал до последней минуты, что поеду, - вяло возразил я.

Мой самолет только что приземлился в Шереметьево, и пассажиры засуетились, будто командир сообщил им о начавшемся на борту пожаре. Я сняла с полки баул и надела кофточку. К выходу не торопилась - в зале прибытия меня ожидал Валера, мне совсем не хотелось его видеть, и хорошо бы придумать, как уехать из аэропорта, не встретившись с моим любезным. Это было невозможно, у Валеры нюх на мои передвижения - если не появлюсь вовремя на месте встречи, он перекроет своим телом тот единственный путь, который я себе выберу, у меня уже был опыт на этот счет, а затевать скандал сразу по прибытии не хотелось. Всему свое время - время ссориться и время мириться, время играть роль и время быть собой.

- К черту Валеру! - воскликнул я и неловким движением опрокинул чашку. Чай разлился по скатерти, будто черный спрут раскинул свои щупальца.

- Какого Валеру? - удивилась Лика. - Убери чашку, я поменяю скатерть. Где у тебя запасная? В правом нижнем? Какой ты сегодня неловкий! Так что за Валера? Хруцкий из "Новостей"?

Лика знала с моих слов всех редакционных работников, а о Валерии Хруцком слышала только самое плохое. Странный это был человек, если не сказать больше. Виделись мы с ним вряд ли больше пяти-шести раз, но гадостей он мне сумел сделать столько, что хватило бы на несколько дуэлей со смертельным исходом. Когда я вел в "Часе пик" страничку научных новостей, Хруцкий, работавший тогда в этой газете, все уши прожужжал начальству, что более бездарной рубрики никогда не видел. И хотя читатели писали в редакцию совершенно иное, от работы мне было, в конце концов, отказано под странным предлогом экономии средств - не спорю, деньги действительно нужно экономить, но в данном конкретном случае речь об экономии не шла ни в коем случае, ведь ту же по величине газетную полосу начали забивать другими материалами, за которые платили (не мне - вот в чем была разница) те же или даже большие деньги.

Историй такого рода случилось со мной немало, и всегда на горизонте маячил Хруцкий. Конечно, Бог его наказывал - в отличие от меня, прощавшего своих врагов во всех жизненных обстоятельствах, верховный владыка нашего мира, в которого я, впрочем, не верил, наказывал Хруцкого почти сразу после его очередного на меня поклепа. Его регулярно выгоняли из всех газет, и потому он числил себя "независимым журналистом", так ни разу и не сопоставив даты своих увольнений с датами "наездов" на некоего Вениамина Болеславского.

- Нет, - сказал я, - при чем здесь Хруцкий? А впрочем, - я тут же поправился, - конечно, Хруцкий, кто же еще?

Не объяснять же Лике, что Алина, подхватив на плечо сумку (тяжелая, так и тянет к земле, хотя на самом деле довольно легкая, килограмма четыре, не больше - я очень сильно ощущал эту раздвоенность: будто у меня было два правых плеча, и на обоих висела сумка весом в четыре килограмма, одно мое плечо - женское - ощущало сумку как невыносимую тяжесть, а другое - действительно мое - выдерживало груз шутя и готово было потянуть еще вдвое), направилась к выходу из "зоны паспортного контроля", а там ее - меня! - действительно ждал Валера, и мне не хотелось его видеть ни сейчас, ни вообще.

- Где он еще нагадил, этот негодяй? - возмущенно сказала Лика, заменив темную скатерть на светлую, которую я терпеть не мог и хранил на самом дне бельевого ящика. - Неужели сказал что-то по поводу твоей статьи об опреснителях?

- А пес его знает, - отмахнулся я, направляясь к высокому мужчине в джинсах и клетчатой рубахе, стоявшему в первом ряду встречавших. Мужчина широко улыбнулся и протянул ко мне свои огромные руки. Я остановилась в двух шагах от него, опустила сумку и хотела сказать, что между нами все кончено, потому что ничего толком не было и быть не могло, но Валера, конечно, все понял не так, как мне хотелось, а так, как воображал сам и как хотелось ему в данный момент, - подошел, поднял сумку, легко перекинул через плечо, другой рукой прижал меня к груди, будто мешок, и поцеловал - к счастью, не в губы, я сумела увернуться, и он, конечно, почувствовал изменение в моем отношении, отстранился на мгновение, искра понимания мелькнула в его глазах, но исчезла, потому что понял он, как обычно, сам себя - сам для себя решил, что я устала с дороги, и потому мне не до обычных нежностей.

- Пойдем отсюда, - сказал он и потянул меня к выходу, обняв за плечи. - Погода портится, сейчас дождь хлынет, не хватало только, чтобы ты простудилась, попав под ливень после израильского солнца.

- Ты просто тряпка, - сказала Лика. - Я бы на твоем месте давно набила этому типу морду. Конечно, если у человека нет совести, то лучше он от этого не станет, но тогда ты, по крайней мере, будешь знать, за что он тебя ненавидит.

- Валера, - взмолилась я, чувствуя, что не в силах буду сесть с ним в такси, а потом мчаться по мокрому шоссе, и он будет поглядывать в мою сторону, правой рукой то и дело касаясь моего плеча, локтя, колена... - Валера, извини, я очень устала, поймай мне машину, хорошо? Я поеду домой сама, а ты мне завтра утром позвони, нужно поговорить.

- Лика, - сказал я, чувствуя, что не в силах больше выдерживать собственную раздвоенность, умноженную на раздвоенность мира, - извини, я очень устал и хочу лечь. Завтра я тебе позвоню, хорошо? И мы поговорим.

Оба - Лика и Валера - посмотрели мне в глаза и поняли, что я говорю серьезно.

- Хорошо, - сухо произнесла Лика. - Я пойду, у меня тоже масса дел. С утра я завтра занята, а после обеда позвони.

- Сама? - удивленно произнес Валера. - Я поеду с тобой, о чем ты?

- Сама, - упрямо сказала я. - И не задавай лишних вопросов.

- Я в чем-то перед тобой провинился? - растерянно сказал Валера. Я не ответила, и он обиженно пошел вперед, не оглядываясь - куда, мол, ты от меня денешься: я тебе и сумку донесу, и такси найду, и заплачу шоферу заранее, чтобы ты не тратила денег, оставшихся у тебя после нелепой поездки в Израиль, против которой я возражал, потому что чувствовал некую для себя опасность. Я поплелась следом, а Веня в это время провожал к двери свою Лику - довольно вульгарную особу - и даже приложился к ее щеке поцелуем, хорошо хоть не в губы, нет, в губы мне не хотелось, в губы я сейчас не смог бы, а Лика, естественно, надулась и, уходя, громко хлопнула дверью.

- Ни в чем ты не провинился, - сказала я. - Просто я устала. Долгий перелет. И перемена климата.

Что мне всегда в Валере нравилось - он понимал, где проходит граница, когда со мной имеет смысл спорить, а когда нужно безоговорочно подчиниться моему желанию, не пытаясь его изменить. В первые месяцы нашего знакомства он все-таки пытался, привык не сразу, а я так еще вообще не привык к твоему характеру, но тебе и привыкать не нужно, Веня, как ты не понимаешь, нет, Алина, я просто так говорю, это ревность, Валера твой, я ничего о нем не знаю, а тебе и не нужно, Веня, завтра все будет кончено, ты увидишь, как я с этим справлюсь, я сейчас справлюсь с чем угодно, и я тоже, никогда не думал, что так легко смогу выпроводить Лику, конечно, я ее обидел, ох, Веня, это тебе даром не пройдет, женщин обижать нельзя, ты что, осуждаешь меня за то, что я прогнал Лику вместо того, чтобы оставить ее у себя на ночь?

- Я тебя не осуждаю, - сказала я, и Валера удивленно обернулся в мою сторону. Он как раз договаривался с таксистом об оплате, и моя реплика показалась ему вдвойне неуместной.

В машине было тепло, а Валера, оставшийся под дождем, выглядел промерзшей птицей с прижатыми к бокам крыльями.

Я закрыла глаза - мне хотелось свернуться на сидении калачиком, но водитель неправильно истолковал бы мое желание, и я привалилась к углу, прижала к себе баул - не такой уж и тяжелый, если по правде, - и оказалась в моей квартире, где я убрал со стола, бросил в стиральную машину грязную скатерть, а потом мы обнялись, наконец, и остались вдвоем. Где? Когда? Как? Мы оба этого не знали, что-то как-то почему-то сдвинулось в пространстве-времени, и это был не сон наяву, не видение, не ощущение возможного. Это было счастье, и мы оказались в нем, как цыпленок внутри скорлупы.

А больше ничего не было и быть не могло.


Глава девятая


Ты легла спать поздно, а у меня не было сил, и я забылся сном, хотя на улице громко разговаривали соседи, из припаркованной на углу машины доносились резкие чавкающие звуки, которые при большом желании можно было назвать музыкой, и какая-то женщина звала Ицхака, он не шел, проклятый, и она кричала, кричала, кричала...

Ты спросила меня, как я могу спать в таком гвалте, но разве я спал? Я ходил с тобой из комнаты в кухню, из кухни в коридор, из коридора на балкон, где ты хранила картошку в большой картонной коробке. Ты все время что-то делала и мешала мне спать больше, чем все мои соседи, вместе взятые, и поняла это только во втором часу ночи, когда сама свалилась с ног. Ты скинула с себя одежду, согрела ванну, это было незнакомое мне прежде ощущение теплоты и уюта, я подумал, что надо бы и самому попробовать, ты сказала: попробуй, и мы попробовали вместе - вода оказалась восхитительно теплой, я лежала, расслабившись, и едва не заснула, но ты меня растормошил, спасибо тебе, но вылезать из ванны все равно не хотелось, хотя вода остыла и уже не доставляла удовольствия.

Сон у нас был какой-то чудной, я его прекрасно запомнил, а тебе его помнить было не нужно - зачем, если помню я? Во сне мы бежали по зеленому лугу, догоняли друг друга, а потом разбегались в разные стороны. Солнце, прищурившись, следило за нами, губы его были плотно сжаты, но оно все равно что-то бормотало, и непонятные эти слова мешали нам быть вместе. Мы подняли с земли камень и бросили в небо, камень оказался луной - не полной, а растущей, ярким полумесяцем, который, будто серп, подрезал у солнца стебель, и светило скатилось под горизонт. Стало темно, холодно, и мы проснулись.

Я проснулся оттого, что в комнате было душно, а я проснулась потому, что проснулся ты.

Я поднялся, оделся и решил перед завтраком побриться, а я думала о том, что скажу Валере - он наверняка явится с минуты на минуту, а не явится, так позвонит, а если не позвонит, то это будет нечто из ряда вон выходящее, а следовательно, невозможное.

- Почему ты о нем думаешь? - спросил я, а я ответила, что совсем о нем не думаю, однако нельзя же просто выбросить из жизни человека, с которым еще недавно собиралась связать свою судьбу.

- Ты за него замуж, что ли, хотела? - ревниво спросил я.

- Ты не должен ревновать, Веня, тем более, что теперь это не имеет никакого значения.

Я не ревную, Алина, но я не хотел бы присутствовать при вашем объяснении, это все равно, что подглядывать в замочную скважину, даже если тебе разрешают. Неприлично, и лучше мне уйти. Подожди, Веня, уйдешь, если считаешь нужным, когда позвонит Валера, а пока побудь со мной.

И в этот момент Валера позвонил - не по телефону, а в дверь: это был характерный для него звонок, один длинный и один короткий. Я пошла открывать, а я ушел - не отключился, как следовало бы, возможно, сказать, а ушел из твоих мыслей и закрыл за собой дверцу.

Пошел на кухню и сел бриться.

О чем они говорят сейчас? Что решают? И что нам делать потом? Я мог послушать и даже посмотреть, но не хотел - не потому, что считал неприличным подслушивание и подглядывание (конечно, считал, но Алина стала моим вторым "я", можно ли назвать подслушиванием наблюдение за самим собой?), но мне этого не хотелось. Я не хотел знать, какими словами Алина отправит Валеру в отставку, я вообще не хотел видеть этого человека. Когда все закончится, Алина мне скажет.

Побрившись и выпив кофе, я включил компьютер и попробовал работать. Сначала проверил почту - пришли несколько интернетовских рассылок, интересных, но сегодня совершенно не нужных, письмо от Антона Бажанова, московского журналиста, с которым мы переписывались после личного знакомства на конференции русскоязычной прессы в Тель-Авиве, и еще были какие-то сообщения, которые я открывать не стал: отправители были мне не известны, мало ли какая гадость могла выплыть из невинных на вид посланий. Вирусами полна сеть...

О вирусах я и начал писать очередную статью в газету. Благодатная тема, редактор просил меня развить ее в связи с недавним появлением разрушительного вируса "Я тебя люблю", и я расписывал ужасы, ожидающие невинного пользователя, заполучившего заразу на свой жесткий диск. Почему бы не написать об этом детективный роман? - возникла нетривиальная мысль. Впрочем, сама по себе мысль была тривиальной, но я никогда прежде всерьез не думал, что способен взяться за детективное произведение. Сюжет, фабула, интрига, убийство, расследование, улики, допросы, тайны, без которых нет хорошего детектива - это было не для меня. Хотя, собственно, почему? Потому что я никогда всерьез об этом не думал?

В висках возникло легкое давление, знакомое, но совершенно мне сейчас не нужное - впрочем, когда оно мне было нужно? Никогда оно мне нужно не было, но кто меня о том спрашивал? Под рукой не оказалось листа бумаги, вставать не оказалось сил - идти к секретеру, открывать ящик... Проще нажимать на клавиши, хотя прежде я так не поступал, но сегодня все в моей жизни шло по-другому, пальцы разбежались по клавиатуре, а я смотрел на экран и читал, как музыкант читает с листа сложный клавир:

"Осторожность не мешает, однако стремление побеждает мудрое пренебрежение. Отринуты будут недоброжелатели, не забывай о том, что и они - мудры. Не бойся, не стой на месте, не уходи душой. И будешь..."

Последнее предложение я не дописал. Давление в висках исчезло так же неожиданно, как возникло, пальцы опять слушались меня, а не того, кто управлял ими в мое отсутствие. Странно. Не было такого прежде, чтобы текст прерывался на середине фразы. Бывал он всяким, в том числе и непонятным, но всегда законченным по смыслу и грамматике. "И будешь..." Что будешь?

Осторожность, конечно, не мешает, и мудро пренебречь опасностью тоже благое дело, но при чем здесь стремление, почему-то побеждающее мудрость? Темна вода во облацех, Господи... Когда перестану я пить из чаши сей, горечи полной?

Фу ты, проклятье! Сам с собой заговорил как по писаному. Пора бы уже Алине прийти - почти час после звонка Валеры. Неужели она с ним до сих пор не разобралась? Посмотреть, что происходит? Я с трудом удержал себя от этого соблазна. Не нужно. Было бы нужно, Алина меня позвала бы. Да я и сам бы почувствовал, а я не чувствовал ничего, будто Алина стала воспоминанием, наша духовная общность - моей фантазией, несбывшимся желанием сокровенного.

Алину я не слышал, не видел, не ощущал, и мне стало невыносимо тоскливо - вдруг, ниотчего, без причины. Компьютер сам собой выключился, когда я проходил мимо, а бра над диваном, наоборот, включилось, но я протянул руку, и свет погас. "Зажгись!" - мысленно, а потом вслух произнес я, но ничего, конечно, не произошло, с чего бы электричеству двигаться по проводам согласно моим указаниям?

Я ходил по комнате из угла в угол и обнаружил вдруг, что Алина сидит на диване, поджав под себя ноги, и смотрит на меня задумчивым взглядом. На ней был домашний халатик, стираный-перестираный, судя по стертым огромным цветам и блеклости тона. Волосы были собраны в пучок и повязаны резинкой, руки Алина сложила на коленях ладонями вверх, будто индийский факир или йог - неужели ей было удобно в такой позе?

- Ты пришла... - пробормотал я, и само собой сделалось то, чего я не делал прежде - даже в голову не приходило ни тогда, когда я был женат на Асе, ни тогда, когда была Саша, и уж, тем более, перед Ликой я никогда не встал бы на колени, а сейчас ноги подогнулись сами, и я опустился перед Алиной, как рыцарь перед сюзереном, а может, наоборот - поднялся над собой, как барон Мюнхгаузен, вытянув себя за волосы из болота.

Я уткнулся носом в теплые Алинины колени, целовал их, и мне было совершенно все равно, как Алина оказалась в моей квартире, хотя только что была в Москве и собиралась тяжело говорить с Валерой, с которым у нее не могло быть ничего общего.

Ладони Алины гладили мои волосы, а губы шептали у меня над ухом:

- Веня, Венечка, что будет с нами...

- Никогда, - сказал я, прерывая каждое слово поцелуем, - никогда. Мы. Не. Будем. Теперь. Разлучаться.

- Веня, - повторила Алина, будто не слышала моих слов, - что будет с нами...

И только теперь - должно быть, что-то перевернулось в мире причинно-следственных связей - я увидел глазами Алины то, что произошло в ее московской квартире в мое отсутствие.

Дверь я открыла без всяких предчувствий, мне было легко, я знала, что скажу Валере - любая женщина знает, что нужно сказать мужчине, которого больше нет с ней. Валера ввалился в прихожую, и я поняла, что он пьян. Не то чтобы вдребезги, не очень сильно даже, но выпил - должно быть, боялся разговора и понимал, что между нами все кончено.

- Ну? - сказал он вместо приветствия. - Отдохнула после вчерашнего?

- Ты пьян, - с отвращением сказала я. Что ж, так мне было даже легче разговаривать. Будь Валера, как обычно, вял, спокоен и настырно настойчив, я, возможно, и слов не сумела бы подобрать, а сейчас все происходило само собой, и Валера, от которого несло винным запахом, как от бочки, был мне противен до брезгливости. - Зачем ты пришел ко мне в таком виде?

- А в каком виде мне к тебе приходить? - озлился Валера и неожиданно спросил: - Мама дома?

- Нет, - сказала я. - На работе. Ты хочешь сказать, что пришел поговорить с ней?

Ирония сейчас до Валеры не доходила. До него сейчас, похоже, не доходило ничего - он всю ночь готовил себя к чему-то и действовал согласно принятому наедине с собой решению, будто запрограммированная кукла, Голем с горящими глазами.

- С тобой, - сказал он. - Я знаю, что ты мне изменила в этом проклятом Израиле.

Господи, как фальшиво звучали слова - но он действительно так думал, всю ночь представлял себе картину моей измены и напился, потому что представленное было ему невыносимо.

- Валера, - сказала я, - пожалуйста, пойди, проспись. Нам действительно нужно поговорить, но не тогда, когда ты в таком состоянии.

- Я в нормальном состоянии! - заявил он. - Я в очень нормальном состоянии, и ты сейчас это сама...

Он пошел на меня, я только теперь поняла, чего он хотел, и почему ему было нужно, чтобы мамы не оказалось дома, и какой огонь горел в его глазах тоже стало понятно - до одури, до дрожи в коленках, до тошноты, которая почему-то возникла не в желудке, а в затылке. Должно быть, я кричала, а может, мне только казалось, в ушах возник грохот, от которого стены зазвенели и начали падать, но это, конечно, было только мое ощущение, а на самом деле падать на меня начал Валера - медленно, как при замедленной съемке. Я успела сделать несколько шагов назад, уперлась спиной в стену, а он все падал, падал головой вперед и упал, наконец, к моим ногам, но не как поверженный и готовый каяться влюбленный, а как безразличный ко всему труп. Он еще падал, а я уже знала, что это труп, оболочка, из которой выскользнула душа, на мгновение мне даже показалось, что я ее вижу - неприкаянную душу Валеры, парившую под потолком и взиравшую с недоумением на собственное никчемное тело.

Гром в ушах стих, а тошнота осталась, и я сжала ладонями виски, потому что из головы стремилась вырваться то ли мысль, которую я еще не успела осознать, то ли боль, для которой не хватало места.

- Веня, - позвала я, - помоги мне.

Но ты не пришел. Должно быть, боль оттолкнула тебя. А может, мысль моя была непонятной. Я была одна - с трупом Валеры.

Он лежал лицом вниз, рубаха вылезла из брюк, почему-то это незначительное обстоятельство напугало меня больше всего, и вместо того, чтобы перевернуть тело, я опустилась на колени и принялась заправлять в брюки рубашку.

Я коснулась ладони Валеры, сжатой в кулак, и поразилась - ладонь была ледяной и твердой, будто человек этот умер давно, может, вчера, а может, неделю назад.

Я подняла взгляд к потолку - там должна была парить душа Валеры, я ее видела только что и хотела спросить, что же сейчас произошло. Желание было нелепым и при обычных обстоятельствах бессмысленным. Я подняла взгляд и увидела только знакомый светильник, в котором не было лампочки, потому что она перегорела незадолго до моего возвращения, мама выкрутила ее и выбросила, а сегодня, возвращаясь с работы, собиралась зайти в магазин и купить новую, не одну, а несколько, потому что нехорошо, когда в прихожей полумрак, а лампочки перегорают слишком часто.

Не было под потолком Валериной души, светильник разинул на меня пустую глазницу и сурово осуждал... за что?

Я провела ладонью по затылку Валеры - холодно, как холодно, Господи. Не человек - тело.

Решившись, я, наконец, взяла Валеру за плечи и перевернула - глаза его были пусты, зрачки закатились, а губы сложились в тонкую линию мучительной боли.

Неужели с ним случился неожиданный приступ, и сердце остановилось?

Я уже знала, что это не так. Видела - под левым соском рубашка была надорвана, и черное пятно расплылось по белой материи. Небольшое пятно - отметина смерти.

Ужас. Он пришел ко мне мертвым?

Я сошла с ума, если такая мысль могла прийти мне в голову. Валера был живым минуту назад, и, когда он наступал на меня, желая силой взять то, что считал принадлежащим ему по себялюбивому мужскому праву, не было на его рубашке никаких пятен - тем более кровавых.

Но тогда... как?

- Веня! - позвала я опять. - Веня...

Как ты был мне нужен!

Но между нашими душами в ту минуту стояла душа Валеры, еще не отошедшая, возмущенная, не понимавшая, скорбевшая о том, чего ее лишили.

Как?

То, что Валеру ударили ножом в грудь, даже у меня и даже в состоянии полного ступора сомнений не вызывало. Но здесь никого не было - только он и я. Я коснулась черной отметины на груди, и на кончике пальца осталось красное пятнышко, как бывало в детстве, когда мама водила меня в поликлинику, где вредная и толстая медсестра больно колола меня страшной иглой и, будто вампир, отсасывала в пробирку немного алой крови. Такой же алой, как кровь, вытекшая из сердца Валеры. Я знала это - именно из сердца.

Сколько времени я стояла на коленях перед телом и рассматривала собственный окровавленный палец? Минуту? Нет, всю жизнь. А потом жизнь кончилась, и я поняла, что... Ничего я не поняла, потому что мысль, возникшая не в мозгу даже, а где-то в позвоночнике, была не результатом какого бы то ни было понимания, но просто мыслью, какие рождаются самопроизвольно, ниоткуда и никуда не следуя. Нож в правом кармане.

Нож действительно лежал в правом кармане Валериных брюк - узкое открытое лезвие. Странно, что Валера не вспорол себе ногу, когда шел ко мне. Я вытянула нож из кармана за деревянную рукоятку, мне почему-то казалось, что на лезвии должна быть запекшаяся кровь, но ничего подобного я не увидела: чистое лезвие, холодный металл, такой же холодный, как тело. Наверное, холод тела охладил сталь, а может, наоборот, два холода необратимо перемешались, и никто не смог бы отделить причину от следствия, сказать, откуда куда перетек холод.

Я уронила нож на пол и поднялась с колен.

Я отошла в дальний конец прихожей и села на табуреточку, куда обычно усаживались гости, чтобы снять грязную обувь и надеть приготовленные тапочки.

Я сидела и смотрела на Валеру - он лежал головой ко мне, ногами к двери, и закатившиеся глаза, казалось, смотрели на меня. Я не могла понять смысл этого взгляда, в нем не было ни укоризны, ни обиды, в нем не было ничего, даже вопроса.

- Веня, - позвала я тебя, но ты не шел и не шел, и мне ничего не оставалось, как самой прийти к тебе - я не знала дороги, понятия не имела, где мне тебя искать, ты даже города своего не назвал при расставании, мы с тобой были, как двое сумасшедших - прилипли друг к другу, нам даже в голову не пришло обменяться адресами, будто это такая несущественная мелочь. Я не подумала тогда, что ведь знала еще вчера номер твоего телефона, и телефон твоего соседа, не знаю только, откуда появилось это знание, но появилось, значит, так было нужно, а теперь мне было нужно знать, как прийти в тебе...

Я не знала дороги, но поняла, куда идти, будто маяк засветился в моей душе - в ней было темно, черно даже, и вдруг вдалеке или, точнее, в глубине, где я и сама себя толком не знала, возник голубоватый свет, точка, слабо мигавшая, будто говорившая: сюда, сюда... Я пошла, побежала, помчалась, что-то свистело и кричало во мне, а потом огонь охватил все вокруг и мгновенно погас, а я оказалась здесь, в твоей комнате, на твоем диване, ты стоял передо мной на коленях и говорил, что мы теперь никогда не будем разлучаться.

- Так, - сказал я и прижал ладони Алины к своим щекам. - Когда пройдет твой стресс, ты, наверно, вернешься в Москву, и говорить станет гораздо труднее, поэтому все нужно решить сейчас.

- О чем ты, Веня? - почти не шевеля губами, спросила Алина. Я и сам толком не понимал - о чем, но был уверен, что понимание придет потом, говорил я сейчас так же, как писал, когда мне диктовал кто-то из моих "я". Слова произносились сами собой, я говорил и слушал, поражаясь тому, что говорил:

- Валера умер потому, что ты этого захотела...

- Я не...

- Сознательно ты не хотела этого, да, но так решило твое подсознание, наш общий инстинкт самосохранения.

- Но я...

- Он умер, потому что ты пронзила его сердце ненавистью.

- Я не...

- Послушай меня, пожалуйста. Тебе нельзя оставаться в Москве. В твоей прихожей лежит мертвый человек, и обвинять будут тебя - больше некого.

- Я останусь с тобой. Здесь.

- Я попробую тебя удержать, - мрачно сказал я. - Когда должна прийти с работы твоя мама?

- Господи, - прошептала Алина. - Мама... Я совсем... Я не могу оставить ее там одну с этим... Я должна...

- Погоди! - воскликнул я, еще крепче сжав ладони Алины в своих руках. Поздно. Я стоял на коленях перед диваном, на поверхности которого медленно расправлялись складки. Алина ушла так же неожиданно, как появилась, ушла, но все равно осталась - ее глаза были моими глазами, а она видела мир моим зрением, и раздвоенное сознание нисколько не мешало мне - нам - ни существовать, ни думать, ни принимать решения.

Я стояла на коленях перед телом Валеры, а нож валялся рядом. Возможно, на рукоятке были отпечатки моих пальцев - ни за что на свете я не смогла бы сейчас прикоснуться к этому предмету.

"Уходи, - сказал я. - Возьми самые необходимые вещи, предупреди маму и уходи немедленно. У тебя есть подруги? У кого из них ты можешь спрятаться хотя бы на день-другой?"

У меня были подруги - Аня и Оля, подруги еще со времен учебы в техникуме. Когда-то мы были как сестры - всегда вместе, и секреты у нас тоже были общие, мы могли полагаться друг на друга, а когда у Аньки случилась беда (ее избил и изнасиловал какой-то подонок в парковой зоне Сокольников, когда она шла с работы), мы не отходили от нее ни на минуту, она хотела покончить с собой, и я не знаю, что бы сделала, не будь мы рядом, а потом беда была у Оли, совсем тихая беда, о которой никому не скажешь, а нам и говорить было не нужно, мы все равно догадались и не позволили ей уйти, у Ани был кое-какой опыт на этот счет. Да, мы были подругами, и они говорили: "Лина, пусть с тобой никогда не случится того, что было с нами, пусть нам никогда не придется просиживать ночи у твоей постели". И - случилось. У постели им просиживать не придется, а у ворот тюрьмы...

Ты не должна так думать. Я не должна, знаю, прости, подумалось само.

Значит, Аня и Оля. К кому из них?

Я знал, что ни к кому. Аня вышла замуж год назад, и муж ее Костя, которого она боготворила, на самом деле был прилипала и альфонс, так мне казалось, и Оля тоже так думала, но мы не могли спасти Аню, потому что она не нуждалась в спасении, ей было хорошо, она светилась, отдавая всю себя томному прощелыге, я не могла прийти к ней и сказать: "Анька, мне нужно пожить у тебя пару дней, потому что меня будет искать милиция".

И к Оле я пойти не могла, но совсем по другой причине. Я знаю, Алина, можешь не вспоминать, я вспомнил сам, видимо, подумал твоей мыслью. Но должен быть выход. Оставаться здесь нельзя, уходить некуда.

Господи, я сама не знаю, как у меня получилось. Я даже не подумала, только захотела, чтобы он... Чтобы его не было в моей жизни... И его не стало. Но почему так?

Прекрати. Да, я больше не буду. Я не вижу выхода. Я тоже не вижу, но выход должен быть. Должен. Обязан быть.

Зазвонил телефон, и я не сразу понял - где именно. В Москве? Или здесь, на моем столе? Я слушала звонок и не узнавала - мой телефон звонит громче, надрывнее, будто у него всегда беда, и только с бедой он обращается ко мне, требуя, чтобы я подняла трубку.

Я сделала несколько шагов к гостиной, но я уже понял, что телефон звонит у меня, и это понимание, абсолютно сейчас не нужное осознание реальности вырвало меня, буквально выдрало с мясом из московской Алининой квартиры, из мыслей ее, из ее сознания и бросило в начавшуюся жару, а телефон надрывался, и я точно знал, что звонит Лика, не выполнившая своей угрозы дождаться послеобеденного времени.

Нить, связывавшая нас, разорвалась. Я был один в своей квартире, у меня дрожали пальцы, а мысли слиплись, как вялые карамельки.

- Да, - сказал я, взяв телефонную трубку обеими руками и поднеся ее, как мне почему-то казалось, к обоим ушам одновременно. - Слушаю.

- Веня, - беспокойным голосом сказала Лика. - С тобой что-то случилось? Почему у тебя такой голос?

- Какой? - пробормотал я, соображая, как поскорее закончить ненужный разговор, и с ужасом думая о том, что могу не вернуться к Алине, ничего не знать, ничем не смочь...

- Какой! - возмутилась Лика. - Я же слышу. Извини, я вчера вела себя, как свинья. Ты не работаешь? Я по голосу чувствую, что не работаешь. Я сейчас приеду...

Только Лики мне сейчас не хватало.

- Не нужно, - поспешно сказал я. - Я действительно не очень хорошо себя чувствую. Хочу полежать, отоспаться, ночью почти не спал, жара...

- Ты уверен? - с сомнением сказала Лика. - Отоспаться, конечно, нужно, но сейчас такая духота... Ты хотя бы окна не открывай и шторы закрой, особенно в спальне, она у тебя на солнечной стороне. Я забегу чуть позже... хорошо?

Должно быть, что-то в моем голосе было, заставившее Лику задать - пусть и после паузы - этот вопрос. Вчера она и спрашивать не стала бы, поставила бы перед фактом: приду, жди.

- Хорошо, - сказал я, это был единственный известный мне способ избавиться от Лики хотя бы на время. Она все-таки даст мне поспать хотя бы час, в этом я мог быть уверен, и явится как раз к обеду, чтобы проявить обо мне материнскую заботу - приготовить на скорую руку голубцы из полуфабриката, почему-то это было ее любимое блюдо, и она думала - мое тоже.

Положив трубку, я попытался сосредоточиться. Мне нужно было вернуться к Алине, я обязан был к ней вернуться, но будто жесткая пружина отталкивала меня, когда я наваливался на эту стену: мне казалось, что между мной и Алиной единственная преграда - стена, белая, бесформенная, будто ватная, но все равно жесткая и больно бившая в грудь каждый раз, когда я бросался на нее, пытаясь пробить.

Нужно сохранить силы.

Почему я так подумал? Зачем мне сейчас сохранять силы, когда Алина в Москве стоит перед трупом и не знает... Вот именно. Когда я рядом с ней, часть ее паники передается мне, и вместе мы беззащитнее, чем каждый в отдельности. Нужно сесть и подумать. Решить, а тогда уже пробивать лбом стену.

Я сел на диван - на то место, где четверть часа назад (неужели так недавно?) сидела Алина. Спокойно, - сказал я себе. Подумай спокойно, если ты на это способен. А если не способен, то подумай, как стать способным. Досчитай до тысячи. Нет времени? Тогда до ста. Или до десяти.

Что произошло? Первое: Алина была здесь, она физически в этой комнате присутствовала, потому что, когда она исчезла, складки на диване распрямлялись так, будто там сидел человек. Я это видел. Ненадежное свидетельство для посторонних, но для меня - безусловно верное.

Второе: Алина не убивала Валеру, но все равно убила его именно она, а, если быть совершенно точным, то убили мы вместе, вдвоем, одна Алина не решилась бы, не было в ее душе такой ненависти к Валере, чтобы убить, а у меня ненависть была, очевидная ненависть ревности, и, если сделать следующий шаг в рассуждениях, то нужно признать, что убил Валеру именно я, хотя меня не было в Москве, и в мыслях Алины меня тогда тоже не было, но все равно мое я находилось в ее подсознании.

Тогда из второго вытекает третье: где бы ни находился в каждый момент любой из нас, поступаем мы, как одна личность. Мы не можем друг без друга, и мы не существуем друг без друга. Мы - одно.

Да, сказал я себе. Да, сказала я себе.

Мы опять были вместе в узком коридорчике московской Алининой квартиры, поперек которого лежало тяжелое тело с темно-красным пятном на белой рубашке. Я подумала...

Нет, подумал я, ощутив неожиданно собственное мужское тело и увидев краем глаза стоявшую у зеркала Алину, а за ней - множество ее отражений, ни одно из которых не было мной. Нет, подумал я, такого быть не может, я в Израиле, а не в Москве, я у себя в квартире, я только думаю об Алине и о том, что можно сделать и чего делать ни в коем случае нельзя.

Тело утверждало иначе. Я протянул руку и коснулся руки Алины, но между нами лежал Валера, и у меня не хватало сил переступить через него. Один шаг, но я не мог его сделать.

- Господи, - сказала Алина, глядя на меня своими глубокими темно-синими глазами, - как хорошо, что ты пришел, Веня, я бы сошла с ума без тебя.

Я бы действительно сошла с ума. Да, я знаю, Алина, пожалуйста, не смотри на меня так, я не могу думать, когда ты так на меня смотришь. Как ты оказался здесь, Веня, это замечательно, что ты здесь оказался, но - как?

Не спрашивай меня ни о чем, ведь ты тоже недавно была у меня, сидела на моем диване, да, это правда, и мне там было хорошо, я бы ни за что не ушла, но оказалась здесь, и мне очень страшно.

Да, подумал я, мне страшно тоже, но помолчи, пожалуйста, мне нужно подумать.

Сказать в милиции, что произошел несчастный случай? Валера пришел пьяный, полез на Алину с ножом, она с ним боролась... Не поверят. Нужно очень тщательно имитировать следы борьбы, пальцы Алины и Валеры на рукоятке ножа, причем пальцы Алины поверх Валериных, и еще - угол, под которым нож вошел в грудь. Я не знаю, какой там угол, откуда мне это знать, а если он такой, что сразу наведет следствие на мысль: не могла Алина так ударить, она ниже Валеры на полголовы? Или наоборот - угол может оказаться противоположным, удар снизу, и это меняет картину борьбы, а нужно придерживаться одного, заранее выбранного варианта.

А я? Где будет мое место? Алине придется давать показания, может быть, ее арестуют, а что буду делать в это время я? Смогу остаться в Москве, или та же сила, что вернула Алину, вышвырнет из этой жизни меня?

Никакой другой мысли, кроме самой примитивной - исчезнуть! - не приходило мне в голову. Кроме того, я не должен был дотрагиваться до тела и вообще ни до чего в квартире, иначе у милиции возникнет уверенность, что у Алены был сообщник (да, был, но зачем кому-то знать об этом?), и тогда убийство будет выглядеть еще более страшным, еще более безобразным.

- Позвони маме, - сказал я. - Позвони и скажи, что случилось страшное, какое-то время тебя не будет дома. Скажи...

- Я знаю, что сказать маме, - перебила я Веню. Он ничего пока не понимал в наших с мамой отношениях, а рассказывать было некогда - поймет, когда будет слушать, незачем тратить время на объяснения.

Я закрыла глаза и вдоль стены, прижимаясь спиной к одежде, висевшей на вешалке, прошла, а впечатление было такое, будто просочилась, в гостиную. Телефон стоял на журнальном столике, я его вчера туда переставила с обычного места на тумбочке у окна. Я чувствовала, как тяжело дышит Веня, он тоже вошел в комнату и стоял, прислонившись к дверному косяку - не хотел оставлять следы, так он думал, и, возможно, это было правильно.

- Света? - сказала я, услышав в трубке низкий, с хрипотцой, голос. - Это Алина, здравствуйте.

- О, Алина! - Света, бухгалтер в маминой конторе, всегда брала трубку раньше, чем другие успевали сообразить, что звонит телефон. - Что-то случилось? У тебя странный голос...

Неужели это было так отчетливо слышно?

- Я бы хотела поговорить с мамой.

- Конечно, - Света, похоже, обиделась на то, что я не стала делиться с ней не очень, видимо, приятной новостью. В свои сорок пять Света обожала выслушивать чужие новости, особенно если они не были предназначены для всеобщего обсуждения. Если с ней не хотели делиться, она обижалась навеки, но вечность для нее продолжалась не больше часа или двух, а потом любопытство брало верх над обидой, и рассказывать ей приходилось вдвое больше подробностей, чем хотелось. Я знала Свету давно, после занятий я, бывало, приходила к маме в контору и выпаливала с порога все новости, а женщины поднимали головы от своих гроссбухов и калькуляторов и слушали меня, как криминального репортера западного новостного агентства. А уж их советы...

- Лина? - голос у мамы был встревоженным, Света, похоже, успела сказать о своих впечатлениях. - Слушаю тебя, доченька.

- Мама, - я старалась, чтобы голос звучал как можно более твердо и убедительно. - Ты можешь отпроситься с работы?

- А что...

- Не спрашивай, пожалуйста, там слишком много ушей. Я буду ждать тебя через полчаса в сквере у памятника Грибоедову.

- Хорошо, - сказала мама после секундной заминки, и я с облегчением положила трубку.

Когда я обернулась к Вене, его не оказалось у двери в прихожую. Его вообще не было со мной, я поняла это совершенно определенно, и тогда мне стало страшно, так страшно, как никогда в жизни. Я знала, что ни за что на свете не смогу заставить себя выйти в прихожую, пройти мимо тела, тем более - переступить через него или сдвинуть в сторону. Ни за что! Без тебя - никогда!

Но иначе из дома не выйти, - сказал ты. Нет, ты не сказал это и даже не подумал, это был отголосок твоей невысказанной мысли, упавший в мое подсознание еще тогда, когда ты был здесь; потом ты ушел, а мысль осталась.

Мысль осталась, а меня больше не было с тобой рядом. Я не могу сказать, что не заметил, как произошел переход. Или точнее - переброс? Я стоял, подперев собой притолоку и слышал слова Алины: "Я бы хотела поговорить..."

В это мгновение отрезало звук, и почти сразу свет тоже померк, но продолжалось это так недолго, что я не мог бы сказать определенно, был ли мрак вообще - может, мне только показалось от страха. Просто в следующее - третье по счету - мгновение я увидел стены своей квартиры и не сразу понял, что стою у письменного стола, а правой рукой крепко держусь, чтобы не упасть, за выступ книжной полки.

Первым моим ощущением, когда я пришел в себя, была злость. Не знаю, что происходило, и какая сила позволяла Алине неожиданно появляться здесь, а мне - в Москве, но почему эта сила, чем бы она ни объяснялась, выбросила меня обратно в самый серьезный для нас с Алиной момент? Я должен быть с ней, почему мне не дозволено там быть?

Возможно, при зрелом размышлении я поразился бы легкости, с которой принял собственную - и Алинину - способность перемещения в пространстве. Человек, видимо, может приспосабливаться ко всему и поступать согласно изменившимся обстоятельствам. Думать можно потом. Удивляться - тоже. Возможно, даже с ума сойти от удивления или страха. Но - потом. А сейчас я разозлился на проклятую природу. Я должен быть с Алиной!

Чтобы принимать решение, нужно знать хотя бы, на каком я свете. Либо я могу вновь оказаться в Москве, либо это теперь физически невозможно. В первом случае я должен был лишь пожелать - не знаю как, не знаю что, но действие могло быть результатом желания. Во втором случае все усложнялось неимоверно - покупка билета, виза, потеря времени, сколько: день, два, неделя? Что будет с Алиной?

Зазвонил телефон, но я не обратил на него внимания. Почему-то именно сейчас, в момент, абсолютно не подходящий, в пальцах возник знакомый мне зуд, а в голове зажужжал невидимый и неощутимый приборчик - где бумага, где ручка, где хотя бы угол стола, куда можно положить лист? Зачем мне это сейчас?

"Ничто не разделимо, - бежали буквы независимо от моего желания. - И ничто не соединимо вне воли твоей. То, что прошло, будет опять, а то, что будет, уже было с тобой. Сложности не понимаешь. Единение достижимо".

И все? Господи, Экклезиаст выискался! "Что было, то и будет". Сказал бы еще: "Время бросать камни, и время собирать камни".

Я сел на диван - недавно здесь сидела Алина - и закрыл глаза, пытаясь утишить боль, полыхнувшую в затылке. Пожар распространялся на височные доли, но и ослабевал понемногу - будто раньше горел высокий лес на небольшом участке, а теперь тлела трава, выгорая до черноты.

Все. И теперь я действительно знал что делать.


Глава десятая


Лет десять назад, когда я еще был научным работником и занимался проблемами воздействия слабых электромагнитных излучений на человеческую психику, на семинаре возник спор о том, помогает ли стресс введению мозга в критический режим восприятия. Спор был схоластическим - экспериментальных данных на этот счет не было ни у Олега Дозорцева, защищавшего тезис о положительной обратной связи, ни у моего шефа Дмитрия Алексеевича (это было еще до начала опытов с Росиным). Но ведь обычно так и бывает: чем меньше говорит практика, тем громче настаивает на своем теория.

Дмитрий Алексеевич настаивал на том, что стресс обязательно помогает восприятию, поскольку в такие минуты должен возникать резонансный отклик на внешние раздражители. Умно, конечно, и вполне аргументировано, на что Олег Сергеевич отвечал - и тоже вполне разумно, - что возбуждение коры ставит блок в восприятии, возникает плотина, нагромождение глыб-мыслей и эмоций, и прорваться сквозь плотину вряд ли способен даже мощный внешний раздражитель. Разрушить плотину - да, возможно, и в результате мы получим не восприимчивое к атаке сознание, а сознание, подавленное, сознание-зомби, разве это нам нужно?

Вообще говоря, нам - точнее, институтскому начальству - нужно было именно это, но на семинарах и в открытую о подобных планах говорить было не принято, и потому Дмитрий Алексеевич тактично свернул дискуссию с опасного направления. Но тезис я запомнил, обдумал и с аргументами Олега Сергеевича согласился.

После гибели Никиты я вспомнил ту дискуссию и даже сделал кое-какие сопоставления. Похоже, что Дозорцев (к тому времени в институте он уже не работал, и спорить было не с кем) более правильно смотрел на вещи, чем мой шеф, а с ним и вся наша лаборатория. Стресс мешает. Если бы Никита был спокоен во время сеансов, мы имели бы гораздо более объективную информацию о произошедшем. Не исключено, что он остался бы жив. Нужно было вводить реципиенту успокаивающие препараты перед началом сеанса, а не те возбуждающие подсознание средства, от которых ждали истинного прорыва.

В спокойном мозгу вообще нет плотин, ограждающих сознание от внешнего воздействия. Спокойный и вяло реагирующий на раздражители мозг - плохой материал для экспериментов. Обычный средний человек, довольный собой в каждый момент времени, ничего особенного не желающий и никакими комплексами не отягощенный - разве это материал для исследований?

Для тех работ, что мы вели в институте, - конечно, не материал. Но если говорить не о подавлении личности, а о взаимодействии двух или больше мозговых излучений, то прав был Дозорцев, а не мой шеф.

И разве я не знал этого уже много лет назад? Почему мне нужно было напоминать сейчас, причем так грубо, навязчиво и в то же время неопределенно?

Трудно поступать вопреки тому, что хочет подсознание и что сознанию тоже представляется необходимым и естественным. Мне нужно было торопиться, потому что в Москве Алина наверняка потеряла голову от страха. Я должен был собраться и все мысленные силы направить на то, чтобы повторить - не знаю как, но повторить непременно, потому что от этого зависело наше с Алиной будущее - эффект пространственного переброса. Вместо этого я заставил себя открыть холодильник и достал упаковку элениума, лежавшую здесь с прошлого года, когда я собирался на интервью в Технион и волновался, будто не на должность лаборанта претендовал, а, по крайней мере, на должность президента самого крупного в Израиле вуза.

Элениум мне тогда не помог. Точнее, приехал я в Хайфу спокойный, будто Будда перед учениками, и со стороны выглядел, должно быть, уверенным в себе гением, но к тому времени газетное объявление стало уже не актуальным: должность оказалась занята, со мной и говорить не стали, даже не извинились. Впрочем, за что и кто должен был передо мной извиняться?

Спокойный, как река Волга в среднем течении, я вернулся домой, а когда действие лекарства закончилось, впал в депрессию, из которой Лика выводила меня несколько дней, а я упирался, мне не хотелось выбираться из темной пещеры на яркий дневной свет. Я хотел остаться в темноте навсегда.

До одури неприятное ощущение, и оно ждало меня опять - но не сейчас, а потом, когда элениум перестанет действовать.

Я проглотил капсулу, запил водой и вернулся в гостиную. Отчего я, собственно, нервничал? И отчего нервничала Алина? Не убивала она Валеру, ясно, что не убивала - не в ее характере подобные поступки, а человек никогда не сделает того, что не в его характере.

Я сел на диван, вытянул ноги - стены комнаты медленно вращались вокруг меня, как небесный свод вокруг Земли, и я прекрасно понимал, что на самом деле все наоборот - не комната совершала вокруг меня полный оборот, а я летел в пространстве мимо стен, огибая углы, и в полете мне хорошо, как в детстве. Хорошо, спокойно, тихо - звуки тоже увяли, чтобы не мешать полету.

Когда комната исчезла, я не удивился. Не то чтобы я предвидел этот момент, но разве могло быть иначе? Если летишь вдоль стен, то неизбежно когда-нибудь вылетишь за их пределы. Стена не Вселенная, нет в ней свойственной мирозданию бесконечности.

Но оказался я не в прихожей Алины, а совсем в другом месте, если то, что увидели мои глаза и услышали мои уши, можно было назвать местом. Место - это нечто трехмерное, куда можно поставить ногу, где можно осмотреться, пройти вперед, вернуться назад. Я же ощутил себя точкой на линии, протянутой из прошлого в будущее. Я смотрел вперед, вдоль - именно вдоль, а не в даль, - видел всю мою будущую жизнь, но из-за отсутствия перспективы не мог близкие события отделить от дальних, сегодня от завтра, а завтра от мгновения моей смерти. Оглянуться и увидеть мешанину из событий собственного прошлого я не мог тоже - точка не способна вращаться, это не шарик, а математическая абстракция. Поставили тебя на линию, вот и стой, и смотри вперед - или назад, - только в одном направлении.

Почему-то я знал, что именно сейчас обязан принять решение, слишком для нас с Алиной важное, чтобы поручить эту работу воле случая. На этой мировой линии была вся моя жизнь - чтобы я мог оценить последствия выбора, но события оказались перемешанными, и пользы от картины не было никакой.

Возможно, перспектива сказывалась в том, что близкие события выглядели крупнее, чем удаленные во времени? Но даже такой малости - определить размеры фактов, явлений и происшествий - я не мог сделать.

Я вглядывался вперед взглядом, таким же материальным, как материальны руки, пытаясь расслоить события, расположить одно за другим, но зрение не слушалось меня, как, бывало, не слушались пальцы - гаечки и маленькие винтики всегда выпадали из моих рук, и мне долго приходилось искать их на полу, а потом я не мог найти место, откуда они выпали, и в результате розетка в квартире оставалась висеть на честном слове, а в давние времена, если приходилось ремонтировать нужный для эксперимента прибор, мне почти каждый раз приходилось прибегать к услугам техников. А ведь я считался приличным экспериментатором, обо мне нельзя было сказать, что приборы начинают плавиться и отключаться при моем появлении в лаборатории. Но тонкие работы мне не удавались никогда, и сейчас из-под моего взгляда тоже посыпались и странным образом улетели в невидимое для меня прошлое мелкие ежедневные события, я не мог их собрать, а без них не существовало и моей жизни. Мне показалось, что из-за своей небрежности я на сколько-то часов или дней приблизился к собственной смерти. Нужно было, видимо, запаниковать, но ни малейших признаков паники я не ощущал (сказывалось действие элениума?) и сделал самое естественное: закрыл глаза, и события остановились, а может, и восстановились, я ничего не видел, но ощущение того, что я нахожусь на линии своей жизни и плавно перетекаю из прошлого в будущее через настоящее - точка перемещалась вдоль оси времени, - никуда не исчезло.

"Алина", - позвал я громким голосом, почему-то решив, что звуковые волны способны распространяться вдоль мировой линии в обоих направлениях и со скоростью, превышавшей способность взгляда проникать в будущее.

"Веня", - услышал я, но это был не голос Алины, а эхо моего собственного призыва, звук отразился от какой-то преграды в будущем и вернулся ко мне искаженным до неузнаваемости. Почему до неузнаваемости? Одно имя стало другим - вот и все. Причуды отражения.

Я должен был продвинуться вперед по оси, в этом и заключалось решение, зрение не могло мне помочь, а звук голоса способен был лишь исказить события, и лучше бы мне помолчать. Оставалась мысль. Чтобы сдвинуть точку в будущее, мысль должна быть направлена в прошлое - принцип ракеты, среди живых существ так способны двигаться, кажется, лишь каракатицы.

Неплохая идея, красивая и для фантастического рассказа, возможно, вполне пригодная. Мысль, направленная в прошлое, толкает своего носителя в сторону будущего. Но я-то здесь при чем - я, материальная точка на мировой линии? Какую мысль я должен был бросить в прошлое и как это вообще можно сделать?

Память. В прошлом нет ничего, кроме памяти, я должен оставить там свою. Очевидно? Нет, но ничего другого я не придумал, а память моя действительно была переполнена, от части ее я и в нормальных условиях с удовольствием отказался бы, вот только не придумали еще способа, как избавить человека от ненужных воспоминаний. Они, как белый слон, о котором не нужно думать, но только о нем и думается. Вспомнил, как незадолго до отъезда в Израиль обманул соседа по дому - не хотел я обманывать, я вообще не терпел лжи, но так получилось, нужно было выбрать: сказать правду и потерять довольно крупную сумму денег, необходимых перед дорогой в неизвестность, или солгать, а точнее - утаить информацию - и оставить деньги себе.

Я слишком часто вспоминал тот короткий разговор и собственное смущение, которое Артем Сергеич наверняка понял по-своему - он знал меня, как порядочного человека, и наверняка представить не мог, что я способен на ложь, чем бы она ни была вызвана. Я отбросил это воспоминание, размахнувшись, как бросают камень, и оно скрылось, исчезло - может быть, действительно в прошлом, я уже не помнил, о чем, собственно, в нашем прощальном разговоре шла речь. О деньгах? Почему обязательно о деньгах? Какие у меня могли быть с Артемом Сергеичем финансовые отношения?

Улетело. И еще была одна мысль - камень на душе, - от которой мне хотелось избавиться. Но ее я почему-то и вспомнить сейчас не мог. Будто ищешь в коробке с камнями нужный осколок породы, знаешь, что он там есть, может, даже и в руках его держал, но совершенно не помнишь, как этот осколок выглядит. Не выбрасывать же все содержимое! Да это и невозможно...

Воспоминание об Артеме Сергеиче все-таки произвело какое-то действие, потому что цвет будущего изменился - если то, что я видел, можно было определить каким-нибудь цветом, - и линия, точкой на которой я был всего миг назад, стала плоскостью, а потом приобрела и объем, размазанные цвета сгустились до четкости предметов, одновременно возник звук, и чей-то голос сказал:

- Извините, Алина Сергеевна, в это трудно поверить. Тело пролежало в вашей прихожей не меньше десяти-двенадцати часов, и вы хотите сказать, что не видели его?

- Не было никакого тела, - произнес голос Алины, усталый, как мироздание после двух десятков миллиардов лет бесполезной эволюции.

Я увидел, наконец: комната с побеленными стенами, сейф в углу, письменный стол, за которым сидел лысый мужчина в форме, узнать которую я был не в состоянии. Мужчине было лет сорок или чуть меньше, он был раздражен и не скрывал этого, а я сидел перед ним на стуле с низкой спинкой и не понимал, чего он от меня хочет, потому что задаваемые вопросы не имели смысла. Во всяком случае, для меня смысла в его вопросах не было никакого.

- Ну, как же не было? - мужчина не скрывал злости. - В чем вы меня хотите убедить?

- Послушайте, - произнес я, не удивившись, что говорю голосом Алины. - Я уже сказала вам, что Мельников пришел ко мне сегодня утром, в восемь часов с минутами. В чем хотите меня убедить вы?

Я сделал ударение на последнем слове, и следователь - теперь я понял, что передо мной за столом сидел старший следователь райотдела внутренних дел Дмитрий Матвеевич Бородулин, человек, в принципе, не злой, но доведенный до отчаяния моим нежеланием говорить то, что он хотел от меня услышать.

Бородулин поднял на меня удивленный взгляд - конечно, он понял, что Алина изменилась: минуту назад она была сломлена, паниковала, повторяла по сто раз одно и то же, и вдруг заговорила твердым голосом и задала вопрос, на который следователь, вообще говоря, не собирался отвечать. Роли изменились неожиданно, Бородулин не успел перестроиться и сказал, не задумавшись:

- В том я хочу вас убедить, что Мельников был убит между восемью и десятью часами вечера и лежал в вашей прихожей до позднего утра - вы ведь позвонили в милицию в девять часов семнадцать минут. Дома были вы, дома была ваша мать. Почему вы не сообщили об убитом еще вечером?

Это было неожиданное для меня заявление, и я понял, почему растерялась Алина. Мы-то оба знали, что Валера явился к Алине в восемь утра - ну, может, с минутами. Значит, Алина позвонила в милицию и дождалась приезда оперативников? А мама? Они при мне договорились встретиться. Мы были вместе, а потом я ушел - нет, какая-то сила выбросила меня, и я потерял время, пытаясь пробиться обратно. Пробился - перепрыгнув по линии времени на несколько часов или дней вперед. Что делала Алина, когда меня не было с ней? Я понятия не имел, что с ней происходило, сейчас я был не с ней, но был ею - и это оказалось еще хуже, чем если бы я остался в своей квартире и вообще не предпринимал никаких действий. Какие силы управляли мной?

Я растерялся. Я сидел - сидела - перед следователем Бородулиным и пытался (я никак не мог подумать о себе "пыталась", хотя и понимал, что сейчас я - Алина, и должен думать ее мыслями, поступать так, как поступила бы она... но где моя Алина на самом деле?) понять хотя бы последний вопрос, на который, похоже, и сама Алина не знала ответа.

- Вечером, - сказал я, и Бородулин бросил на меня внимательный взгляд. Должно быть, интонации моего голоса изменились, и он хотел знать, что со мной вдруг произошло, - вечером я вернулась из Израиля и рано легла спать, потому что была уставшей. Валера... Мельников встретил меня в аэропорту и хотел проводить, но я взяла такси...

- Это я слышал уже десять раз, - разочарованно произнес следователь.

- Хоть сто! - вспылил я. - Я приехала домой на такси.

- Да, это проверено, - сказал Бородулин. - Вы приехали на такси одна, хотя Мельников встречал вас в Шереметьево. Видимо, вы уже там повздорили, он последовал за вами в другой машине и вошел в квартиру через несколько минут после вас. Тогда и произошла между вами...

- Чепуха! - твердо сказал я. - Дома была мама, мы наскоро поужинали, потому что у меня не было сил, и легли спать. Валера... Мельников вернулся к себе домой, почему бы вам не проверить это?

- Проверили, конечно, - с удовлетворением сказал следователь. - Домой Мельников не возвращался. Его сестра утверждает, что он звонил из Шереметьева и сказал, что встретит вас и отвезет домой. Больше она не имела о брате никакой информации - пока ее не пригласили на опознание тела.

- Возможно, он отправился к приятелям, - предположил я без прежней уверенности в голосе.

- Он не отправился к приятелям, - хмуро сказал Бородулин. - И в ночные клубы тоже не отправился - конечно, мы не успели проверить все, их десятки, но в тех, что мы проверить успели, Мельников не появлялся. Послушайте, Алина Сергеевна, хватит, наконец, морочить мне голову! Женщины для расследования - тихий кошмар. Мужчина уже полностью признал бы вину под давлением фактов, мужчины умеют анализировать и понимают, когда факты неопровержимы и сопротивление бесполезно. А женщины от страха теряют голову, логики для них не существует. Но вы-то, Алина Сергеевна! Вы - женщина разумная, у вас ай-кю сто восемнадцать, у меня ниже, правда, я давно не проверял... Зачем вам отягощать собственную вину? Вот и ваша мама...

- Что мама? - перебил я. Этот вопрос и меня волновал - не знаю, каким образом тело Валеры могло оказаться в квартире вечером, когда он пришел к Алине утром, но мама должна была подтвердить все, что сказала дочь!

- В свое время я дам вам ознакомиться с ее показаниями, - сухо произнес Бородулин.

- Где она? - спросил я. - Ее тоже арестовали?

Не нужно было спрашивать! Я не знал ничего об Алининой матери, но Алина не могла, не должна была задать следователю такого глупого вопроса.

Бородулин поднял взгляд от бумаг и сделал неожиданный вывод:

- А вот это ни к чему, - жестко произнес он. - Не нужно валять Ваньку и изображать из себя жертву склероза. Это вам не поможет. Если вы сейчас заявите, что забыли собственное имя, я вам его напоминать не стану. Есть, знаете ли, предел и моему терпению.

Похоже, что я только навредил Алине - но не хотел этого. Неожиданно мне пришло в голову, что если я оказался здесь, в кабинете следователя, то Алина, точнее - ее сознание, могло вселиться в мое тело, и сейчас она, бедняжка, ничего не понимая (она ведь и о моих мучениях на мировой линии ничего не могла знать!), металась, скорее всего, по квартире в Кацрине, боялась отвечать на телефонные звонки, открывать двери, и я не представлял, что может произойти, если явится - или уже явилась - Лика и начала предъявлять свои на меня права. Нет, только не это...

- Ну! - сказал Бородулин. - Будем играть в молчанку?

Господи, не мог он найти иных слов? Как в дурном романе - сколько я читал в разных книгах о том, как следователи при разных обстоятельствах произносили эти слова о молчанке...

- У меня болит голова, - сказал я, - и я не понимаю ваших вопросов. Извините.

Следователь в сердцах стукнул ладонью по столу. Мне показалось, что несколько пылинок, осевших за время допроса, взвились в воздух и повисли в загустевшей атмосфере взаимного недоброжелательства. Почему-то я действительно видел эти пылинки, они были похожи на маленькие шарики, сталкивавшиеся друг с другом и отскакивавшие в разные стороны.

Алина! - позвал я. Алина, если ты слышишь меня, если ты понимаешь меня... Что произошло, почему прервалась наша связь, почему случилась эта перемена, я хочу быть с тобой, но тобой я быть не хочу, я не чувствую тебя, когда я - это ты. Странно, да? Но я действительно не ощущаю твоего тела, находясь в нем, я не чувствую, как спускается на плечо шлейка платья, я только вижу, как она спускается и поправляю ее, и я не знаю, жмут мне или нет эти туфли, я даже не уверен, что не упаду, когда придется встать и пойти... куда? Неужели в камеру?

Алина! - позвал я. Я не смотрел на следователя, я и по сторонам больше не смотрел, я пытался смотреть только внутрь себя, там я искал Алину и не находил, я и себя не находил тоже, во мне было пусто и гулко, будто я был не человеком, а роботом, пустым металлическим ящиком на тонких ножках.

- Я вас вызову... - это был голос Бородулина, доносившийся, как сквозь вату. - Подумайте и... Последний раз...

- Да-да, - пробормотал я, торопясь избавиться от этого голоса, от этой комнаты и от этого - не моего, не нашего - настоящего.

Я поднялся на ноги, не ощущая, что ноги мои обуты в женские, непривычные для меня туфли. Ногам было тепло, ноги были босы и стояли на теплом пляжном песке, я чувствовал, как жесткие песчинки впивались в пятки, поднял правую ногу, потому что мне стало больно, а следом и левую ногу поднял, даже не удивившись тому, что оказался висящим в воздухе в нескольких сантиметрах от пола. Подумал, что у Бородулина сейчас случится удар от такого зрелища - подозреваемая в убийстве, будто индийский факир, взмывает в воздух и парит над полом... Но следователь лишь поднял на меня хмурый взгляд, сказал что-то, чего я не расслышал, и погрузился в бумаги, будто меня больше не было в комнате.

Меня действительно в ней больше не было.

Похоже, меня не было нигде.


Глава одиннадцатая


Когда ко мне вернулась способность рассуждать относительно здраво и воспринимать окружающий мир не преломленным в моем сознании, а таким, каким он, вероятно, был на самом деле, я обнаружил, что сижу на диване в моей комнате в моей квартире в моем привычном мире - и даже в моей привычной позе: скрестив на груди руки, а ноги вытянув вперед, так что подошвы упирались в нижнюю поверхность журнального столика.

В висках пульсировала тихая боль - не мигрень, когда хочется забыть даже собственное имя, и не боль усталости, это и не боль была, а остаточное состояние нездешности, воспринимавшееся организмом как боль, потому что иного аналога мозг, скорее всего, подобрать не мог. То, что происходило со мной недавно, не имело аналогов в мире пространства и времени, а следовательно, и слов в русском языке не существовало для описания того, что я, возможно, видел, возможно, слышал и даже, возможно, ощущал какими-то органами чувств.

Перед глазами расплылись, ярко вспыхнули и погасли одиннадцать розовых кругов - я точно знал, что их было именно одиннадцать, хотя, конечно, не считал, и еще я знал точно, что круги тоже остались от моего недавнего состояния, и не круги это были вовсе, а некое впечатление, задержавшееся во времени и только теперь исчезнувшее - впечатление, которое я не мог описать словами.

Мир, в котором я только что был, истаивал во мне, как снег под жарким солнцем, а то, что оставалось в памяти, было так неправильно и так мало соотносилось с завершенной реальностью, что лучше было забыть - и для меня самого лучше, чтобы не мучиться воссозданием впечатлений, и для Алины, и для всего, что из того мира приходило в этот, и что оставалось, и чего не было вовсе.

Что происходило там, где я был и откуда вернулся? Я не помнил. Но момент ухода всплыл в памяти яркой картиной, повешенной в пространстве перед глазами - следователь Бородулин, стол с бумагами, слова "я вас вызову... в последний раз..."

- Алина! - позвал я и, конечно, не услышал ответа. Просто голос в пустой комнате.

"Алина!" - подумал я и, конечно, ничья мысль не посетила меня в ответ. Даже предок мой или кто он там был на самом деле - тот, кто в неурочное время любил давать непрошенные советы, - молчал, забившись в покрытый пылью забвения уголок подсознания.

Я встал (ноги затекли, пришлось попрыгать на месте, чтобы размяться) и пошел к компьютеру. Включил и нетерпеливо ждал, пока шли тесты и на экране появлялись иконки. Я вошел в редакционную программу и, будто только этого и ждали мои скукожившиеся мысли, понял, что только теперь пришел в себя настолько, чтобы обдумать случившееся и представить себе план дальнейших действий.

Относительно плана я, пожалуй, преувеличил, но то, что произошло за последние сутки, я сейчас себе представлял совершенно ясно и последовательно.

Взгляд на часы: девять сорок восемь, меня не было дома шестнадцать минут. Всего-навсего. Разговор Алины с Бородулиным еще не состоялся - следователь вызовет ее на допрос часа через три.

Итак. Мы с Алиной можем слышать и понимать друг друга - но не всегда, а в какие-то непредсказуемые промежутки времени. Мы даже можем объединяться в единое существо (какое это было неизъяснимо блаженное состояние, несмотря на трагичность происходившего!), но ни спрогнозировать, ни намеренно вызвать это состояние я не мог.

Пока не мог?

И еще - сознание в линейном мире, когда пространственные координаты отсутствуют. Это я мог вспомнить, но не был в состоянии описать словами. Единственное, что я знал - когда сознание ощущало себя в линейном мире времени, я мог перемещаться вдоль этой оси, причем не только вперед, но и назад: вернулся же я в свое время и в собственное пространство, побывав в будущем - или мне только казалось, что я в нем был, и разговор мой с Бородулиным не произойдет на самом деле, потому что был всего лишь результатом работы воображения?

Если рассуждать таким образом, я не смогу ничего решить. Нужно принять, что так все и было. Так и было. Так будет.

Я отгонял воспоминание, которое было главным и с которого нужно было начинать. Валера с ножом в груди.

Валера пришел ко мне... к Алине... и в кармане у него был нож. Он не вынимал ножа. Я (Алина - но пусть буду я, так легче рассуждать) не дотрагивался до ножа, я даже не знал, что у Валеры в кармане лежало оружие. Я только оттолкнул его - это я помню точно. А потом он упал. Я смотрю на него и думаю: "Что с ним?" Вижу кровь на рубашке. Понимаю (как?), что нож, убивший Валеру, лежит у него в кармане. Беру нож в руки и оставляю на рукоятке отпечатки пальцев.

Почему я не подумал об этом раньше? Нужно было стереть следы - или не трогать нож вообще.

Поздно об этом.

Кто убил Валеру? Не я. И сам он не мог этого сделать - иначе пришлось бы допустить, что он вошел в квартиру с раной в груди... Чепуха.

Я сказал Алине, чтобы она уходила из дома, она - мы вместе! - позвонила маме, и они должны были встретиться. Но из разговора со следователем я понял, что Алина сама вызвала милицию - значит, с мамой она не встречалась? Может, и из дома не уходила: нервы сдали или что-то произошло, когда прервалась наша связь?

Это - пробел, и сейчас мне его не заполнить.

После смерти Валеры прошло всего полчаса. Сейчас в прихожей толпится народ: оперативники, эксперты, фотографы... А Алина... Господи, когда нам необходимо быть вместе, я сижу перед компьютером и рассуждаю, будто рассуждения могут что-то изменить!

Успокойся, - сказал я себе. Только рассуждения и могут сейчас изменить хоть что-нибудь.

Зазвонил телефон. Я поднял трубку и сказал "алло".

- Веня, - сказала Алина, я узнал ее раньше, чем она успела произнести слово, узнал по дыханию в трубке, по каким-то перенесенным телефонными проводами флюидам, - Веня, ты дома, да? Ты видел? Ты был здесь? Что мне теперь делать? И почему...

Она не закончила фразу, но я легко ее продолжил: почему умер Валера? Кто убил его?

Я сжал трубку так, что заныли костяшки пальцев.

- Алина, - сказал я. - Нам нужно быть рядом, нужно...

- Что мне делать, Веня?

- Ничего не бойся. Ничего, слышишь? Я скоро буду с тобой. Скоро...

Связь прервалась. Должно быть, Алина положила трубку - тихо и безнадежно. Она ждала от меня действий, немедленного и решительного поступка, а я только и смог посоветовать ей принять судьбу.

Конечно, я не собирался сидеть, сложа руки, но решительно не представлял себе, что могу сейчас сделать, если не вернется удивительное состояние, в котором мы с Алиной пребывали еще несколько минут назад, и если я не пойму, как вызвать это состояние по собственной воле, а не по желанию прихотливой судьбы. То, что произошло с вами хотя бы раз, можно - в этом я был убежден - повторить еще и еще.

Как?

В линейном времени, лишенном пространства, я оказался, когда принял таблетку успокоительного. Значит, проблема в том, что я все-таки волнуюсь, и это нормально, было бы странно, если бы я не волновался, не паниковал и не стремился хоть что-нибудь сделать.

Принять еще таблетку? Почему-то я знал совершенно точно, что этого делать не следует - то, что произошло один раз, не обязательно повторится при тех же внешних условиях.

Но успокоиться было нужно. Успокоиться, а не бесцельно сжимать в ладони ненужную уже телефонную трубку.

Я положил трубку и размял пальцы, чтобы унять подступавшую судорогу. Сел перед компьютером и принялся перескакивать из одной директории в другую, прежде меня это успокаивало, даже гипнотизировало, как мелькание непонятных кадров в непонятном фильме. Щелк. Щелк. Щелк. Холодный труп в ее квартире. Щелк. Почему холодный? Когда я дотронулся до руки Валеры, она была ледяной, будто тело лежало в морозильнике морга. Щелк. Следователь сказал, что убит Валера был вчера вечером. Время смерти определяют по температуре тела. Значит, вот почему господин Бородулин расспрашивал Алину о вчерашнем вечере. Щелк.

Почему - холодный труп? Щелк. Мое пребывание на оси времени. Я побывал в будущем, так? А не стало ли это причиной того, что Валера оказался в прошлом? Щелк. Щелк. При чем здесь Валера? Но это понятно. Что-то происходит не только с Алиной и со мной, но и со всеми, кто нас окружает - с нашими близкими или с людьми, связанными с нами теми или иными отношениями.

Щелк. Значит, что-то могло произойти и с Ликой? Как бы я к ней ни относился, но никогда ни за что не желал бы для нее того, что случилось с Валерой. Почему она не звонит? Она обещала, что позвонит утром. Или это я обещал ей позвонить - и не утром, а после обеда?

Щелк. Алинина мама - ей тоже грозила опасность? Щелк. Щелк. Экран стал чуть темнее, фон сгущался, как каша, из которой выпаривалась вода. И глубина... Будто передо мной было не стекло, а раскрывшаяся дверь в зеленую страну с большими цветами-иконками, которые я обрывал - щелк, щелк, щелк - нажатием пальца на левую клавишу мышки.

В образовавшееся отверстие можно было просунуть голову и поглядеть что внутри. Нет, не в мониторе, а в программах, в виртуальном мире, о котором я недавно читал в довольно безвкусном, но динамичном фантастическом романе. Как он назывался? Что-то связанное с цветами. Или ассоциация не имела отношения к реальности? Цветы-иконки. Щелк. Что мне делать в компьютерном мире? Нечего мне там делать. Я должен быть в Москве, с Алиной - почему нам не дозволено быть вместе тогда, когда это совершенно необходимо?

Тьма выползла из экрана и влажным туманом расползлась по комнате. Я прекрасно понимал, что на самом деле ничего с монитором не происходило, обычный зеленый фон с обычными иконками, разве что их стало вдвое больше, чем раньше, но даже этот эффект удвоения тоже мог быть порождением подсознания. Как я ни убеждал себя, что ничего в мире не происходит, я знал, что это не так - мир вокруг меня менялся, и я менялся вместе с ним.

Я очень боялся вновь оказаться в линейном пространстве, где нет ничего, кроме будущего и прошлого - мне казалось, что если это ощущение вернется, то навсегда. На самом деле вернулось совсем другое ощущение, я забыл, каким оно было - прошло столько лет с того времени, когда мы в институте "выбивали тараканов"! Вспомнилось, как я участвовал в эксперименте. Это было через полгода после смерти Росина, наши новые реципиенты теперь всегда были трезвы, как стеклышки, но однажды кто-то из них опоздал к началу, время шло, аппаратура простаивала, и я сказал дежурному оператору: "Давай-ка со мной попробуем".

Вообще-то оператор должен был сказать "нет, Вениамин Самойлович, это против правил", потому что процедурной подготовки к эксперименту я не проходил, Но ему тоже надоело ждать - возможно, реципиент заболел, а может быть, просто решил не являться больше и не подвергать риску собственную нервную организацию. Как бы то ни было, оператор (кто сидел за пультом в тот день? Не помню, совершенно выветрилось из памяти, как и имя не пришедшего на эксперимент "подопытного кролика") промолчал, перекладывая решение и ответственность на мои плечи, а я, пока не пропала прыть, бодро направился к рабочему креслу, уселся и налепил датчики на ладони и за ушами. Надо бы и на затылок парочку, но я не собирался ставить опыт по полной программе - понимал, что не должен был этого делать, схлопочу выговор с занесением, мне это надо?

"Давай, - сказал я, - только потихоньку и сразу выводи, если параметры начнут меняться".

Иными словами - поиграй со мной немного, но чтобы никаких последствий.

Тогда и возникло ощущение, то самое, что неожиданно вернулось сейчас и напомнило о старых опытах.

Ноздри будто забило песком, стало трудно дышать, и запах появился - как на пляже, когда ветер дует с моря, а вдалеке, стоит на приколе танкер, и от него тянет темным и тягучим нефтяным ароматом, а еще невидимые мухи закружились вокруг головы, назойливо зудя, так и хотелось отмахнуться, но руки не слушались, точнее, я мог, конечно, поднять и правую руку, и левую, отогнать мух, но для этого нужно было приложить усилия - не столько физические, сколько душевные, - а их не было, и не потому что не было на самом деле, а просто я не испытывал желания эти усилия прикладывать, потому что было мне сейчас (и тогда тоже - много лет назад) слишком хорошо и слишком плохо. Одновременно плохо и хорошо, а по сути никак. Просто никак, когда ничего не нужно и нет никаких желаний.

В том эксперименте, помню, состояние это продолжалось недолго - оператор вывел систему из режима, едва стрелки самописцев дрогнули и сдвинули линию моего самочувствия из состояния стабильного равновесия. Меня будто выключили из сети, вытащили из розетки, лишили электрической подпитки.

"Ну? - спросил я оператора. - Что было-то?"

Ничего не было, ничего не успело произойти - прибежал запоздавший реципиент, и я уступил ему рабочее кресло не без некоторого сожаления.

Так было тогда, а сейчас повторилось, но не было оператора, который отключил бы систему, да и самой системы не существовало - ощущения были, но не было вызвавшей их тогда причины. И зуд в ухе усилился, нефтяной запах окреп, будто танкер выбросило прибоем на берег, он разломался, и из танков начала выливаться темная густая жидкость. И еще стало невозможно дышать - я еще подумал: как же я ощущаю запах, если забиты ноздри?

Я широко раскрыл рот, чтобы вздохнуть, но вместо воздуха в горло полилась вязкая жидкость, приятная на вкус, но совершенно мне сейчас не нужная, я захлебнулся ею и понял, что сейчас утону, не сумев сделать для Алины абсолютно ничего, и для себя тоже ничего не сумею сделать, ощущение ужаса почему-то переродилось в тошноту, я почувствовал, что сейчас меня вывернет наизнанку, и так действительно произошло мгновение спустя - желудок оказался снаружи, и сердце, и легкие, и весь я, а взгляд оказался направлен внутрь, и там я увидел себя таким, каким был на самом деле. То, что я увидел, мне не понравилось, да и не могло понравиться - разве когда-нибудь я был доволен собой, особенно теперь, когда не мог справиться ни с собственным телом, ни с собственным сознанием, ни с собственными желаниями?

Я с трудом оторвал взгляд от созерцания своей беспомощности и обнаружил, что стою на ступеньках у входа в двухэтажное помещение с узкими окнами. На мне был мундир неприятного мышиного оттенка, значок, свидетельствовавший о моей профессиональной принадлежности, был приколот к лацкану пиджака. И еще на мне были коричневые лакированные туфли, неимоверно жавшие, буквально выдавливавшие мои ноги из себя, но это меня не беспокоило, потому что так было нужно - туфли и должны были жать, должны были причинять мне неприятности, чтобы мне больше всего на свете хотелось снять их и поставить в обувной ящик, но я мог сделать это лишь в том случае, если покончу с порученным мне делом, и значит, покончить с ним я должен как можно скорее, лучше всего сейчас, в эту минуту.

Но сначала нужно было войти в дом, пройти в свой кабинет и встретиться с женщиной, пришедшей с образом своего врага.

Я поднялся по ступенькам, стараясь наступать так, чтобы задники туфель не касались моей содранной со щиколоток кожи. Морщась от боли, прошел по коридору, который в любое другое время вызвал бы у меня ощущение непомерного удивления - коридор был коротким, как окурок выкуренной сигареты, и в то же время длинен, как зимняя ночь от заката до восхода. Коридор был светел, потому что стены его кто-то выкрасил люминесцентной краской светло-зеленого оттенка, и в то же время коридор был черен, как зимняя безлунная ночь. Оба впечатления прекрасно уживались в сознании и более того - я знал, что так и должно быть, и что видел я этот коридор каждый день, и каждый день проходил по нему на работу, а потом обратно, домой, хотя сейчас я понятия не имел, где мой дом и что мне там, собственно, делать, если я и себя не знал - проходившего по коридору, отпиравшего дверь, входившего в кабинет, садившегося в теплое кресло и обращавшегося к пустоте комнаты с вопросом, смысл которого мне стал ясен лишь после того, как я получил ответ:

- Вы хотите убить вашего бывшего любовника Валерия Мельникова, я вас правильно понял, уважаемая Алина Сергеевна?

- Да, - твердо сказала Алина. - Я не думала об этом прежде, но сейчас, когда вы это сказали, я знаю, что действительно хочу убить этого человека.

Алина появилась передо мной, будто фотография на бумаге, возникающая постепенно, по мере действия проявителя. Контуры, тени, свет, разные цвета, выпуклости, и, наконец, - вся она, такая, какой я ее видел вчера днем в аэропорту имени Бен-Гуриона, в том же брючном костюме и с волосами, зачесанным чуть вбок.

Я не знал, что это такое - аэропорт имени Бен-Гуриона, и потому отогнал воспоминание, как паразитное и не имевшее отношения к делу.

- Фиксировано, - сказал я. - Представьте образ Мельникова, прошу вас.

Алина кивнула, и передо мной возник похожий на призрак мужчина приятной наружности (то есть, я понимал, что женщины наверняка считают его наружность приятной, мне же он был абсолютно безразличен - как в магазине надпись на изделии, которое я не собирался покупать). Мужчина смотрел в пространство и едва заметно улыбался, что свидетельствовало скорее о том, что у него почти отсутствовало чувство юмора, я-то прекрасно умел различать оттенки улыбок, давно научился по одним губам разбираться и в характерах людей, и в их желаниях, и в их судьбах, что в моей профессии было особенно важно.

Судьба Валерия Даниловича Мельникова действительно полностью определялась сидевшей передо мной Алиной Сергеевной Грибовой, так что я лишь пожал плечами - мне как решателю судеб делать в этом случае было нечего.

- Фиксировано, - повторил я. - Но учтите, вам предстоят неприятные часы. Дело в том, что вы убьете не образ этого человека в себе, а его физическую оболочку в мире, поскольку связь этих сущностей однозначна. Не я ее определяю, и я не могу присудить вам иное решение.

Алина кивнула, она приняла мой вердикт, а я подумал, что поступаю неправильно. Нужно было иначе. Как иначе и почему? - на эти вопросы я не только не смог бы ответить, я их и задавать не должен был, а потому нахмурился и под столом положил одну ногу на другую - той, что была навесу, легче было испытывать становившуюся уже невозможной боль от впившегося в щиколотку задника туфель.

Алина еще раз кивнула, хотя должна была произнести стандартную фразу оглашения приговора, но сегодня все происходило не так, как обычно, и я оставил нарушение регламента без последствий.

Образ приговоренного исчез, будто замазанный темной краской, Алина продолжала сидеть и смотреть на меня взглядом, который с каждым мгновением становился все более призывным, все более жарким, все более...

Прошла вечность, прежде чем мне удалось встать из будто прилепившегося ко мне кресла, обогнуть длинный, как береговая линия континента, стол, подойти к Алине, протянуть к ней руки - две руки, хотя мне казалось, что их у меня миллион, я чувствовал себя многоруким Шивой, не знавшим, как распорядиться спутавшимися конечностями, - и прошептать:

- Господи! Это ты... Как ты здесь... Где мы? И кто я?

Должно быть, я и этих вопросов не должен был задавать - об этом мне напомнили туфли, сжавшие щиколотки с такой силой, что я едва не повис на руках Алины.

- Бедный, - прошептала она. - Как тебе было трудно это решить. Ты не мог иначе, верно?

- Что иначе?

- Сейчас, - сказала она, - садись, я сейчас все сделаю...

И я сел в кресло - мое кресло, оказавшееся каким-то образом рядом, Алина опустилась на колени и принялась расшнуровывать мне туфли, медленно и методично - сначала один, потому другой, и, наконец, стянула их с моих ног. Я окончательно пришел в себя и в полном недоумении огляделся по сторонам.

- Где мы? - спросил я. - Что все это значит?

Наши лица оказались на одном уровне, и наши губы тоже, и на несколько долгих минут разговор прервался, да и мир, нас окружавший, прервался тоже, а там, где длился наш поцелуй, не было ни времени, ни привычного пространства, и потому я лишь тогда получил возможность вновь воспринимать окружающее, когда Алина поднялась на ноги, отряхивая с колен несуществующую пыль.

Я тоже поднялся, стоять босиком на холодном полу было чертовски приятно, будто в меня снизу накачивали энергию - как питательные вещества в ствол старого дерева.

- Ты решил, чтобы Валера умер, - сказала Алина, глядя мне в глаза, - и я понимаю, что ты здесь ни при чем. Но что же нам с тобой теперь делать... там?

- Не знаю, - искренне сказал я. - Понятия не имею, что нам делать здесь, потому что не представляю, что с нами происходит. Я был с тобой в Москве, потом оказался в Кацрине, меня будто оторвали от тебя силой и вышвырнули... А потом сидел перед компьютером...

- Это детали, - прервала меня Алина. - Почему ты спрашиваешь о том, что сам знаешь?

- Почему... - начал я и прикусил губу. Действительно, со мной происходило странное, если я сам себя забыл, собственное прошлое занавесил нежеланием помнить и оторвал себя от Алины, хотя не хотел этого делать.

Я знал, что должен что-то вспомнить, но вспомнить ничего не мог и сказал об этом.

- Вот оно что, - протянула Алина и провела ладонью по моей щеке. - Значит, все только начинается, а я-то думала...

- Что ты думала? - спросил я, ощущая ответ, потому что ответить на этот вопрос мог и сам: я думала, что испытания наши закончились, раз мы нашли друг друга, а на самом деле все только начинается, потому что соответствие хотя и достигнуто, но еще не пришло в соединение, и произошло это потому, что образ Валеры так некстати возник между нами.

Некстати... Нет, конечно. Валера должен был встать меж нами и должен был умереть, и следователь тоже не просто так, мы не могли без него... что?

Стать собой.

Я наклонился и принялся натягивать на ноги тугие - минимум на два размера меньше, чем нужно - туфли. Не я предписал себе роль, но мне придется доиграть ее до конца.


Глава тринадцатая


Туфли действительно жали, хотя и вполне терпимо. Я успел их разносить, купив еще года два назад, однако надевал редко - на официальные мероприятия, дни рождения знакомых и театральные премьеры, коих за это время посетил ровно три раза - и потому чувствовал себя в этой обуви не вполне комфортно. Я вообще не понимал, зачем нацепил именно эту пару, не зная, как долго придется ходить.

Я не понимал, кроме того, почему мысли мои оказались заняты какой-то паршивой обувью, когда думать мне нужно было о другом и для начала - о том, что со мной и Алиной происходит, и где я оказался, надев туфли - не те, что были на ногах сейчас, а те, что расшнуровала мне Алина и что неимоверно - до слез - жали и мучили.

Я стоял на песчаном пляже, и, по идее, в нескольких метрах от меня должна была находиться береговая линия. Ее и сейчас легко было различить, но море почему-то мгновенно отступило, оставив лишь влажный песок и блестящие камни, еще минуту назад находившиеся под водой и не успевшие просохнуть в жарких лучах вечернего солнца. Впрочем, солнце с таким же успехом могло быть и утренним - оно стояло низко над горизонтом в той стороне, которую я сам для себя определил как морскую, и лишь потому решил, что сейчас вечер: в Израиле солнце опускалось в море, а поднималось со стороны гор, я привык к этому, море для меня ассоциировалось с западом.

Вечер или утро - какая разница? Я был на пляже один, во все стороны тянулся белый песок, никаких следов цивилизации, и там, где в Тель-Авиве взгляд наталкивался на белые каменные фонтаны отелей, тоже тянулся песок до самого горизонта, и единственным, что создавало хоть какое-то разнообразие в абсолютно безжизненном пейзаже, были странные следы, четко отпечатавшиеся на песке бесконечного пляжа. Следы тянулись вдоль кромки бывшего прибоя и были похожи на отпечатки огромных ботинок - правый, левый, правый, левый, - будто здесь прогуливался гигант ростом с отель "Дан-Панорама". Прошел он с юга на север - если, конечно, в стороне бывшего моря находился именно запад.

Я тоже направился в ту сторону, туфли немедленно заполнились песком, но мне в голову не приходило снять обувь - она стала непременной принадлежностью моего туалета, почему-то я знал, что только обутый могу передвигаться в этом мире. Если вообще имело смысл куда-то передвигаться.

Когда человек находится в состоянии шока, он все делает автоматически, не думая, время для него теряет направленность, стрела времени, будто стрелка компаса в районе магнитной аномалии, беспорядочно вращается, устремляясь то в будущее, то в прошлое, то вообще в какое-то никем не представимое настоящее, которого на самом деле и не было вовсе. Себя воспринимаешь плохо или не воспринимаешь вообще, и весь мир, не имея верной ориентации во времени, тоже кажется не настоящим, нарисованным, придуманным и ненужным.

Я шел, зачерпывая песок, и если бы на моем пути появился кто-то, дернул меня за рукав и спросил "Эй, ты куда идешь?", я не только не нашелся бы с ответом, я бы и самого спрашивавшего воспринял как деталь пейзажа, которую нужно обойти, чтобы продолжить движение. Зачем?

Не спрашивать меня нужно было, а влепить пощечину или вколоть препарат, выводящий из шокового состояния. Однако ни то, ни другое сделать никто не мог, и я шел, как робот, и остановился, когда солнце упало, наконец, за влажный от впитанного моря горизонт, а на небе, будто по сигналу с далекого пульта, вспыхнули звезды.

Тут и во мне будто что-то переключили. "Алина", - только и сумел выдохнуть я и повалился на песок. Песчинки сразу облепили мне лицо, проникли в ноздри, мне уже было знакомо это ощущение, и должно быть именно оно вернуло мне способность осознавать себя и рассуждать - не здраво, конечно, но хотя бы на уровне попыток понять и оценить произошедшее.

Я был уверен, что мир, окружавший меня, - реальность, а не плод фантазии. Мне не нужно было щипать себя или считать до сотни - туфли все еще жали, и одно это создавало непередаваемое и острое ощущение реальности.

Я был в своей квартире, но что-то изменилось в мире (или во мне?), и я оказался здесь. А до того я был в Москве, пытался спасти Алину от обвинения в убийстве - почему я тогда не думал о том, что все происходившее физически невозможно? Только потому, что Москва была такая, какой я ее знал сам, мне было страшно, но шока не возникло. А здесь...

Я никогда не вернусь! Не знаю, где я, но мне никогда не вернуться обратно.

Эта очевидная мысль лениво шевельнулась и свернулась кольцом в моем сознании. Кольцо повторяло себя: не вернусь, не вернусь, не вернусь...

На двадцатом обороте включился голод и следом - жажда. Ужасно захотелось пить, а в желудке возникло ноющее ощущение пустоты.

Я сел на песке, поджав под себя ноги, и посмотрел на звезды. Мои познания в астрономии были невелики, но Большую Медведицу я мог бы отыскать легко. И Орион. А еще Кассиопею - перевернутую и скособоченную букву М. Ничего похожего на эти знакомые очертания я в небе не обнаружил, из чего неминуемо следовало, что я не на Земле.

А если так, то почему я легко дышал и даже ощущал очень слабый запах нефти - будто в Баку, где сначала погружаешься в воздух, будто в воду, тонешь в нем, и возникает желание выплыть, но через минуту легкие привыкают, и запах исчезает, хотя и остается в то же время...

Все пропало. Алина там, я здесь. Неважно почему. Неважно как. Важно, что мы не вместе. И совершенно ясно, что это не случайно. Кому-то было нужно, чтобы я не мог прийти Алине на помощь. А она не могла прийти на помощь мне. Потому что вдвоем мы - одно. А врозь мы просто две фишки на игровом поле судьбы.

И если так (а это было так!), то все равно, куда идти. Можно не идти никуда. Даже нужно никуда не идти - если мы всего лишь фишки, пусть игроки передвигают другие фигуры, я подожду.

Господи, где здесь вода? Я не йог, не могу прожить без воды, и хотя бы ради того, чтобы найти оазис, нужно встать и идти... куда? Прочь от береговой линии, это ясно, потому что пресной воды не найти там, где еще недавно бушевал прибой.

Если бушевал, конечно.

Я был один, я хотел пить и есть, я хотел вернуться, хотел быть с Алиной, хотел понять, что же все-таки происходило с нами. Я все это хотел - и ничего не мог.

Кроме одного - встать и пойти. Да, я фишка, и кто-то передвигает меня по игровому полю. Но я пойду не туда, куда меня хотят передвинуть. Не пойду я туда, и все тут!

В жизни своей я не так уж часто совершал поступки, которые были предопределены не обстоятельствами, а моими собственными желаниями, зависевшими исключительно от моего внутреннего состояния. В лабораторию я попал потому, что сошлись несколько обстоятельств: в Пермском институте физики, куда я попал по распределению, не оказалось для меня места ("Да, заказывали специалиста, но обстоятельства изменились, готовы дать вам открепление"), а в первый отдел моего родного факультета столь же неожиданно поступил запрос на молодого техника-физика без определенной специализации, но с развитой научной фантазией. Странное было предложение, в первом отделе его не сразу и поняли, а тут подвернулся я, вернувшись из Перми в состоянии легкой эйфории от нежданного избавления. "Пойдете?" - спросил меня вечно поддатый Андрей Степанович, отставной подполковник, сидевший в своем зарешеченном, будто тюрьма, закутке, по-моему, двадцать четыре часа в сутки. "Ну, я-то, может быть, - промычал я, - но ведь там проверка, наверное..." "А у вас что, родственники в гестапо работали?" - вяло пошутил Андрей Степанович, это была его коронная и единственная шутка, такая же смешная, как объявление о предстоящем дожде с градом. "Нет, - пробормотал я, - но..."

Меня проверяли недели две. И взяли. Наверно, потому что евреем я был всего лишь по матери, а по отцу - русским, так и в паспорте у меня было написано. Евреем по Галахе я стал в Израиле, а до отъезда на вопрос о национальности отвечал в зависимости от обстоятельств. В институт пришел русским, если это вообще имело какое-то значение, а не было порождением моей фантазии, взращенной на общеизвестной в те годы истине, что евреев в секретные учреждения не берут. Не знаю. Никто мне за все годы работы ни разу не намекнул на то, что национальность моя не соответствует профилю института.

И в Израиль я уехал не потому, что таково было мое, лично мое, ни от чего не зависевшее решение. Все ехали, вот и я сорвался. Гордиться тем, что я такое решение принял, не было у меня никаких оснований. Я и не гордился.

Что же я сделал сам в своей жизни? Сам, только сам и исключительно сам?

По жизни меня вели, а я всего лишь не сопротивлялся. Линию жизни направляли внешние обстоятельства, а я колебался с этой линией, как коммунисты колебались вместе с линией партии. И потому мне так просто было встать с песка и пойти прочь от бывшей воды - ноги вели меня сами, не я управлял их движением, и только после того, как я прошел почти километр, мне удалось остановиться. Ноги дрожали, что-то тянуло их дальше. Что-то? Я знал что - это была сила судьбы. Как в опере Верди с таким же названием, которую я слушал и смотрел в амфитеатре Кесарии, это был один из моих немногих походов в театр, билеты распространяли в клубе для новых репатриантов, и меня прельстила не столько незнакомая музыка, сколько объявление: "Льготные цены - скидка 70%!" Кто-то покупал билет за пятьсот шекелей, а мне он достался за полтораста, и это вдохновляло.

Сила судьбы. Третий закон Ньютона действует, видимо, даже в этических системах, формирующих понятие судьбы или рока. Силе тупой стихии нужно противопоставить равную ей силу собственного духа. Или еще большую. Если она есть.

Если существует придуманная мной Вторая вселенная, вселенная физических полей, и если есть Третья вселенная, мир без материи, связанный с первыми двумя, - этическая вселенная, вселенная духа, а не разума, то и Силу судьбы в каждом из мирозданий можно понимать по-разному. Как и силу духа. И то, и другое - вполне определимые физические понятия, для каждого из миров очевидно ясные, как ясно в нашем материальном мире, что два массивных тела притягивают друга с силой, обратно пропорциональной квадрату расстояния между ними...

Я заставил себя повернуться. Переставил правую ногу, за ней левую и пошел на север. Почему на север? Неважно, только не на восток, не туда, куда шел до сих пор.

Как это было тяжело! Ноги не слушались, увязали в трясине - по щиколотки, по колена, по бедра... Я вытягивал одну ногу, затем вторую, туфли жали, но это была приятная боль, она свидетельствовала о том, что я жив, ощущаю себя, существую. Живешь не тогда, когда мыслишь и вовсе не потому, что мыслишь. Живешь - когда ощущаешь себя. Собственное тело, голову и сдавливающую виски боль, и ноги, висящие тяжелыми гирями, и среди прочих движений - крови в сосудах, сердечной мышцы, сжимающейся с неподотчетной частотой, затекших уставших ног, - кроме всех этих материальных движений ощущаешь еще и искаженные сознанием движения мысли и понимаешь, что мысль твоя (или чужая? но все равно твоя, потому что ты ее сейчас думаешь, как книгу, тобой или кем-то написанную, читаешь с увлечением или внутренней неохотой) на самом деле вовсе не такая, какой ее извлекает на свет твое сознание. Мысль первична, сознание вторично, и как это соотносится с ответом на основной вопрос философии?

Почему я вообще думал об этом? Да потому же, почему в сосудах текла кровь, а пальцы ног судорожно сжимались, скованные тесной обувью - я думал так, потому что иначе думать не мог вообще.

Сила судьбы.

Я брел на север, хотя судьба вела меня на восток. И думать я должен был сам. Об Алине, о том, что север - направление, которое выведет меня к ней. Почему север? Почему эти холмы, появившиеся на горизонте?

Не надо спрашивать - почему. Надо идти. К Алине.

Я шел и не знаю, сколько времени это продолжалось. Жажда и голод исчезли - должно быть, перешли в какое-то новое качество. Исчезла боль в пальцах ног - должно быть, обратилась в иное ощущение, которое я пока не мог опознать. Постепенно исчезло все, кроме ощущения направления - это была линия в пространстве, одно-единственное измерение, которое вело меня и в то же время не вело никуда, потому что двигаться куда бы то ни было можно лишь во времени, и, следовательно, нужна для этого вторая координата - время. Линия же была одномерной, и потому я не мог сказать, иду ли я вперед, стою ли на месте, я даже не знал, линия это или всего лишь точка, в которую я обратился, исчезнув из трех измерений, в которых привык существовать.

Потом это, конечно, кончилось, потому что в точке вне времени все кончается сразу, едва начавшись. Я сидел, развалившись, перед своим компьютером в своей комнате в своем мире, и, если смотреть со стороны, то, возможно, никуда и не уходил. Но я-то знал, что это не так. Я был и вернулся. И теперь, вернувшись, ощущал в себе некую энергию - будто бассейн, долгое время пустовавший, наполнился водой.

"Алина", - сказал я, уверенный, что она меня услышит.

"Веня! - ахнула Алина. - Ты! Где? Почему тебя не было так долго?"

Долго? Я бросил взгляд на часы, которые показывали половину двенадцатого - если это был тот же день, а не следующий или какой-нибудь еще, то со времени смерти Валеры прошло три с половиной часа. Мне казалось, что прошла вечность, и я понимал, что казалось мне правильно, хотя и абсолютно неверно с точки зрения природных законов мира, в который я вернулся.

На вопрос Алины я отвечать не стал - мне нужно было знать, что произошло за время моего отсутствия.

Очень многое. Уходя из дома на встречу с матерью, Алина позвонила в милицию, и минут через пять ее, конечно, задержали - она и до автобусной остановки дойти не успела. Обращались с ней вежливо, но неприязненно - ни милицейский следователь, ни оперуполномоченный не понимали поведения этой женщины, а утверждения ее вообще не могли соответствовать истине.

Она оказалась в камере с тремя женщинами, из которых две были карманными воровками, а одна - проституткой, не ценившей ни себя, ни мужчин, ни вообще жизнь на белом свете. К Алине отнеслись настороженно, в разговоры не вступали, почувствовали, должно быть, в Алине нечто, чего не следовало касаться.

Больше всего Алину беспокоило, что случилось с мамой. А потом - что стало со мной.

Я знала: ты не ушел, ты не мог уйти, но почему-то перестала тебя ощущать, ты молчал, и только поэтому я поступила так неправильно, я не должна была этого делать, Веня? Но и иначе я не могла - мертвый Валера мешал мне быть с тобой, его нужно было убрать из моей жизни, из моей квартиры. Был ли другой способ?

Погоди, Алина, сейчас тебя вызовут на допрос, и следователь Бородулин скажет, что Валеру убили не сегодня утром, а вчера вечером, и тело его всю ночь лежало в твоей квартире - нам нужно объяснить этот феномен, это сейчас самое важное.

Вчера? Ты же знаешь, Веня, где я была вчера и... Конечно, знаю, но эксперты утверждают... Я поняла... Объяснение может быть только одно: за считанные минуты наступило трупное окоченение, которое в обычных условиях занимает несколько часов. Из тела будто высосали энергию, и я подозреваю, кто это мог сделать... Я тоже так думаю, это ведь мы, да? Его жизненная энергия перешла к нам? Не знаю, Алина, как это называть; жизненная энергия - определение не научное, что-то вроде живой силы, но, логически рассуждая, тепло его тела рассеялось в пространстве гораздо быстрее, чем это возможно по физическим законам.

Господи, какие законы? По каким законам нож, который был в кармане Валеры, оказался в его груди?

Это вторая проблема, Алина, давай разберемся с первой. Разве это так важно? Да, Алина, сейчас это важнее всего. Потому что, если Валера был мертв со вчерашнего вечера, а в милицию ты сообщила только утром, значит, это было убийство с заранее обдуманным намерением, просто ты не сумела за ночь избавиться от тела и только поэтому запаниковала. И еще - мама становится соучастницей: она не могла не знать о смерти Валеры, однако утром спокойно отправилась на работу и вела себя так, будто ничего не произошло. А потом ты вызвала ее, и это, с точки зрения следствия, выглядит как продолжение все той же цепочки - вы не смогли избавиться от трупа и решили скрыться, но не удалось.

Я понимаю, Веня. Что же делать? Можем ли мы с тобой что-то сделать на самом деле или только пытаться объяснить то, что объяснению не поддается?

Я думаю, Алина, я все время думаю об этом. Да, я знаю, чувствую твои мысли, они перемешиваются с моими, и мне бывает трудно... Сейчас ты подумал... Ты прав, Веня, как было бы хорошо, если бы ничего этого не произошло. Чего - этого? Если бы Валера не пришел ко мне утром, чтобы выяснить уже несуществующие отношения. Или если бы в его кармане не оказалось ножа.

Веня, если ты прав... Если мы правы... Тогда...

Нет, Алина, назад ничего не вернуть. Лента времени разворачивается только в будущее. Скоро тебя вызовут на допрос, и следователь Бородулин захочет, чтобы ты призналась в преднамеренном убийстве. Бородулин? Тебе известна его фамилия? Да, Алина, потому что я уже видел этот допрос, слышал твои ответы, следствие не могло ими удовлетвориться, потому что факты... Мы не можем с тобой изменить прошлое. Но давай сделаем что-то в настоящем... Что?

Мне показалось, что с моих плеч свалилась тяжесть. Будто я нес в котомке огромный камень, а потом остановился и сбросил его, и он покатился, подпрыгивая, я проследил взглядом за его падением, я стал будто даже выше ростом - наверное, потому, что расправил плечи, и из-за этого изменился мой взгляд на мир. Человек с согбенными плечами смотрит на мир иначе, не так, как человек, стоящий навытяжку.

Что-то произошло, Веня, что-то для нас важное. Да, - сказал я, - но я не понимаю: что именно.

"Грибова, к следователю", - сказал чей-то гнусавый голос, и я увидел - не своими глазами и потому, наверное, туманно, будто сквозь матовое стекло - женщину-охранницу, открывшую дверь камеры ровно настолько, чтобы я могла пройти, и я прошла, ноги не держали, я шла, опираясь на Ленину руку, хорошо, что он был рядом, хотя я и не могла его видеть, но я и не хотела ничего видеть, мне это было не нужно, я взяла Леню под руку, так мы и вошли в кабинет, следователь, фамилию которого я знать не могла, но все равно знала, жестом указал мне на стул, и я села, продолжая держать Леню за руку, он стоял рядом, невидимый, от него исходило тепло, которого мне так недоставало, если бы не он, я бы сломалась, как ломается тонкая палочка, и тогда... Не знаю, что я могла бы сказать.

- Ваша фамилия Грибова, - произнес человек за столом, нацелив в меня острый, как лезвие ножа, взгляд. Как лезвие ножа, Господи помилуй...

- Да, - сказала я.

- Алина Сергеевна?

- Да.

- Проживающая по адресу...

- Да...

- Распишитесь вот здесь в том, что анкетные данные в протокол занесены правильно.

Я протянула руку и расписалась, хотя, возможно, не должна была этого делать, буквы расплывались перед глазами, может быть, там было записано вовсе не то, что спрашивал меня следователь по фамилии...

- Моя фамилия Бородулин, - сказал человек за столом. - Я веду ваше дело. Дело об убийстве гражданина Мельникова Валерия Даниловича.

- Я не убивала!

- Для начала изложу факты, - скрипучим голосом продолжал Бородулин, и я ждал момента, когда он скажет, что тело пролежало в прихожей с вечера, а убийство произошло не позднее двадцати двух часов. Сейчас я знал, что ответить на это заявление, сейчас я знал, как изменить ход допроса и наше с Алиной будущее. Я скажу... То есть ты, Алинушка, скажешь, что...

Зазвонил телефон, и следователь Бородулин с недовольным видом поднял трубку. Он не произнес ни слова, но я видела, как медленно расширялись его зрачки - странное ощущение, я даже не подозревала, что смогу разглядеть это неуловимое движение; возможно, впрочем, я и не видела его расширившихся зрачков, а только почувствовала его неожиданное напряжение, его удивление, перешедшее в страх, странный страх, не имевший ко мне никакого отношения, то есть, имевший, конечно, потому что услышанное каким-то образом было связано и со мной, и с Веней, и с Валерой, и с нашим общим будущим, хотя какое будущее могло быть у Валеры, у него и прошлого не было вот уже несколько часов.

Бородулин опустил трубку на рычаг и перевел на меня пустой взгляд. Взгляд человека, настолько погруженного в свои мысли, что окружающий мир теряет свое трехмерие и становится плоской картинкой, реальность которой определяется исключительно желанием или нежеланием видеть изображение.

- Что? - спросила я.

Бородулин смотрел на меня, но, похоже, не видел. Допрос пошел не так, как должен был, точнее - не так, как я видел его, хотя я-то видел не с самого начала, но все равно - теперь разговор и не мог пойти в том же ключе. Что-то произошло.

- Что? - спросил я.

Взгляд Бородулина стал, наконец, осмысленным, по крайней мере настолько, чтобы следователь понял, что задержанная все еще находится в комнате и с ней нужно что-то делать.

Он думал о чем-то и не мог принять решения.

- В коридоре, - пробормотал он. - Подождите в коридоре.

Он не боялся, что я убегу?

Я вышла в коридор и села на длинную узкую скамью - милиционер, доставивший меня на допрос из камеры, сел рядом, а напротив сидела женщина в милицейской форме и смотрела на меня, как удав на кролика, она не позволила бы мне не только сбежать, но даже подняться со скамьи без специального распоряжения следователя Бородулина.

- Что? - спросила я, и оба представителя органов правопорядка сделали вид, будто не слышат меня и не видят: два живых истукана. Но мой вопрос им и не предназначался.

Что я мог ответить? Я не слышал собеседника Бородулина, не знал, какую информацию получил следователь, и чем эта информация могла нам грозить. Единственное, что я знал, так это то, что, выпроводив Алину из кабинета, следователь принялся звонить сначала своему непосредственному начальству, потом куда-то еще, и отовсюду получал достаточно невразумительные ответы на вопрос, который оставался для меня скрытым.

Коротко тренькнул звонок, и женщина-милиционер сделала мне знак: ну-ка, мол, давай опять на допрос. В кабинете за прошедшие несколько минут атмосфера изменилась радикально: бумаги следователь убрал в ящик, перед ним лежал небольшой бланк, уже наполовину заполненный, и Бородулин ощущал такую неуверенность в себе и своих поступках, что мне даже стало его немного жаль - чисто женская реакция на мужскую слабость.

- Садитесь, Алина Сергеевна, - сказал он странным осипшим голосом.

Когда я села, он долго смотрел на меня взглядом, смысл которого я не могла понять - не осуждающе, не зло, а с каким-то внутренним страхом, вызванным неизвестно чем и потому непонятным.

- Я вам подпишу пропуск, - сказал он, наконец, - и вы пойдете домой. Прошу никуда из дома не отлучаться. Вам позвонят или придут. Или...

Он сделал паузу, в которую я вклинила свой вопрос:

- А мама?

- Что? - переспросил он. - А... Ну да... Нет, ваша мать сейчас дома... То есть, она и была...

Так они маму не задержали? Она все это время сидела дома, бедная, я могла себе представить, как она нервничала, как звонила во все инстанции, ничего не понимая, а может, она была не одна, а кто-то, участковый инспектор, например, находился с ней, охраняя или, наоборот, следя, чтобы не сбежала?

Бородулин протянул мне подписанный пропуск, дверь открылась, и следователь сказал возникшей на пороге сотруднице:

- Кира, отвези сама домой Алину Сергеевну.

- Слушаюсь, - ответила Кира, не поняв произошедшей перемены. Мы обе ничего не понимали, да еще я - третий.

Я встала, взяла из руки Бородулина пропуск и не удержалась от вопроса:

- Что случилось? Меня уже не обвиняют в...

Произнести слово "убийство" было свыше моих сил.

Глядя куда-то в сторону окна, Бородулин ответил:

- Вас ни в чем не обвиняют. Э... За неимением убитого.

- Что вы сказали? - поразилась я.

- Вы, конечно, не в курсе, - с неожиданно злой иронией произнес следователь. - Вы, конечно, и сейчас понятия не имеете... Вы... - он буквально захлебывался ненавистью то ли ко мне лично, то ли к обстоятельствам, вынудившим его поступить вопреки здравому смыслу и всякой логике. - Вы... Вы действительно не знаете, что Мельников жив?

Мои ноги приросли к полу.

- Как? - растерянно сказала я. - Как жив? А где нож?

Наверное, это был самый глупый из вопросов, какие я могла задать. Однако следователь воспринял мои слова как вполне естественные и ответил:

- В кармане у него нож. В кармане.

- А... А тело?

- Какое тело? - крикнул Бородулин. - Что вы мне комедию разыгрываете? Не знаю, какие у вас там отношения, и что вы с этим Мельниковым задумали! Жив он. Лежал в морге на столе, а потом встал и пошел. Идите! Идите, ради Бога, дайте мне подумать.

Подумать и мне - нам - было о чем. Я вышла из кабинета следом за женщиной, она даже головы в мою сторону не повернула, так мы и шли до лестницы, а потом на первый этаж и к выходу, где дежурный проверил мой пропуск и удивился, должно быть, не меньше, чем был удивлен следователь, услышав странную информацию по телефону.

Домой меня довезли на милицейском "жигуле" - вероятно, том самом, на котором доставили в отделение несколько часов назад.

- Поднимитесь к себе, - сказала сопровождающая, - и из квартиры не выходите. Вам понятно?

Я кивнула.

Мама бросилась мне на грудь, как только я вошла - мне даже показалось на мгновение, что поперек прихожей все еще лежит тело человека, - и обе мы зарыдали, не сдерживая эмоций, а я, хотя и чувствовал себя лишним, но не уходил, не мог уйти, я был слишком поглощен раздумьями, чтобы правильно реагировать на происходившее.

- Есть хочу! - сказала я, успокоившись, а точнее - выплакав запас слез, будто истощился какой-то источник, и я почувствовала страшный голод. - Мама, как я хочу есть!

- Сейчас-сейчас, - заторопилась мама, тоже пришедшая в себя, едва услышав мои слова: как же, доченька проголодалась, все остальное неважно, да все и миновало, а что миновало, то уже не повторится, а что не повторится, то не стоит внимания.

В гостиной я повалилась на диван, скинула с ног туфли, закрыла глаза и отключилась от реальности, чтобы побыть вдвоем с моим Веней, с любимым моим Веней, единственным, кто все это время был со мной, хотя и не рядом, я набросилась на него, и это тоже был голод, который следовало утолить.

Где мы были? Я не знаю. И я тоже, да какая разница. Нет, согласись, Алинушка, это не просто интересно, это очень важно понять... Это совсем не важно, Венечка, а важно совсем другое - то, что мы действительно ощутили себя единым существом, мы говорили о себе "я" и не могли отделить наши "я", мы были вместе, и это было не сексуальное ощущение близости, а гораздо более глубокое. На самом деле просто другое, и такие сугубо геометрические понятия, как глубина, ширина или величина, не имели к нам никакого отношения.

Мы были вместе и узнавали себя, объединяя обрывки воспоминаний, создавая удивительную, но цельную цепь нашей общей памяти, которая до последнего времени распадалась на две составляющие, а сейчас разнородные звенья сцепились и стали неразделимы, будто так и было всегда.

Оказывается, мы ходили в один детский сад и даже спали днем на одной раскладушке - она сильно скрипела, когда ее раскладывали, и натянутая материя на ней была ярко-зеленого цвета с темными маленькими клеточками, мне почему-то казалось, что это настоящие клетки, которые не выпустят меня на свободу, когда я захочу встать, мы быстро накрывали раскладушку белой, в синюю полоску, простыней и будто становились свободными - настолько, что могли не спать, а просто лежать, закрыв глаза, подсматривать, что происходило в большой комнате, где, кроме нас, спали еще тридцать детей, и думать о том, как вечером Алик позовет меня играть во дворе в машины-развозки (нет, не Алик, почему Алик? Рита позовет, и не в машины играть, я никогда не играла в машины, а в дочки-матери или в классы, в классы мне не нравилось, потому что прыгала я плохо и всегда проигрывала, но Рита именно поэтому обожала классы, и мне приходилось сдаваться - заранее сдаваться, еще до начала игры, потому что само согласие означало мое поражение).

Да, вечера у нас были разными, но как могло оказаться, что детский сад был один и тот же? Мы жили в разных городах, да, конечно, и не могли быть в одном детском саду хотя бы из-за разницы в возрасте, но почему тогда наши воспоминания совпадали до такой мелочи, как, например, светлая половица в прихожей - все половицы там были покрашены темно-коричневой краской, а одна почему-то осталась светлой, и добро бы располагалась она у стены, но нет, это была третья половица слева, если смотреть со стороны входа. А еще у нас была воспитательница, которую звали Ирина Павловна, дети за глаза называли ее Жучкой, потому что у нее был хриплый прокуренный голос, а кашель напоминал лай замученной дворовой собаки.

Концерты в родительские дни у нас устраивались в большой игровой комнате, все игрушки мы сваливали в угол, где вырастала огромная гора, а напротив окна плотник дядя Миша сколачивал из старых досок невысокую сцену, и мы пели для родителей, танцевали и читали стишки о счастливом детстве.

Как это могло быть? Даже нянечку, разносившую еду из кухни, звали у нас одинаково - Еленой Борисовной, и была она женщиной еще не старой, не старше пятидесяти, если подумать, но казалась не просто древней, но уже и неживой, будто сошедшей со старинной картины. Мы боялись к ней подходить, хотя нам очень хотелось потрогать подол ее платья и убедиться в том, что она не кукла, не робот, не манекен.

Почему у нас обоих сохранилось это воспоминание? И еще мы помнили, как в пятилетнем возрасте упали во дворе и сильно порезали пятку, потому что бегали босиком, а на асфальте лежала сломанная пивная бутылка. Кровь текла ручьем, я так кричала, что услышал отец и прибежал даже раньше, чем подружки успели поднять меня на ноги. Кровь текла ручьем, верно, но я не кричал, я все-таки старался быть мужчиной, хотя мне было очень страшно, но я сам поднялся домой на второй этаж, оставляя темный след на лестнице, и кто закричал, так это мама, когда увидела, в каком виде я ввалился в квартиру.

Но швы нам обоим накладывали в третьей поликлинике, и оба мы помнили женщину-хирурга, которая все время приговаривала: "Ну что же ты, ну ты же умница, и больно совсем не будет, очень даже не больно, ну что же ты"...

И воспоминание о первом классе школы тоже оказалось у нас одинаковым, хотя это вовсе было удивительным и невероятным. Я ходила в школу в квартале от дома, а меня устроили в лучшую в городе Шестую школу, куда нужно было ехать полчаса на троллейбусе. Окна класса выходили в глухой и очень зеленый переулок, где с утра сидели пенсионеры, читали газеты и с интересом слушали наши вопли на переменах. Я сидел на первой парте, и у правого моего локтя была вырезанная ножом и замазанная черной краской надпись "Вика ду". Что именно не успел вырезать неизвестный автор, было совершенно ясно, и ко мне эти слова вроде бы не имели никакого отношения, но я все равно чувствовала себя в чем-то виноватой перед неизвестной мне Викой. А я наоборот, внимательно смотрел на надпись каждое утро, ожидая почему-то, что за ночь она допишет себя сама, а может, и подпись автора появится, и я узнаю, наконец, как звали того смельчака, который остался в классе после уроков и усердно работал ножиком, пока его не обнаружил кто-то из учителей.

И еще в классе был всегда влажный потолок - не весь, конечно, а в дальнем углу, как раз над галеркой, где сидели "отщепенцы" и куда время от времени перемещали в наказание провинившихся. Протекало с третьего этажа, а точнее, откуда-то из межэтажных перекрытий, это мне потом отец объяснил (а мне - мама), и никто не мог обнаружить место протечки или даже не пытался, этого я так и не узнал (а я и не старалась узнать, мне совершенно не интересно)...

- Лина, - позвала мама, - иди, поешь.

Я с трудом вернулась из наших общих воспоминаний и поплелась на кухню, где вкусно пахло жареной ветчиной и свежезаваренным кофе.

- Господи, какая вкуснотища! - выдохнула я и, должно быть, съела половину порции сразу, потому что, бросив взгляд в тарелку, обнаружила, что осталась в ней лишь половина, хотя только что тарелка была полной. Мама смотрела на меня испуганным и любящим взглядом, и я поняла неожиданно, как ей было плохо все это время, плохо от непонимания и от того, что я молчу и даже не пытаюсь объяснить, я отделилась, ушла от нее, она больше не нужна мне...

- Глупости, - сказала я с набитым ртом, - я тебя очень люблю, мамочка, и я тебе все объясню, хотя сама понимаю не больше твоего.

Я ощутил себя третьим лишним, но не знал, как уйти из твоего сознания. Не уходи, Веня, - сказала я, мне казалось, что ты сидишь рядом со мной на табуретке с подушечкой, мама переводит взгляд с меня на тебя, и, кроме истории с Валерой, мне нужно объяснить и причину твоего появления. Познакомить вас нужно, в конце-то концов.

- Это Веня, - сказала я. - Тот самый Веня...

Мама переменилась в лице, и я поняла, какую сморозила глупость. Конечно, ты не сидел рядом со мной на табуретке с подушечкой, я смотрел на маму твоими глазами, а мама твоя смотрела мне в глаза и хотела понять, что я делаю в душе ее дочери.

- Доченька, - сказала мама, - мне сказали в милиции, что ты убила Валеру. Я не поверила.

- И правильно сделала, - энергично сказала я, дожевав последний кусок ветчины. - Жив Валера. Не знаю, здоров ли, но жив - точно.

Мне нужно было рассказать маме то, что она знать пока не могла, и необходимость такого рассказа заставила меня расставить события по полочкам, полок было две - моя и твоя, - и нужно было не перепутать предметы, явления, последовательность событий. Необходимость пересказа дисциплинирует, я это давно знала, а сейчас убедилась. Мне понадобилось меньше минуты, чтобы сосредоточиться и начать с того момента, как мы встретились с тобой вчера в аэропорту имени Бен-Гуриона за полчаса до окончания регистрации и посадки.

Я помогал тебе, напоминая о том или ином эпизоде, а иногда просил сохранить что-то, не произносить вслух, у тебя всегда были с мамой очень доверительные отношения, но я-то был для нее человеком чужим, да что там чужим, просто фантомом, неизвестно существующим ли в действительности.

Почему ты не захотел, чтобы я рассказала о нашем разговоре в самолете? И о том, как я оказалась на твоем диване в твоей квартире в твоем городе в твоей стране? Это было для меня самым волнующим воспоминанием, от которого захватывало дух, почему ты не разрешил, чтобы мама узнала об этом?

Я, конечно, понимаю - почему. Но все равно - хотелось.

- Но как же это? - растерянно произнесла мама, когда я описала страшную картину: нож в груди Валеры, кровь в прихожей...

- Погоди, - сказала я и пошла из кухни. Поперек коврика в прихожей виден был очерченный мелом контур человеческой фигуры - это поработали милицейские эксперты или кто там должен был заниматься снятием отпечатков и обследованием места происшествия. Так Валера и лежал - пока его не унесли.

Мама подошла и стала рядом со мной.

- Что? - сказала она, и я почувствовала, как ее бьет дрожь, это ощущалось даже в коротком, сказанном ею слове. Я обняла маму за плечи, и ее дрожь передалась мне, стало холодно, зуб не попадал на зуб, мне пришлось обнять вас обеих, и согревать теплом - не своим, мне и самому почему-то стало холодно, а теплом, которое я черпал откуда-то из источника, где тепла было хоть залейся, оно протекало сквозь меня, не оставляя ни одной калории, и нам обеим становилось теплее, будто на плечи набросили шерстяную вологодскую шаль.

- Ничего нет, - сказала я, обращаясь не только к маме, но и к тебе, ты, впрочем, и сам все прекрасно видел.

- Что здесь было? - спросила мама, и я поняла, что она ничего не знает или знает только то, что ей сказали в милиции.

- Мамуля, - сказала я. - Тебя... допрашивали? Где ты была, пока я...

Мама молчала, прижимаясь ко мне, и я поняла, что сначала моя очередь рассказывать. Обнявшись, мы прошли в гостиную, сели на диван, Веня каким-то образом уместился между нами, совсем не заняв места, и я начала вспоминать эпизод за эпизодом, как все было, а я напоминал, если ты забывала что-нибудь или неправильно, с моей точки зрения, интерпретировала произошедшее.

Рассказ Алины позволил и мне сосредоточиться и выстроить последовательность такой, какой она мне теперь представлялось.

Алина возвращается из Израиля, можно сказать, другим человеком. Валера встречает ее, происходит размолвка, и наутро этот тип является, чтобы окончательно выяснить отношения. В кармане у него нож - это обстоятельство играет, по-видимому, главную роль, поскольку говорит о намерении Валеры. Желание Алины видеть его мертвым (да, было такое желание, пусть мимолетное и неправильное, но было, у подсознания свои законы, мало связанные с законами общественной морали и заповедями) привело к тому, что нож, совершив необъяснимую с точки зрения физики манипуляцию, ударил Валеру в грудь. Более того - точно в сердце. Убил - и вновь оказался в кармане, да еще без следов крови на лезвии.

Это один необъяснимый факт. Далее - звонок в милицию, приезд оперативников, арест, камера и первый допрос. Все улики против Алины. Следователь, однако, утверждает, что Валеру убили предшествующим вечером - в таком случае он всю ночь пролежал в прихожей. Объяснение? Нет объяснения, разве что предположение о том, что по какой-то причине тело остывало гораздо быстрее, чем это обычно бывает.

И третий факт, который не только объяснить, но даже и понять пока невозможно: Валера неожиданно оживает и встает со стола в морге. А если бы его к этому времени успели разрезать? Патологоанатом наверняка уже готовился к этой процедуре!

Где сейчас Валера? Что он говорит - если говорит вообще?

- Доченька, - сказала мама, - я ничего не понимаю. Этого не могло быть, так не бывает...

- Да, - согласилась я, - но со вчерашнего дня жизнь стала совсем иной, со мной происходит только то, чего не бывает, и хорошее, и плохое тоже.

- А твой Веня... - осторожно сказала мама, - он и сейчас нас слышит? И даже видит?

- Конечно, - сказала я. - Ты думаешь, я была бы так спокойна, если бы его не было со мной?

- Спокойна... - мама поджала губы, и я прекрасно поняла, о чем она подумала. Нельзя было позволять ей думать в этом направлении, и я сказала:

- Теперь твоя очередь. Что тебе сказали в милиции?

- Я поняла, что с тобой что-то случилось, - начала мама, - и поехала с работы домой, а не к памятнику, что мне было делать у памятника, что-то подсказывало мне - там тебя не дождаться. Приезжаю, а здесь милиция, меня в квартиру не пускают, я кричу, ничего не понимаю, один там был такой... Я в званиях не разбираюсь... Начальник, в общем. Вежливый, но сам как сталь. Посадил в машину и привез куда-то. Отделение милиции, но не наше, это точно, дорогу я не помню, все было в каком-то тумане. И там он сказал: ваша дочь, мол, убила своего... э... в общем, сама призналась.

- Какой негодяй! - воскликнула я. - Ни в чем я не признавалась!

- Я сказала, что ты не могла... А он говорит: вы не могли этого не видеть, потому что труп лежал с вечера, вы же дома ночевали? Такой вопрос... Да, говорю, конечно, но мы были вдвоем, и никого... Никакого... А он мне что-то об ответственности за ложные показания. И еще что-то говорил, я не помню. Потом дал подписать бумагу и сказал, чтобы я сидела дома и никуда... Вот и все, - закончила мама и без сил откинулась на спинку дивана. Я положила ей под голову подушку, и она закрыла глаза, приходя в себя от пережитого.

- Веня, - позвала я, - Веня, ты понимаешь что-нибудь в том, что делается?

Мне почему-то нужно было произносить это вслух, чтобы сохранить ощущение реальности - я говорила с тобой, будто ты действительно сидел рядом с нами на диване.

- Сейчас очень важно знать, - мне казалось, что я тоже говорю вслух, это было, скорее всего, искажение сознания, но мне действительно казалось, будто я слышу в комнате звук своего голоса. Мама Алины открыла глаза и посмотрела по сторонам - неужели она тоже слышала? - Очень важно знать, что сказал Валера, и что с ним вообще происходит.

- Он ожил? - сказала я. - Это невозможно!

- А то, что происходит с нами, - со мной и с тобой? - сказал я. - Я видел твой разговор со следователем и могу его пересказать, но это был не тот разговор! Это так же невозможно...

- Я боюсь, Веня... Все началось тогда, когда мы встретились в аэропорту...

- Нет, - поправил я, - все началось тогда, когда я впервые тебя увидел. Не будем сейчас об этом. Нужно выяснить, что с Валерой - от этого зависят наши дальнейшие поступки.

- Выяснить... Как?

- Линочка, - сказала мама, - ты говоришь с ним?

- Конечно, - ответила я. - С ним. С Веней. Ты слышишь?

- Ты разговариваешь сама с собой, - пробормотала мама, - но я почему-то понимаю, что слышишь ты. Ты же знаешь, где может быть Валера, если он жив и здоров.

- Не думаю, что его так быстро оставили бы в покое, - сказал я, надеясь, что не только Алина, но и ее мама поймут мои слова. - Скорее всего, он где-нибудь в больнице, и с ним работает следователь. Как это узнать?

Вопрос представлялся риторическим, но, задавая его, я уже знал, как ответить.

Нам нужно было расстаться с Алиной. На время, только на время, но как мне этого не хотелось!

- Алиночка... - сказал я.

- Я знаю, - сказала я. - Пожалуйста, Веня, не уходи. То есть, если это нужно, тогда... Но я не знаю, как буду без тебя.

- Я ненадолго, - пробормотал я. - Скоро вернусь.

Я действительно в это верил.

Уйти. Как? Я попробовал ощутить себя - я прекрасно понимал, что в действительности сижу на диване вовсе не в гостиной Алины, а в своей квартире в Кацрине. Я попытался ощутить собственное тело - ноги, руки, голову, но ощущал только мысли, только мысли были сейчас моим "я", и на мгновение мне стало страшно, я подумал, что потерял себя навсегда, я не был готов жить только мысленно, быть бесплотным духом. Впрочем, это ощущение исчезло так же быстро, как возникло, меня уже не было с Алиной, меня вообще нигде не было, появилось знакомое уже чувство отсутствия пространства, но время еще длилось, и секунду спустя я увидел перед собой белый экран - точка раздулась и стала плоскостью, и еще я понял, что у меня есть рука. Правая рука. Мысли и рука - это и был теперь я. И экран. И еще какая-то сила, заставившая меня-мысль направить меня-руку и написать на белой поверхности (чем? у меня не было в пальцах карандаша или ручки!) четкие слова, которые я воспринимал отдельно от себя - через руку и мысль:

"Будь открыт и будет открыто. Иди, куда ведут, и не оглядывайся. Ты знаешь все, но боишься того, что знаешь. Знание не воспринимается через страх. Отринь".

И еще раз: "Отринь!"

Господи, ну почему мое внутреннее "я" выражается так выспренне и туманно? Ну, чистый пророк - они тоже никогда не говорили с людьми на понятном всем языке.

Но хоть что-то. Оказывается, я все знаю, но боюсь, и потому не понимаю того, что мне уже вроде бы известно?

Экран померк, текст стерся, будто по серой и быстро темневшей поверхности провели губкой, чернота возникала, продавливаясь сквозь экран, проливалась на меня невидимым светом, и я неожиданно понял, что у меня есть тело. Наверняка это было не то знание, о котором писал предок, но сейчас меня мое тело, будто проросшее из моих мыслей, обрадовало больше, чем могло бы обрадовать прямое указание о том, что и как мне нужно делать в ближайшем будущем.

У меня были руки, ноги, сердце (оно колотилось, как мышиный хвостик!), плечи, голова, я поднес ладони к лицу и провел ими по глазам (почему-то веки были влажными, неужели я плакал?). Глаза раскрылись, и я увидел.

Мне казалось - во всяком случае, я ожидал именно этого, - что я нахожусь в своей комнате перед своим компьютером. Так ведь было, и это я считал той точкой отсчета, которая связывала мою измененную систему координат и восприятия с реальным миром. Если этой точки больше не существует... Тогда кто я? Где? Почему?

Мгновенный укол страха заставил меня внутренне сжаться. Так человек, не понимающий, где находится и как здесь оказался, щиплет себя, чтобы связать с реальностью собственные ощущения. Укол страха и был таким мысленным щипком, после которого я понял, что действительно существую, но вовсе не там, где ожидал.

Я сидел в кабинете следователя Бородулина (знакомый стол, знакомая картина на стене), на мне была легкая одежда, которая мне сильно жала, поскольку была на размер или даже два меньше, чем я обычно носил. Одежду мне дали в прозекторской, это я почему-то помнил, и сказали, что ненадолго, потому что не мое это, а от другого покойника, а мое мне дать пока не могут, потому что моя одежда еще не прошла экспертизу.

- Значит, вы утверждаете, - сказал Бородулин, стараясь не смотреть в мою сторону, это выглядело бы смешно, если бы я не ощущал, как страшно было этому человеку находиться рядом со мной, - вы утверждаете, что провели ночь с приятелем по имени Антон Заварзин, и он может это подтвердить?

Я промолчал.

- Да или нет? - спросил следователь, показывая мне свою макушку с залысиной.

Я кивнул. Пусть поднимет голову, пусть посмотрит на меня, в конце концов, разве я обязан говорить? Пусть посмотрит, если хочет знать мой ответ.

Бородулин, должно быть, все-таки решил посчитать молчание знаком согласия.

- Значит, - продолжал он, старательно выписывая в протоколе букву за буквой, будто на уроке каллиграфии, - к Алине Сергеевне Грибовой вы отправились только утром, а не вечером?

- Конечно, - сказал я. Вернее, не сказал, а подумал, говорить мне не хотелось, мне хотелось молчать, а еще лучше уснуть, желательно - вечным сном, из которого меня вырвали против моего желания; в отличие от этого надутого индюка, я знал, что такое смерть, что такое смертельный сон, я знал, как это прекрасно и какое отчаяние настигает человека, если его будят и заставляют вернуться в мир, который он с таким удовольствием покинул. К счастью, такие случаи чрезвычайно редки. К несчастью, такое случилось со мной. К счастью, я мог показать следователю путь, по которому сам прошел на ту сторону. К несчастью, этот человек не мог моей помощью воспользоваться - значит, и смысла не было стараться.

- Да или нет? - переспросил Бородулин с хорошо слышимым раздражением. Но головы не поднял. Ну, так это его проблемы. Почему я должен раскрывать рот? Мне не хочется.

На этот раз следователь не мог считать мое молчание знаком согласия и заставил себя поднять на меня взгляд. Я понимал, что зрелище это не для всякого - не говорю о нервах, нервы здесь ни при чем, смотреть на зомби может и благородная девица, а крепкий мужчина, привыкший мочить своих врагов, упадет в обморок и вряд ли оклемается. Не в нервах дело, а в физической структуре организма, с нервной системой не связанной. Впрочем, я не стал объяснять эти простые истины следователю - зачем? Пусть посмотрит в мое белое с синевой лицо и мои глаза, в которых просвечивает бездна потустороннего для этого человека пространства-времени. Пусть прочитает в моих глазах ответ, если он не способен прочитать ответ в моих мыслях.

- Да, - пробормотал Бородулин с содроганием и поставил в протоколе соответствующую закорючку. Чтобы прийти в себя и подготовиться к следующему вопросу, ему понадобились две минуты и одиннадцать секунд - я смотрел на часы, висевшие над головой следователя: секундную стрелку будто толкала по кругу не электрическая энергия, а энергия стремления к будущему спокойствию.

- Когда вы пришли к своей... к Алине Грибовой? - спросил, наконец, следователь и, задав уже вопрос, понял все-таки, что сформулировал его неправильно. Разве я мог ответить "да" или "нет"? А прочесть в моем взгляде или в мыслях любой другой ответ Бородулин был не в состоянии, и пора бы ему уже это понять.

Понял все-таки.

- Э... - сказал он. - Вы пришли к Алине Грибовой сегодня утром, примерно в половине девятого?

Молчание было расценено как знак согласия.

- В вашем кармане находился нож с лезвием длиной восемь сантиметров. Это так?

"Так", - сказал я, полагая, что Бородулин не станет спрашивать, почему я отправился к любимой женщине, взяв с собой не обязательный для интимного свидания предмет. Тогда и я не стану объяснять товарищу милиционеру, что после ночи бурных возлияний - как физических, так и душевных (я выговорился на всю оставшуюся жизнь, слов во мне осталось ровно столько, чтобы спросить Алину: "Да или нет?") - я плохо соображал, что делаю, и нож в карман мне сунул мой любезный приятель Антоша; когда-нибудь при встрече (могу себе представить, где она произойдет) я спрошу его, почему он это сделал, хотя и знаю, что он не сможет ответить. Скорее всего, потому что насмотрелся телесериалов, где герои именно таким способом выясняют сложные отношения.

- Так или нет? - переспросил Бородулин.

"Ну, так, так!" - подумал я, следователь кивнул, вписал ответ в протокол, не будучи уверен, что понял меня правильно. Но глаз не поднял и задал следующий вопрос:

- Вы достали нож из кармана, когда говорили с Алиной Грибовой?

"Нет", - твердо сказал я, и следователь вздрогнул. Должно быть, он все-таки краем сознания воспринимал мое душевное состояние, мои "да" или "нет" выглядели в его восприятии, как вспышки зеленого и красного света.

- Нет... - повторил он и поставил закорючку в протоколе. - Тогда каким образом оружие оказалось... Нет, сформулирую иначе... Достала ли Алина Грибова сама нож из вашего кармана?

"Нет", - сказал я, потому что так и было. Немногое осталось у меня в памяти от того утра. Того утра... Я даже не мог вспомнить, было ли то утро сегодня, вчера или много дней назад. Или - сейчас даже такая мысль не казалась мне совсем уж идиотской - ничего еще не случилось, потому я и не мог вспомнить, каким образом нож, лежавший у меня в кармане, кольнул меня в сердце. Стало очень больно. Ужасно. Непредставимо. И еще какое-то слово пришло мне в тот момент в голову. Пришло, застряло и оставалось, пока я не умер. Этот момент я помнил хорошо - я умер, и кончилась боль. Я читал как-то, что раненные солдаты кричат своим товарищам: "Пристрели меня!" или "Добей!", потому что нет сил мучиться, и смерть выглядит избавлением. А еще, говорят, раковые больные, мучительно страдающие от невыносимой боли, тоже жаждут смерти, а эти сволочи-врачи думают только о себе, о собственной шкуре, как бы чего не сказали...

Хорошо, что моя боль продолжалась недолго. А потом я видел себя сверху - тело как тело, неужели мое? И было так хорошо... Господи, мне никогда не было так хорошо и светло при жизни - я понимал, что жизнь моя закончилась, видел, как Алина опустилась на колени перед моим телом и билась в истерике, она, наверное, думала, что я ей никогда не прощу... А я не мог ей сказать, что она поступила правильно, даже если она на самом деле вообще никак не поступила.

Я видел, как моя радость обрастала туманом, как обрастал туманом весь мир, в котором я жил, я знал, что ухожу, и дорога длинна, и я готов был идти по этой дороге, потому что она вела к свету, я уже видел этот свет, далекий, как звезда, как мечта, как горизонт. Все эти сравнения были правильны, и еще многие другие, а потом...

Потом я встал с мраморного стола, стол был холодным, я сам был холодным, но что хуже всего - я был лишь мелкой, ненужной и пустой частью самого себя. Если они называют это жизнью, то значит, никто из них ничего в жизни не понимает. Да и как они могут это понять? Чтобы понять, как красива картина Шишкина, нужно отойти от нее на расстояние хотя бы нескольких метров, так меня учила мама, она преподавала рисование в школе, и она была права. Чтобы понять жизнь, нужно отойти от нее. Живя - не понять. И чтобы понять, что жизнь не понять изнутри, нужно умереть. Вот так.

Зачем меня вернули в этот мир? Даже не меня, мою оболочку?

- Так я не понял, - пробубнил Бородулин, - достала ли Алина Грибова сама нож из вашего кармана?

"Нет", - повторил я, но следователь опять не расслышал ответа. Поднимать взгляд он, тем не менее, не собирался. Его проблемы.

Я встал и обошел стол кругом, чтобы посмотреть, правильно ли записаны мои ответы. Собственно, мне было все равно, ради удовлетворения любопытства я и пальцем не пошевелил бы, но разве я сейчас поступал так, как хотел?

Бородулин водил ручкой по бумаге и не сразу обратил внимание на то, что меня нет на месте. Вздрогнув, он повел головой и только тогда обнаружил, что я стою у него за спиной и смотрю на его каракули. Ручка полетела в один конец стола, протокол - в другую, правая рука Бородулина потянулась к верхнему ящику и даже успела наполовину его раскрыть, так что стала видна рукоять пистолета. Он действительно собирался в меня выстрелить? Разве он не понимал...

Конечно, не понимал, да и как он мог понять, что я - вовсе не тело, которое переминалось с ноги на ногу, выполняя простые мышечные приказы, ибо других, более сложных, выполнять было не в состоянии?

- Садитесь на место... - прохрипел следователь, хватаясь за оружие, но моя рука оказалась проворнее. Кисть Бородулина повисла, как плеть, а пистолет лег в мою руку очень удобно, будто редкий камень - в ячейку, приготовленную для него в выставочной витрине.

- Сади... - хрипел Бородулин, нашаривая под столешницей кнопку вызова охраны. Руки у него дрожали, и, даже нащупав кнопку, он не смог ее нажать.

- Сади...

Если он сейчас умрет, мы сможем поговорить на равных. Правда, тогда в разговоре не будет никакого толка, и мертвому Бородулину это станет ясно сразу, как только он увидит, наконец, себя со стороны. Это очень интересное зрелище, когда смотришь на себя со стороны - если, конечно, смотришь не на поверхность, не на остывающее тело, а на то, что истекает из него в эти минуты после остановки сердца.

Нет, следователь не стал умирать. Он опустился на свой стул, схватился обеими руками за грудь - сердце прихватило, неприятно, конечно, но не смертельно.

Я обошел стол и направился к двери, держа пистолет в опущенной руке. Разве я собирался стрелять? Нет, конечно.

- Сади... - хрипел Бородулин.

Я попытался открыть дверь, но не смог - дверь оказалась запертой, и я не знал: изнутри или снаружи. Как положено в этих заведениях запирать двери, когда следователь ведет допрос преступника? Почему - преступника? Разве я - преступник?

Да, конечно. Я преступил закон природы. Я вернулся, хотя не мог этого сделать.

Я дергал ручку двери обеими руками и чувствовал, как с каждым разом мышечная сила возрастает, а желание выйти отсюда, соответственно, становится все меньше и меньше. Закон сохранения... чего?

Когда ручка, вырванная из замка, осталась в моей руке, желание что бы то ни было делать иссякло окончательно, и я вернулся. Сел на стул, бросил на стол искореженную дверную ручку и посмотрел следователю в глаза. "Ну, - сказал я, - ты хотел что-то спросить? Спрашивай, отвечу".

Бородулин продолжал растирать грудь руками и смотрел на пистолет, лежавший на полу возле двери. Ах да, я бросил оружие, когда обеими руками схватился за ручку двери. И что? Кажется, следователь больше всего сейчас боялся, что я вспомню о пистолете.

Я пожал плечами. "Ну, - сказал я, - спрашивай".

Следователь молча смотрел мне в глаза. Вот странный человек. Сначала не мог поднять на меня взгляда, теперь не может его отвести. Между нашими зрачками протянулась нить мысли, дорожка, по которой я мог бы пройти и попытаться понять этого человека изнутри, но зачем мне это было нужно? Я перекусил нитку взгляда, перервал ее, и для Бородулина именно это простое мое движение - не тела, а сознания, - стало почему-то потрясением.

- А-а... - из горла Бородулина вырвался никак не модулированный вой - будто звук несущей частоты в радиоприемнике, когда передачу интересной программы неожиданно прерывают помехи.

Вообще-то мне здесь больше делать было нечего. Но не ломать же дверь, я мог это сделать, переливая в мышцы энергию собственного сознания, которую легко черпал из бесконечного источника, названия которого не знал. Мне не нужны были сейчас демонстрации моей мышечной силы - никчемные демонстрации, без которых я мог обойтись.

Я? Почему я понимал себя не так, как понимал совсем недавно? Я? Почему мне стало жаль следователя? Почему я пожалел дверь, закрытую на замок? Почему я вообще...

Кто я?

Этот простой вопрос вызвал во мне странное ощущение раздвоения личности, неприятное, как удар током. Если бы следователь Бородулин вдруг спросил: "Назовите ваше имя, отчество, фамилию", что я сказал бы в ответ?

Валерий Данилович Мельников? Или Вениамин Самойлович Болеславский?

Прочь!

Я вытянул руки и увидел свои пальцы, похожие на иглы. Острые иглы впились мне в глаза, и я закричал от боли. Я кричал "Уходи!", и я ушел, потому что больше не мог терпеть.


Глава четырнадцатая


На темном экране монитора беспорядочно перемещалась надпись Be happy, то увеличиваясь, то уменьшаясь, то переворачиваясь, а то и вовсе выворачиваясь наизнанку. Надпись эту я внес в память на прошлой неделе, а до того экран охранял текст, вообще не имевший смысла: Attractive winter.

Я ткнул пальцем в какую-то клавишу, и экран осветился, возникли многочисленные значки - иконки программ, и я пересчитал их одну за другой, не пропуская: тридцать две, столько, сколько и должно было быть.

И только после этого пришел в себя окончательно.

Часы, стоявшие на книжной полке, показывали 12.34 - интересное время, время как последовательность натуральных чисел. Знать бы еще, какой день на дворе - сегодняшний или уже завтрашний.

Сегодняшний, конечно. Полдень, пора перекусить. И напиться - как только я подумал об этом, жажда заставила меня подняться (странно - я не ощущал слабости в ногах) и направиться в кухню. Достав из холодильника початую бутылку "Спрайта", я приложился к горлышку и пил, пил, пил, напиток проливался и капал на рубашку, а я не мог оторваться, и мне казалось, что не ледяная жидкость течет в горло, а мое собственное сознание, на какое-то время спрятанное в этой зеленоватой бутылке, будто джинн, возвращается в меня, заполняет все клетки тела, раздувает мозг, прогоняя из него то, что было прежде...

Бутылка опустела, и я бросил ее в мусорное ведро.

Я вернулся, я стал собой, это было приятное ощущение, и это было ощущение, которого я так не хотел ни сейчас, ни в будущем. Изменяясь - изменяйся. Уходя - не возвращайся.

"Будь открыт и будет открыто. Иди, куда ведут, и не оглядывайся. Ты знаешь все, но боишься того, что знаешь. Знание не воспринимается через страх. Отринь".

Текст всплыл в памяти надписью на стене и погас.

Иди куда ведут. Я шел. Если меня вернули назад, значит, это действительно было нужно?

- Алина! - позвал я вслух, прислушался к тишине в кухне и к тишине внутри себя, и не услышал ответа.

Я захотел оказаться в гостиной - там, в Москве, где недавно сидел между Алиной и мамой...

Мое желание осталось невыполненным.

А еще был там странным образов оживший Валера, и следователь Бородулин, доведенный мной (мной? Зачем мне брать на себя ненужное? Валерой доведенный, конечно) до сердечного приступа. И мама, которой нужно было объяснить то, что ни я, ни Алина еще толком не понимали.

Мне бы себе объяснить.

Я достал из холодильника коробку с яйцами и сделал яичницу из двух яиц. Когда смешиваешь белок с желтком, хорошо думается. Сейчас мне думалось плохо, потому что я думал не о том, о чем, по идее, должен был. Я пытался понять, что со мной произошло, пытался объяснить, понимая, что количество фантастических гипотез на этот счет может быть сколь угодно большим и находиться при этом сколь угодно далеко от реальности.

Возможно, мои впечатления как-то связаны с моей работой в институте. Собственно, наверняка это так - мы "выбивали тараканов", воздействовали на мозг электромагнитными полями разных частот, мощностей и модуляций, начальство хотело создать людей-зомби, но что происходило с реципиентами и с каждым из нас, сотрудников, на самом деле?

Во время эксперимента мозг начинал работать иначе, не так, как обычно, Никита видел себя в дружине князя Владимира, я, будучи в таком же измененном состоянии сознания, увидел Алину и понял, что наши души - родственные... Души. Что такое души, если не электромагнитные пакеты, материальные структуры, которые мы давно научились улавливать приборами, но не научились понимать? И если так, то родственные души - это пакеты, находящиеся в одинаковом состоянии... Одинаковом... Что? Частоты колебаний, структура, интенсивность... Не только. Еще множество других параметров, связывавших вещественную Вселенную с вселенными других типов. И только если эти качества... Что? Я чувствовал, что способен уже понять, но... не мог. Еще не мог? Или вообще?

Я не мог - пока. Я даже не заметил, как съел яичницу и помыл посуду. Голода больше не испытывал, но ощущал пустоту - пустотой я дышал, пустоту видел и в пустоте ходил. Стены, на которые я смотрел, были пустотой. Пустотой был воздух, хотя мне и казалось, что он сегодня густой и осязаемый.

Неприятное ощущение, и я не сразу смог сам себе объяснить, чем оно вызвано. Я был чужим в этом мире. Я ходил, сидел, ел, мыл, смотрел, думал, но я был чужим. Между мной и привычным пространством находился слой пустоты - непреодолимый для сознания и отделявший меня от меня. Будто один я жил, как прежде, а другой я наблюдал за первым как бы изнутри, но в то же время снаружи, причем из такого далека, откуда все мысли меня-первого представлялись мелкими и едва различимыми, а все поступки - несущественными и ни на что не влияющими.

Я посадил себя на диван, и в этот момент зазвонил телефон. Звонок показался мне далеким и скребущим по нервам. Я поднял трубку только для того, чтобы прервать неприятный звук, а услышал звук еще более неприятный, голос, который мне не хотелось слышать.

- Привет, - сказала Лика, и я отодвинул трубку от уха, очень уж громко это было сказано и с какой-то агрессией, и еще в голосе я услышал обиду, горечь и желание немедленно явиться ко мне и посмотреть мне в глаза. Как все эти разнородные чувства могли вместиться в одно короткое слово, я не представлял, да это и не имело значения.

- Привет, - сказал я, и в моем голосе не прозвучало вообще ничего, кроме самого факта приветствия. Ты сказала, я ответил.

- Хорошо поработал? - Лика на другом конце провода пыталась перестроиться, понять причину моей холодности, но, конечно, все, что она при этом себе воображала, имело весьма косвенное отношение к реальности. Впрочем, о какой реальности речь? Той, что я видел, слышал и ощущал, или той, что осталась внутри моего сознания, в памяти?

- Да, - буркнул я. Подумав, что с Ликой нужно, пожалуй, вести себя осмотрительно, я добавил: - Очень устал, правда. Лягу, пожалуй, спать.

- Спать? - удивилась Лика. - Днем? Это что-то новое. Ты не заболел, Веня? Я сейчас измерю тебе давление...

- По телефону?

Глупый вопрос и неуместная шутка, но я понял это только после того, как слова сказались сами собой. Теперь мне точно было не избежать визита, и никакие мои отговорки на Лику, конечно, не подействуют. Я и отпираться не стал.

- Хорошо, - сказал я в ответ на Ликино заявление о том, что я сегодня совсем не такой, как вчера, а вчера был не таким, как обычно, и это верные признаки. Вероятно, Лика имела в виду признаки неизлечимой болезни. А разве нет? После того, как чуть больше суток назад (неужели всего-то и прошли единственные сутки?) мне позвонила Алина и я помчался в аэропорт, мир изменился, а может, изменился я - это было неважно. Какая разница - ты движешься мимо станции или станция движется мимо тебя, все едино в твоем восприятии.

- Алина! - позвал я, положив трубку. Ответа не было. Неужели сила, вчера изменившая для меня мир, сегодня изменила его в обратную сторону?

Я бродил по комнатам, бормотал что-то под нос, будто заклинания, представлял себя в московской квартире Алины, пробовал ощутить себя Алиной, как это у нас уже получалось, я даже в сознание покойного Валеры пытался вернуться, но - без толку. Я был близок к панике, потому что прекрасно понимал, что из-за моего отсутствия события в Москве вовсе не застыли, там что-то происходит, что-то происходит с Алиной, и она, скорее всего, так же мечется, не умея вызвать меня, увидеть, ощутить...

Я не представлял, что можно сделать в такой ситуации, и лишь когда раздался резкий звонок в дверь, подумал о том, что действительно перестал ощущать себя связанным с реальностью: почему я не позвонил в ближайшее к моему дому туристическое агентство и не заказал срочно билет на самолет до Москвы? Почему это мне в голову не пришло до тех пор, пока звонок в дверь не закрыл передо мной такую возможность? Не стану же я при Лике...

А собственно, почему нет?

Я не хотел, чтобы Лика знала. Почему? Неужели боялся ее осуждения, ее отчуждения, ее непонимания и даже ее ожидаемого страха?

- У тебя действительно неважный вид, - сказала Лика и приложила губы к моему лбу, будто я был ребенком, а она моей любящей матерью. Это был новый, странный момент в наших отношениях, от которого я немного опешил.

- Жара нет, - констатировала Лика и резко отстранилась, будто от моего тела исходила отрицательная энергия или, точнее, сила отталкивания. Она и сама не поняла, почему поступила именно так. Не поняв себя, Лика нахмурилась, но нужно было действовать, она не могла не действовать и направилась в кухню, где в нижнем ящике шкафа я держал коробку с лекарствами и аппарат для измерения кровяного давления.

- Сто тридцать на восемьдесят, - констатировала Лика минуту спустя. - Нормальное. Может, ты поел чего-то? В такую жару...

- Лика, - сказал я, - со мной все в порядке. Просто устал.

Почему я не произнес вслух того, что думал, почему так и не сделал того, что хотел сделать? Неужели роль, которую один человек привыкает играть, а другой привыкает наблюдать, становится так же неотделима от сути, как маска, называемая лицом? Почему, когда меняется реальность, игра продолжается, а не заканчивается, не обрывается, как сказанное в финале "Дальше - тишина"?

- Тогда ложись, - сказала Лика. - Я поставлю вентилятор, в комнате дышать нечем, как ты здесь сидел все утро? Ты собирался купить кондиционер...

Да? Я не помнил такого желания. Впрочем, не исключено, что как-то, пытаясь унять Ликины рассуждения о докучливой израильской жаре, я и бросил, не подумав, мысль о необходимости покупки кондиционера, от которого воздух в комнате становится неживым. Да - холодным, но холодным, как холодно мертвое тело.

Вентиляторы я тоже не любил - мне казалось, что насильственный ветер выдувает из головы те немногие мысли, что еще там оставались.

Тем не менее, я улегся на диван, сбросив тапочки, и даже глаза закрыл, потому что реальность моей квартиры раздражала меня сейчас не меньше, чем женщина, ставшая на время частью этой реальности.

Мне показалось, что по комнате ходит не Лика, а Алина - это были ее легкие шаги, и ее, а не Ликины, мысли носились вокруг, будто легкие листочки бумаги, поднятые в воздух лопастями вентилятора. Листочки подлетали к моему лицу, и мне не нужно было раскрывать глаза, чтобы прочитать написанные на них тексты.

"Ты скоро вернешься ко мне", - написано было на одном листке, а на другом - "Разве ты уходил?" Третий листок, шурша, сообщил: "Мы с мамой говорим о тебе и обе плачем". И четвертый: "Веня, Веня, как же я тебя люблю"...

- Я тоже, - сказал я. - Очень. Очень.

- Что? - переспросила Лика. - Повтори громче, я не расслышала.

Листки закружились, будто карты в "Алисе", и слова, на них написанные, странным образом выпали и закружились отдельно, сталкиваясь, сливаясь и образуя длинный текст, будто нить, один конец которой я держал в собственном сознании, а другой исчезал в дальней дали - не в бесконечности, а еще дальше. И весь этот текст состоял всего из трех бесконечно повторявшихся слов "ты и я и ты и я и ты..." Потом "ты" обратилось в "я", и мы больше не были двумя существами, мы стали одним, как и было задумано, а мы этого еще не знали, и отделяли наши "я", хотя...

- Веня, - сказала Лика, - выпей кофе. Это твой любимый.

Надпись оборвалась, и с ней оборвалась какая-то мысль - очень важная для понимания происходившего, и теперь я уже не мог ни вспомнить, о чем думал мгновение назад, ни хотя бы начать мысль заново, чтобы продумать ту ее часть, что была для меня важнее всего на свете.

- Ну, Веня, - нетерпеливо сказала Лика, - потом будешь спать.

Я заставил себя открыть глаза и обнаружил, что комната изменилась, и Лика изменилась тоже, будто оборванная мысль, оставленная в подсознании, перекрасила мир совсем иными красками. Странное было ощущение - я прекрасно понимал, что в комнате не изменилось ничего: все вещи находились на своих местах, и Лика была такой же, как обычно, и кофе, который она мне протягивала, имел точно такой же запах, как вчера. Сделав глоток, я понял, что не изменился и вкус. Почему же я находился в полной уверенности, что это была другая комната и другая Лика, и только я остался прежним?

Наверное, все было наоборот, и изменился я, прочитав некую мысль в своем сознании, забыв ее, но все-таки впустив в себя и тем самым - изменившись. Принцип относительности: мы меняемся или мир, окружающий нас - все едино...

- Спасибо, - сказал я, - очень вкусный кофе.

Ужасный был кофе, неужели он всегда был так невкусен?

- Лика, - сказал я, передавая чашку, - у тебя никогда не возникало ощущения, будто ты живешь не в том мире, где находишься?

Прежде чем ответить, Лика поставила чашку на письменный стол около компьютера и почему-то прикрыла ее бумажной салфеткой.

- Знаешь, Веня, - сказала она, наконец, - мне никогда не нравилось играть в эти игры. Соня - это моя сестра, я тебе о ней рассказывала, она с мужем в Америке - да, так Соня обожала в детстве представлять себя принцессой или морской разбойницей, у нее это здорово получалось...

Лика присела на краешек дивана и принялась массировать мне пальцы рук - она знала, как мне это нравится, знала, что в такие минуты я готов благосклонно воспринять любые ее слова. Я непроизвольно застонал от удовольствия, Ликины прикосновения действительно были удивительно приятны, но сейчас они мне мешали, я не мог уследить за ее словами, бежал за ними, будто гончая за зайцем, но смысл все равно ускользал.

- А я всегда была сама собой и сама по себе, - продолжала Лика. - Человек - особенно женщина - всегда должен быть сам собой. Разве ты полюбил бы меня, если бы я была не такой, какая есть на самом деле, а изображала какую-нибудь... Ну, не знаю... Женщину-вамп...

- Никогда не смог бы полюбить женщину-вамп, - улыбнулся я. Фраза была совершенно нейтральной, и Лика поняла ее так, как ей хотелось, хотя я не вкладывал в свои слова определенного содержания. Ликины мысли прочитать было не трудно, даже не будучи экстрасенсом: "Если бы я была женщиной-вамп, ты бы не смог меня полюбить, значит, такую, какая я есть, ты меня любишь, верно?"

На молчаливый вопрос я дал молчаливый ответ - взял в свои ладони Ликины пальцы и пожал их, как мне казалось - нежно и со значением.

От этих необязательных прикосновений Лика расслабилась и, пожалуй, могла бы сейчас без обиды воспринять мое желание побыть в одиночестве.

- Лика... - начал я.

- Веня, - перебила она, - сейчас ты скажешь глупость, а я не хочу этого слышать.

- Глупость? - удивился я. - Почему глупость? Какую?

- Что все в мире меняется, и мы меняемся тоже. То, что мы делали вчера, сегодня нас уже не устраивает. И потому ты не поедешь к Хруцкому и не предложишь ему свой цикл статей о пирамидах.

Я и думать забыл об этом цикле, а Лика помнила и, похоже, думала о моих словах, сказанных... когда же я их сказал?.. Ну да, третьего дня, точнее - вечера, когда мы лежали рядышком, умиротворенные и благостные, горел только ночник, по радио станция "Вся музыка " передавала скрипичные сонаты Моцарта, и я сказал, что закончил, наконец, давно задуманный цикл статей о тайнах пирамид - не только египетских, но и майя, а также других племен и народов. Закончил, и теперь нужно подумать, кому предложить этот труд.

"Хруцкому в "Новости", - потянувшись, сказала тогда Лика. - У них есть рубрика "Тайны и открытия".

"Он мне неприятен, как личность", - пробормотал я.

"При чем здесь его личность? - с легким раздражением сказала Лика. - Ты знаешь, что он возьмет этот цикл скорее, чем кто-либо другой. И платят в "Новостях" чуть больше, чем в других газетах".

"Подумаю", - буркнул я, и разговор на том закончился, чтобы продолжиться сейчас, хотя мне вовсе этого не хотелось.

- Я не собирался говорить о Хруцком, - я сел, так что Лике не осталось ничего иного, как подняться на ноги. - Я всего лишь хотел сказать, что мне нужно еще поработать, и потому...

- Работай, - заявила Лика, бросив вокруг себя взгляд полководца, намеренного дать решающее сражение именно здесь и нигде больше, - а я пока приберу в квартире, у тебя опять ужасно пыльно. Не бойся, - добавила она поспешно, разглядев гримасу на моем лице, - я не буду тебе мешать, ты меня не услышишь и не увидишь.

- Это трудно, когда...

- Я сказала - не услышишь, значит, не услышишь, - твердо сказала Лика, и я понял, что без скандала и выяснения отношений мне ее из квартиры не выставить. А потом она начнет готовить ужин, после ужина у нас обоих возникнет естественное желание...

- Тебе не нужно возвращаться на работу? - я ухватился за этот вопрос, как дед - за репку, понимая, что вытащить ее из земли все равно не удастся.

- Сегодня вторник, - напомнила Лика, - во второй смене я не работаю.

Конечно, я опять об этом забыл. Значит, мне ни под каким видом не избавиться от ее присутствия.

- Надеюсь, - сказал я, поднимаясь с дивана, - я тебя действительно не увижу и не услышу.

И пошел к компьютеру. Лика все-таки не удержалась и, прежде чем исчезнуть из моего поля зрения, подошла сзади, обняла меня, прижалась щекой к спине и провела ладонями по щекам. Я не удержался тоже, эти движения были привычными и вызывали во мне вполне определенный рефлекс, поэтому как-то само собой получилось, что я повернулся, и Ликина щека коснулась моей, а потом губы коснулись губ, Ликино дыхание стало прерывистым, и я попытался высвободиться из ее объятий - так, чтобы она не решила, будто работа важнее для меня, чем наши отношения. Лика и без того знала, что работа для меня важнее, незачем было напоминать ей об этом лишний раз.

- Ну, хорошо, - сказала она, поправляя прическу. - Ты всегда меня прогоняешь, и, в конце концов, я отплачу тебе тем же.

Она подняла сумочку, брошенную час назад на журнальный столик, и направилась к двери - не в кухню, как я ожидал, а в прихожую.

- Не буду я у тебя сегодня убирать. Работай спокойно. Я вспомнила, что в три часа договорилась с Олей съездить в мебельный салон. Она трюмо хочет купить, и без моего совета ей никак.

Оля, лучшая Ликина подруга, была замужем, и это создавало в отношениях некую асимметрию: рассказы о муже все-таки отличаются от разговоров о любовнике. Мужа можно обсуждать в любой компании, любовника - только в интимной.

- Передай Оле привет, - бодро сказал я.

Вот уж действительно - никогда не знаешь, что сделает женщина в следующую минуту. А если Лика, уже спустившись на улицу, вспомнит, что договорилась с Олей не на сегодня, а на те же три часа - но в среду?

Я покачал головой и направился к телефону. Меня не удивило, что я знал сейчас, какие цифры набирать. Я уже многое знал об Алине, о нас. Даже понял кое-что. Мало.

Набирал номер быстро, мне не терпелось услышать голос Алины, узнать, что произошло в Москве за этот ужасно долгий час, и, как обычно в таких случаях, когда торопишься, набор несколько раз срывался, потом почему-то пошли короткие гудки; наконец линия освободилась, и голос Алины сказал:

- Веня! Я так ждала твоего звонка...

- Здравствуй, - сказал я, чувствуя, что бессмысленно улыбаюсь. - Ты знаешь, что это я? Я еще не сказал ни слова.

- Ты сказал целых двенадцать слов, - по голосу я чувствовал, что и Алина улыбается тоже. - А я услышала их, когда ты еще рта не раскрыл.

- С тобой все в порядке? - спросил я. - Все так неожиданно получилось. Мне пришлось уйти. Будто вытолкнуло. Я сейчас закажу билет и буду в Москве завтра. В крайнем случае - послезавтра. Они должны оставить тебя в покое. Потому что этот... Валера... жив. Понимаешь?

По-моему, Алина слушала не столько слова, сколько интонации моего голоса. Трудно, конечно, судить об этом по дыханию и по мимике, которую не видишь, но все равно я был уверен, что прав, и следующие слова Алины подтвердили мою правоту.

- Не надо так волноваться, Веня, - сказала она. - Ты слишком волновался, потому так получилось. Я тоже очень нервничала и не помогла тебе справиться. Послушай меня сейчас. Пока Валера здесь, мы не сможем быть вместе... Понимаешь? Я плохо объясняю, да. Я знаю, что Валера жив, так не должно быть, я не понимаю, что случилось утром, но сейчас все не так, и нужно вернуться...

- Алинушка, - взмолился я, - пожалуйста, возьми себя в руки...

- Я спокойна, - возмутилась она. - Не могу ясно выразить свою мысль.

- Тогда помолчи, - предложил я. - Может, я пойму без слов. Недавно это так хорошо получалось.

Голос в трубке смолк, но по телефонным проводам все равно продолжали мчаться ко мне из Москвы сигналы, которые мой слух воспринимал, как невнятный шум, будто морские волны набегали на песчаный берег, оставляя на мокром песке странные отпечатки, похожие на вязь букв, но не русских, а иных, из языка, в нашем мире не существующего. И все-таки язык был мне понятен, и я читал строку за строкой - волну за волной - шорох за шорохом:

"Сказано было: Будь открыт и будет открыто. Почему боишься себя? Сказано было: Иди, куда ведут, и не оглядывайся. Почему смотришь назад? Сказано было: Ты знаешь все, но боишься того, что знаешь. Почему не отринул свой страх?"

Разве я сейчас чего-то боялся? Тем более - себя?

"Да, - прошелестела надпись на песке. - Да. Да".

Да, - подумал я, - мне действительно страшно. И было страшно с той минуты, когда я увидел в прихожей Алины мертвое тело Валеры. Страшно было каждое мгновение, но я себе не признавался в этом. Страшно было вдвойне - от того, что я еще не вполне понимал, как наши с Алиной сознания способны сливаться в единую структуру, и от того, что над нами - Алиной и мной - висел дамоклов меч обвинения в убийстве, которого мы не совершали. А потом и третий страх добавился - оживший Валера, я сам был им какое-то время и чувствовал этот страх в глубине, он ворочался там, невидимый, но реальный. Гораздо более реальный, чем все, что происходило в этом самом реальном из миров.

А я воображал, что не боюсь ничего.

Самый подлый страх - когда кажется, что не ощущаешь страха. Идешь вперед, будто солдат в атаку, а страх опутывает тебя прочной лианой, ты не чувствуешь этого, но ждешь, знаешь: настанет момент, лиана натянется, и ты не сможешь сделать ни шагу, и это тоже будет страшно, потому что окажется неожиданно - хотя и ожидаемо. Ты не признавался самому себе в своем страхе. Ты был смелым, и страх застал тебя врасплох.

Нужно впустить страх в себя, сжиться с ним, и тогда проще будет - не избавиться от него, но действовать, прислушиваясь к его бормотанию, к его советам, ведь советы собственного страха, наверное, самые верные, потому что настоящий страх - не трусость, а правильное понимание ситуации. Трусы на самом деле не боятся, они паникуют. Страх выстраивает линию поведения, обходящую преграды и капканы на дороге. Паника создает хаос, вот почему трус мечется или вовсе стоит на месте, не умея выбрать, какой из путей ведет к спасению.

- Спасибо тебе, - сказал я. - Спасибо.

- Мне тоже страшно, - сказала Алина. - Мы с мамой сидим в гостиной и трясемся от страха. Если он придет сюда...

- Кто?

- Он.

Это действительно могло случиться.

- Вы заперли дверь?

Нелепый вопрос. Наверняка заперли - на все замки и засовы. Вот только остановит ли это Валеру, если он захочет прийти и вторично - окончательно - выяснить отношения? Я должен был это знать, потому что...

Потому что я уже поднимался по лестнице. У Алининой двери я помедлил и решительно надавил кнопку звонка.

- Звонят, - испуганно сказала Алина. - Может, это милиция? Они говорили, что...

- Это не милиция, - перебил я. - Это он. Валера.

- Господи, - прошептала Алина. - Что нам делать? Не открывать?

- Не открывать, - твердо сказал я. - К двери не подходи. Будет звать - не отвечай.

- А если он...

Сможет ли Валера выломать дверь? Здесь, в моей квартире, вряд ли - металлическую дверь можно взять только автогеном или если бросить гранату. Какая сила сейчас у Валеры? Я мог об этом только догадываться.

Я слышал в трубке, как в прихожей разрывается от воплей звонок: человек, стоявший за дверью, прижал палец к кнопке и, похоже, сросся с ней.

Мне стало страшно. Именно страшно - без паники, это был химически чистый страх, точное ощущение приближавшейся опасности, когда подсознание само выбирает путь спасения. Страх поднимает какие-то слои, будто вскрывает половицы, под которыми, оказывается, спрятан арсенал: тут и винтовки новейшего образца, и гранаты, и даже какие-то совсем мощные снаряды, способные наверняка уничтожить подобравшуюся опасность.

Странное было впечатление - почему фантазия изобразила для меня именно этот склад вооружений? Будь я действительно способен пользоваться оружием, я бы, скорее всего, выбрал ручную гранату, сдернул бы чеку, быстро подошел к двери, приоткрыл ее - чуть-чуть, чтобы суметь метнуть...

Грохот, раздавшийся в трубке, заставил меня очнуться и воскликнуть:

- Что там? Что происходит?

Алина молчала. Я слышал шорохи, бормотанье, чей-то то ли вздох, то ли всхлип, потом звуки исчезли, и в ухе послышалась картинка - именно так я могу передать свое ощущение: будто информация, пришедшая из Москвы по телефонным проводам, была зрительной, а не слуховой, ухо лишь восприняло ее и перенаправило в тот центр мозга, который полученную информацию мог разложить на зрительные образы. Не знаю, способен ли мозг на самом деле преобразовывать в картинку сигналы, полученные слуховыми нервными окончаниями? Если от сильного удара в ухо из глаз сыплются искры - то да, может. Хотя, скорее всего, это лишь образное выражение, и я не знал, имеет ли оно какое-то отношение к действительности.

Но то, что я увидел, имело к действительности самое прямое отношение.

Дверь висела на одной петле, в квартиру валил сизый смрадный дым. Впрочем, картинка, возникшая перед моими глазами, была статичной, дым скорее висел в воздухе, не позволяя разглядеть, что происходило на лестничной площадке. Чье-то тело, лежавшее поперек прохода? Или просто груда одежды, небрежно брошенная на пол? И чья-то голова с верхней половиной туловища, показавшаяся из-за поворота лестницы - человек поднимался с нижнего этажа и, вероятно, получил шок, а может, и осколками его ранило?

Картинка была четкой, но висела перед моими глазами не больше секунды, удивительно, что я успел разглядеть так много подробностей. Потом из трубки послышался голос Алины - в отдалении, слов я не мог разобрать, - и чей-то мужской голос, я почему-то точно знал, что это не голос Валеры, Валера не мог говорить, он был способен только кивать или качать головой в ответ на конкретные вопросы - да или нет, как чип в компьютере.

- Вениамин... Извините не знаю вашего отчества... - женский голос в трубке принадлежал матери Алины, и я ответил:

- Неважно, просто Вениамин. Что случилось?

- Дверь... Ее сорвало с грохотом. Кошмар какой-то - все в дыму.

- Где Алина?

- Она... Тут какой-то мужчина в милицейской форме.

Трубку отобрали, и твердый мужской голос пролаял:

- Участковый инспектор Данилов. С кем я говорю? Представьтесь, пожалуйста.

- Не обязан, - отрезал я. - Мне нужно переговорить с Алиной Сергеевной.

- Не обязан, - в тон мне ответил участковый инспектор Данилов. - Перезвоните позже.

И положил трубку.

Меня будто кухонным ножом отрезало от информации - по телефонным проводам доходили не только звуки, но элементы изображения и какие-то обрывки эмоций, слабые, но ощутимые, и я понял это только теперь, когда связь прервалась.

Телефон был сейчас единственным материальным каналом связи между мной и Алиной - я набрал номер еще раз, но линия опять была занята, я набирал еще раз и еще, короткие гудки довели меня до бешенства, когда перестаешь рассуждать здраво, хочется бросить телефонный аппарат на пол, растоптать его ногами, увидеть, как в разные стороны разлетаются осколки...

Это и есть паника, истинный страх, от которого нет спасения.

Мысленно я собрал сломанный аппарат - так же, как мысленно его сломал, - и аккуратно поставил на стол. Досчитал до тридцати, а потом набрал номер туристического агентства - только этот номер я помнил наизусть, у них я покупал в прошлом году тур в Лондон. Давняя мечта, наконец, осуществилась, хотя впоследствии я проклинал собственную глупость - почему согласился примкнуть к группе израильских туристов, громогласных, во всем уверенных, занудных, напористых, прижимистых и расточительных одновременно? Почему не купил билет для себя лично, чтобы остаться с Лондоном один на один? Побоялся? Или поддался рекламной лекции, прочитанной лично мне любезной женщиной по имени Татьяна Абезгауз?

- Мы рады вас приветствовать, - проворковал нежный голос. - Слушаю вас, мое имя Ронит.

- А... - я никак не мог вспомнить имя, только что - мгновение назад - выпавшее из памяти. - Мне нужна... Да, Татьяна, она еще у вас работает?

- Тания! - закричала Ронит, не думая отодвигать трубку от губ, и ее вопль едва не разорвал мне барабанные перепонки. - Минуту. Сейчас я переведу.

Прошла не минута, а, должно быть, целых пять - видимо, Татьяна Абезгауз работала с клиентами и не могла отвлечься. В конце концов, разве мне непременно нужно говорить именно с ней? Та же Ронит могла бы дать информацию о московских рейсах и заказать билет.

- Слушаю, - появилась, наконец, Татьяна.

- Мне нужен один билет в Москву. Срочно. Если возможно - на завтра или даже сегодня.

- На сегодня - только в кассе Бен-Гуриона, - деловито проинформировала Татьяна, и я с досады едва не хлопнул себя кулаком по голове. Куда делись мои мозги? Разве я не знал, что в день отлета билет можно купить только в кассе аэропорта?

- У вас есть виза? - продолжала Татьяна. - Если виза в порядке, то рекомендую ехать в Бен-Гурион...

- У меня нет визы, - прервал я, досадуя на собственную бездарность: ведь и об этом я должен был подумать самостоятельно!

- Тогда боюсь, вы не сможете вылететь ни сегодня, ни завтра, - объявила Татьяна. - Оформление визы в российском посольстве займет минимум трое суток. Если повезет.

Это невозможно! Немыслимо - я должен быть там сейчас, немедленно!

- У вас, наверное, чрезвычайные обстоятельства? - Татьяна понизила голос, теперь в нем звучало неподдельное участие - наверное, она решила, что у меня в Москве умер близкий родственник.

- Да, - подтвердил я, - самые чрезвычайные.

- Надеюсь, у вас хотя бы есть заграничный паспорт?

- Да.

Заграничный паспорт я заказал, когда собирался в Лондон. Вернувшись из той жуткой поездки, в которой мне ни одной минуты не удалось побыть наедине с городом моей мечты, я положил паспорт в папку к прочим документам.

- Тогда я бы вам посоветовала, - заявила Татьяна, - прямо сейчас подъехать ко мне в агентство с паспортом, и на месте мы что-нибудь придумаем. Всегда есть возможность придумать что-то.

Какая удивительная по свежести мысль!

- Хорошо, - сказал я. - Буду у вас минут через двадцать.

За минувший год Татьяна успела перекрасить волосы - стала блондинкой, хотя прошлым летом была жгучей брюнеткой - и избавиться от старивших ее морщин. Видимо, это было свойство кожи - женщине вряд ли исполнилось сорок, но морщины, появившиеся не вовремя, старили ее лет на десять, если не больше. Должно быть, Татьяна сделала подтяжку кожи - во всяком случае, морщины исчезли.

- Вы замечательно выглядите, - не удержался я от комплимента, подумав почему-то, что похвала повысит мои шансы на приобретение билета.

- Спасибо, - улыбнулась Татьяна. - Вы тоже будто помолодели с прошлого года.

- Вы меня помните? - поразился я.

- Конечно! Вы ездили в Лондон с группой Хазана. Как, остались довольны?

- Очень, - пробормотал я, не желая описывать сейчас мои лондонские мучения.

- Так вам срочно нужно в Россию? - перешла на деловитый тон Татьяна. - Все зависит от того, как быстро удастся получить визу. Я задействую своего человека в Тель-Авиве, он скажет, что у вас чрезвычайные обстоятельства... Они действительно чрезвычайные?

Чего было больше в этом вопросе - стремления помочь или женского любопытства? И еще что-то... Как сказала бы моя знакомая по имени Тамара, большой специалист по оккультным наукам, - в вопросе заключалась скрытая энергетика. Подтекст, который я ощутил и насторожился. Будто шевельнулось нечто в мозгу, и рука потянулась к бумаге, но желание изложить в письменной форме мысль-наставление сразу исчезло, не достигнув той стадии, когда я уже не в состоянии был бы совладать с собственными идеомоторными актами. Если мой предок, или кем он там был на самом деле, собирался мне о чем-то поведать, то он, похоже, передумал, поняв, что обстановка туристического агентства не располагает к демонстрации автоматического письма.

- Чрезвычайные, - кивнул я, и энергетическое давление со стороны Тамары резко ослабло - то ли я пришел в себя, то ли она почувствовала, что переборщила, заставив меня насторожиться.

- Давайте ваш заграничный паспорт, - улыбнулась Татьяна, - я запишу данные и прямо сейчас попробую провентилировать этот вопрос. Вы посидите в кресле, почитайте журналы...

Глупо все это было. У меня не было в запасе трех дней. У меня и трех часов в запасе не было. Мне нужно было быть в Москве сегодня, а лучше всего - сейчас. Почему я сидел и листал журнал, в то время как в Москве моя любимая женщина находилась в смертельной опасности, и каждую минуту с ней могло случиться непоправимое?

И почему, думая об этом, я пользовался словами, которые терпеть не мог в обыденной жизни, полагая их (и не без основания) пошлыми и искажающими суть?

Я сбился в собственных мыслях, представив, что сейчас может происходить в Алининой квартире - дверь, сорванная с петель, участковый, дым в квартире, никто ничего не понимает, а потому паникуют все, но меня не интересовали все, Алину же я не слышал, не видел, не понимал, и потому сам находился на грани паники.

Что еще я мог сделать? Вернуть себе способность перемещаться в пространстве-времени! Мне все равно, как это происходило, я хотел вернуть это умение, а оно не возвращалось, и я поймал себя на мысли, что чем сильнее стремлюсь в Москву, тем больше препятствий возникает на пути. А если заставить себя желать чего-то другого?

Почему мой предок не подсказал мне этой идеи?

Не подсказал? Разве? "Иди, куда ведут, и не оглядывайся назад" И еще: "Ты знаешь все, но боишься того, что знаешь".

Разве я шел, куда ведут? Мне нужно было в Москву. Сейчас. Немедленно. К моей Алине. Я думал только об этом и, похоже, сам себе создавал препятствие.

"Иди, куда ведут". Ну, хорошо. Я вел себя сам. Мое "я", и "я" Алины, соединившиеся в той, второй вселенной, где души управляют телами, где рождается любовь. Разве не я сам перевернул всю мою жизнь в двадцать четыре часа?

Татьяна положила трубку и позвала меня манящим жестом обольстительницы из дешевого тель-авивского массажного кабинета. Или это мне показалось в моем странном состоянии?

- Я обо всем договорилась, - сказала она доверительным тоном. - Кира все сделает, виза будет готова послезавтра, и если вы ее заберете по пути в аэропорт, то послезавтра вечером сможете вылететь в Москву, рейс "Эль-Аля".

- А нельзя ли вылететь сегодня в любую страну, где не нужна виза? - сказал я неожиданно даже для самого себя.

- Но... - от неожиданности брови Татьяны поползли вверх. - Я не понимаю... Вам нужно в Москву?

- В Москву, - согласился я.

- Но если вы полетите, скажем, в Вену, то оттуда вы все равно не сможете попасть в Россию, не оформив визу.

Она действительно думала, что я не понимаю такой простой вещи?

- Да, - кивнул я. - Неважно. В какую европейскую страну я могу вылететь сегодня?

- Куда угодно, - пожала плечами Татьяна, неожиданно потеряв ко мне интерес. Если клиент несет чушь, какой смысл быть с ним любезной и тратить на него время? - Поезжайте в Бен-Гурион, там вылеты каждые десять-двадцать минут. Если вам все равно куда...

- Все равно, - я принял решение, объяснить которое не мог самому себе и, тем более, не собирался объяснять Татьяне. - Спасибо, вы мне очень помогли.

- Я? - поразилась Татьяна. - Чем, простите? Кира уже, вероятно, выехала в российское посольство. Прикажете вернуть ее обратно?

- Да пусть едет, - позволил я. - Виза все равно пригодится.

- А билет?

- И билет тоже, - твердо сказал я. - На послезавтра? Пусть будет послезавтра.

Действительно, откуда я мог знать, что произойдет за два дня? И если мне все-таки понадобится билет в Москву, он уже будет у меня в руках.

- Тогда я приму у вас деньги, оформлю...

Я расплатился кредитной карточкой, подписал бумаги, мы с Татьяной старательно не смотрели друг на друга, будто в наших несостоявшихся отношениях произошел облом, из агентства я вылетел с такой скоростью, что едва не сбил с ног посетителя, которого и рассмотреть не успел - то ли женщина это была, то ли мужчина...

Чтобы собрать вещи (какие вещи? Достаточно бритвы, пары белья и куртки - в Европе и, тем более, в Москве может быть прохладно), мне понадобилось четыре с половиной минуты. Сообщить о своем отъезде Лике я забыл. Предпоследний автобус на Тель-Авив проходил мимо моей остановки через семь минут, и я как раз успел - машину вел тот же водитель, что вчера вез меня в Бен-Гурион. Похоже, и он узнал меня - во всяком случае, кивнул с видом старого знакомого, выдавая билет и отсчитывая сдачу.

Я прошел по салону и сел у окна. Пробегавшие мимо пейзажи мешали сосредоточиться, и я опустил штору. Девушка, сидевшая впереди, оглянулась с недовольным видом, но ничего не сказала.

Автобус покачивало, как лайнер на океанской волне. Впрочем, это было надуманное сравнение. Я никогда не плавал в океане на лайнере. Возможно, океанская волна не ощущается вовсе, если лайнер - гигант вроде "Куин Элизабет".

Возникла боль где-то за глазными яблоками - так бывает, когда долго читаешь мелкий текст, и глаза дают понять, что требуется отдых. Оказалось, что с закрытыми глазами легче смотреть в окно. Почему я не знал этого раньше? - мелькнула мысль и пропала, это была глупая мысль, из тех глупых мыслей, что глупы абсолютно - независимо от времени, места и состояния организма.

Мы ехали берегом Кинерета, мимо пляжей, детских площадок с горками, по которым можно было съезжать в обмелевшее за последние месяцы озеро, а потом пошли домики кибуца, и справа мелькнул купол телескопа в Бейт-Гордон. Несколько лет назад я написал об этой обсерватории, где работали два молодых астронома из России, и статью опубликовали в журнале для юношества. Никогда прежде я не видел телескоп так близко, и покрытая белой эмалью труба произвела на меня впечатление неземного корабля, в корпусе которого спрятаны изображения далекой родины. Мне показалось, что купол раскрыт, и труба телескопа, блестя линзой объектива, смотрит в мою сторону. Зрачок подмигнул мне, и я проследил взглядом, как домик обсерватории скрывается за поворотом. Во взгляде телескопа было нечто, что я непременно должен был понять и запомнить. Какой-то пароль, сигнал, чье-то указание.

На самом деле я, возможно, просто спал - что можно на самом-то деле увидеть сквозь опущенные непрозрачные шторы? Да и не мог телескоп смотреть в сторону дороги - я прекрасно помнил, что даже горизонт в эту длинную трубу увидеть было невозможно: кто-то из сотрудников объяснил мне, что наименьший угол наклона - двадцать градусов выше линии горизонта.

Пока я восстанавливал в памяти выражение, с каким смотрел на меня зрачок телескопа, автобус миновал перекресток Цемах и свернул в сторону Бейт-Шеана. Может, от того, что солнце переместилось на другую сторону, а может, у водителя перестало играть радио, но я отчетливо вспомнил, что видел в направленном на меня объективе лицо моей Алины. Она смотрела на меня и что-то пыталась сказать взглядом и мимикой, но взгляд оказался слишком мимолетным, а мимика - смазанной движением автобуса, и я ничего не понял.

Ничего, кроме простой вещи - чтобы вернуться к Алине, мне не нужны самолеты, куда бы они ни летели. То есть, самолеты, конечно, тоже необходимы - чтобы перемещать в пространстве-времени мое, как говорится, бренное тело. Без тела я бы ощущал себя не вполне комфортно и многие решения принимал бы необдуманно, потому что разум без оболочки способен действовать импульсивно, интуитивно, без логических обоснований - и следовательно, далеко не всегда разумно и правильно.

Разве сейчас для меня самым важным был мой разум и логика поведения?

А если нет...

Я видел, как за шторой мелькали банановые деревья - я знал, конечно, что бананы это всего лишь трава, но все равно они выглядели, как настоящие деревья со стволом и кроной, только ствол был зеленым, а ветки гнулись к земле под тяжестью листьев, похожих на лопух. И в каждом листе я видел Алину - она смотрела на меня и пыталась что-то сказать.

Я зацепился взглядом за взгляд Алины, и в этот момент автобус притормозил, штора, закрывавшая окно, сорвалась с поддерживавшего ее крючка и взлетела к потолку салона с громким хлопком. Между мной и провожавшим меня взглядом не осталось материальной преграды, и я выплыл из окна мчавшейся машины, взмыл на высоту, которую не мог оценить, но о которой обычно говорят "высота птичьего полета", и повис между небом и землей, потеряв не только опору, но и взгляд, к которому стремился, и собственный автобус потеряв из виду - он спрятался среди множества других машин на шоссе.

Правильно было бы, наверное, сказать, что сознание мое раздвоилось - но на самом деле никакого раздвоения личности я не ощущал. Я понятия не имел, что происходило с моим телом, продолжавшим перемещаться по девяностому шоссе в сторону Бейт-Шеана. Я полностью контролировал свои мысли и ощущения - точнее, свои ощущения и эмоции, потому что связных мыслей у меня не было и быть не могло.

"Алина!" - позвал я, то ли ее призывая ко мне, то ли себе задавая координату в каком-то измерении, куда мне непременно нужно было попасть.

И я попал - вот что странно. В каком-то фантастическом романе я читал (в те еще времена, когда читал фантастические романы), что для телепортации куда бы то ни было персонаж должен четко представить себе место, куда он хотел бы попасть - не координаты на карте, но интерьер, взаимное расположение предметов. Чем больше деталей удастся представить, тем быстрее и точнее окажешься там, где нужно.

Я не представлял, где хотел бы оказаться. Я не знал этого. Я только пожелал оказаться там и тогда, где и когда мог быть с моей Алиной. И еще я хотел (это было интуитивное и нелепое желание, но подсказывать интуиции, что нелепо, а что может быть выполнено, я был не в состоянии), чтобы кое-какие события в Москве просто не произошли.

"Веня!" - воскликнула я, когда ты пришел, наконец. Ты так долго не приходил, что я думала: ты никогда не вернешься.

"Алина, - сказал я, - прежде всего, нужно починить дверь..."

"Какую дверь?" - не поняла я, и мы оба посмотрели (я - глазами, а Веня - ощущением моего восприятия) на входную дверь, которую я минуту назад закрыла на оба замка, да еще и задвижку задвинула. Дверь была цела, почему Леню это так удивило?

"Да потому..." - начал я, но не закончил фразу. Похоже, мое сознание переместилось не только в пространстве, но и во времени - причем, на этот раз в прошлое, а не будущее.

"Я уже звонил тебе?" - задал я глупый вопрос. Мне нужно было как-то сориентироваться во времени, я прекрасно помнил, как Валера позвонил в дверь, когда мы говорили с Алиной по телефону.

Телефон зазвонил.

"Возьми трубку, - сказал я. - Это я звоню из Израиля".

Наверно, Веня воображал, что я удивлюсь: как, мол, ты можешь звонить мне по телефону, если ты сейчас здесь, со мной? Я подняла трубку у сказала:

- Веня, наконец-то! Я так ждала твоего звонка...

- Здравствуй, - сказал голос в трубке, и я увидела, как Веня бессмысленно улыбается, стоя у своего стола в своей квартире. - Ты знаешь, что это я? Я еще не сказал ни слова.

- Ну, как же? - улыбнулась я. - Ты сам только что предупредил, что будешь звонить, и попросил поднять трубку.

Это были не те слова, что сказала Алина на самом деле. Однако, что означало "на самом деле"?

- Алина, сейчас - может, он уже поднимается по лестнице - в дверь постучит этот... Валера, - я тоже говорил не те слова, и сейчас меня не интересовало, что же такое "на самом деле". Вообще говоря, я прекрасно понимал, что "на самом деле" я сейчас еду в автобусе, который только что сделал остановку на центральной автостанции Бейт-Шеана, где один пассажир вышел и трое поднялись в салон, после чего свободных мест не осталось. Я был там, я был тут, и я был у себя дома, да еще совсем не тогда, когда был там "на самом деле".

- Валера? - сказала я, смутно припоминая, что он уже приходил... Или нет, мне это только казалось, это было не воспоминание, а предчувствие, и у Лени оно, похоже, возникло одновременно.

- Ни при каких обстоятельствах не подходи к двери, - сказал я, и я, конечно, сразу поступила наоборот: положила трубку, открыла все замки и щеколду и выглянула на лестничную площадку. Никого здесь не было, но снизу - двумя этажами ниже - доносились приглушенные голоса. Я перегнулась через перила - видно было немного: кто-то медленно поднимался наверх, а следом, пролетом ниже, шла целая толпа. Так мне показалось - в толпе было человек пять, не больше, но на узкой лестнице создалось впечатление огромной людской массы, то ли преследовавшей поднимавшегося по лестнице человека, то ли ограждавшей его от внешних влияний. Я узнала руку Валеры, скользившую по перилам - будто крыло самолета на взлете.

- Алина! - позвал я.

- Не нужно! - сказал я.

- Не делай этого! - потребовал я.

Но я не слушала тебя, более сильное ощущение позвало меня, и я начала спускаться по лестнице, шаг за шагом, после каждого шага прислушиваясь к тому, что происходило этажом или двумя ниже.

- Остановись! - кричал я. Лучше пусть мертвяк пытается вломиться в квартиру, как он уже поступил "на самом деле", и пусть дверь слетает с петель, а участковый разбирается с причиненным ущербом. Пусть будет так, как было, но не так, как будет.

- Остановись! - кричал мне Веня, но я, слушая, не слышала.

Валера, появился, наконец, из-за лифтовой шахты, и меня поразил его вид: бледное до синевы лицо, ничего не выражавший взгляд, направленный не на меня, а поверх моей головы, всклокоченные волосы, руки торчали, будто кривые ветви сухого дерева, но самой странной была одежда - на плечи Валера набросил грязную простыню, конец которой волочился по полу, и у меня возникло непреодолимое желание сдернуть саван и увидеть рану в груди этого человека, самой убедиться, что он мертв, потому что живым он быть не мог - холод, который излучал Валера, казалось, осаждался инеем на стенах и не виден был только потому, что стены и без того были белыми.

Валера поднимался, как статуя Командора, пришедшая в гости к своему губителю. Сейчас он протянет ко мне свою холодную руку...

- Остановись! - кричал кто-то, и я отгородилась от крика, прижав к ушам ладони.

Из-за лифтовой шахты появились люди - впереди, бледный и больше всего на свете желавший сбежать отсюда подальше, поднимался наш участковый, кажется, его звали Тимофей Богданович... Или Богдан Тимофеевич? Он раза два-три в году приходил проверять, нет ли у нас жалоб, а на самом деле хотел убедиться, что в квартире не живут посторонние, не вставшие на учет в отделении милиции.

Участковый посмотрел мне в глаза, и его ужас передался мне, как передается от одного тела к другому электрический заряд, в физике это называется наведенным электричеством, и я не понимала, почему эта ненужная информация возникла в сознании и сразу была смыта волной нашего общего страха перед мертвым телом, поднимавшимся по лестнице вместо того, чтобы лежать на столе в морге.

Что я мог сделать? Голоса моего Алина не слышала или, слыша, не понимала. Сознание ее было для меня закрыто. Я кричал "Остановись!" и уже не понимал точно, к кому обращаюсь. Может, к Валере?

Он протянул ко мне руки, и меня больше всего поразило, что я узнала длинный шрам на предплечье - дня за три до моего отъезда в Израиль мы были с Валерой в ресторане, скорее в кафе, если судить по размерам, да и оказались мы там случайно, шли мимо, захотелось перекусить, вошли... И Валера умудрился тупым ресторанным ножом порезать себе руку. Не пойму, как это получилось, то ли нож сорвался, то ли руку Валера неудачно положил на стол, но царапина оказалась длинной и довольно глубокой, выступила кровь, пришлось прижать рану салфетками, официанты засуетились, а мы ушли, так и не дождавшись заказа. Поехали ко мне, дома я промыла ранку, перевязала и... В ту ночь Валера остался у меня, мама перешла спать в гостиную, мне было не по себе - предчувствие возникло, или это мне сейчас так кажется? Но я почему-то была уверена - вернусь из Израиля, и между нами все будет кончено. Или все только начнется.

Валера тянул ко мне руки, а я стояла, как вкопанная, что-то держало меня. Ужас? От ужаса я бы, наверное, бросилась бежать, хотя куда мне было бежать, кроме собственной квартиры и того места в передней, где тело Валеры лежало несколько часов назад? Может, он именно потому пришел сюда после смерти, чтобы увидеть, впитать информацию о том, как ему было здесь больно... Из-за меня?

Ладонь его коснулась моей щеки, а позади Валеры толпились люди, и никто не решался сделать хоть что-нибудь. Что они могли сделать? Арестовать Валеру и увести... куда? В тюрьму? Он не сделал ничего противозаконного. В сумасшедший дом? Но разве Валера сошел с ума? Может ли сойти с ума существо, ум которого отключился в момент смерти? Ведь смерть определяется как состояние, при котором умирает мозг. Так куда его? Назад - в морг? Живого?

Ладонь Валеры коснулась моих губ, он хотел, чтобы я поцеловала его пальцы - так мне казалось, он хотел, чтобы я попросила прощения... За что? Попросив прощения, я взяла бы на себя вину в его смерти, но разве я его убила?

Я не стала целовать холодные пальцы, я сделала шаг назад, и выражение лица Валеры мгновенно переменилось, стало обиженным, как у малого ребенка, который ждал, чтобы взрослые сделали ему что-нибудь приятное, а они вместо этого наказали его, поставив в угол - к паукам и тараканам.

- Господи, - сказал Веня в моих мыслях, - когда это, наконец, кончится?

Он хотел спросить: когда начнется?

- Помоги мне, - попросила я. Веня был в телефонной трубке и почему-то не мог оттуда выйти, будто его заперли там и заговорили выход волшебным телефонным словом.

- Иди сюда, - сказал я. Я действительно не мог выбраться - но не из трубки, я не мог выбраться из собственной сути, из собственного страха, знал, что, если страх и прочие эмоции сохранятся, то сохранится и барьер, отделявший меня от Алины. Я не мог объяснить себе, откуда у меня возникло это знание. Впрочем, разве не сказано было: "Ты знаешь все, но боишься того, что знаешь"? Был ли мой страх страхом знания? Знания чего?

Автобус тряхнуло, на мгновение мое сознание вернулись в мир, где я ехал в Тель-Авив - мир медленных перемещений, медленных решений и медленных состояний, я успел заметить, как справа от дороги промелькнули светофоры и знакомый профиль холма, мы миновали перекресток Мегидо, слева - километрах в пяти - осталось самое странное место на планете, горка, ничем не примечательная, кроме странного и не осуществившегося пока обстоятельства - именно здесь должно состояться главное сражение между силами добра и зла. Гора Мегидо. Ар-Мегидо. Армагеддон.

Почему именно сейчас автобус оказался здесь? Впрочем, где ж ему оказаться, если это восемьсот сорок третий маршрут из Кацрина в Тель-Авив?

Я протянул руку и коснулся затылка Алины - пушистых волос, которые мне захотелось погладить, но не было времени. Времени не было совсем, я обнял Алину, мы теперь стояли рядом, она бросила на меня взгляд, в котором было больше радости, чем страха, и сказала:

- Ты пришел... Ты смог...

Я не знал, что именно смог, я стоял рядом с Алиной на лестничной площадке перед ее квартирой, и в лицо мне дула струя воздуха из автобусного кондиционера. Я стоял рядом с Алиной, но мне казалось, что я сижу, и что я могу выбросить вперед ноги и ударить Валеру в пах, чтобы он...

Я так и сделал. Валера перевел на меня ничего не выражавший взгляд, согнулся и начал заваливаться на спину, ноги его соскользнули со ступеньки, и он медленно, как в кино, когда ленту пускают с замедленной скоростью, упал на стоявших позади него людей.

- Хоп, - сказал я и встал на ноги. Возможно, я поднялся со своего места в автобусе, а возможно, остался сидеть, а встал здесь, в Москве, в собственном воображении. Как бы то ни было, ноги мои ощущали опору, а руки - тепло Алининых плеч.

- Хоп, - почему-то повторил мой возглас участковый и подхватил падавшего на него Валеру, но что-то заставило милиционера сразу же отступить, он лишь замедлил падение тела, и Валера повалился на кого-то, кто поднимался следом, однако и эта преграда оказалась временной, человек отскочил все с тем же криком "Хоп!", дальше стоял еще кто-то, он-то, наконец, принял на себя тяжесть Валериного тела, оба упали, закопошились на лестничной площадке между этажами, и я тоже повторил "Хоп!", развернул Алену к себе, наши взгляды встретились и обрели материальность прочной нейлоновой нити, протянувшейся между нашими глазами. Нить была похожа на радугу, переливалась всеми цветами спектра, в том числе и невидимыми, по этим невидимым цветастым нитям мое сознание и сознание Алины легко перемещались между нашими телами, я это отчетливо ощущал, будто движение электронов или иных частиц, и тогда я стал тобой, а я стала тобой, мы взялись за руки и прошли сквозь застывших на лестнице людей, как сквозь голографический мираж, только сквозь Валеру мы пройти не смогли, потому что пространство вокруг него оказалось замороженным, это была льдина, плотная и скользкая, мы обошли ее и спустились на третий этаж, где почему-то дверь лифта оказалась распахнутой настежь.

- Тебе нельзя здесь оставаться, - сказал я, остановившись перед лифтом.

- Нельзя, - согласилась я. - Столько странного произошло за день.

- Мы должны уйти, - сказал я.

- Конечно, - согласилась я. - Куда? И мы должны взять с собой маму.

Маму мы с собой взять не могли, но сказать об этом Алине было не в моих силах. Да, я и сама это поняла, Веня, я ведь сказала так потому, что вообще боялась неизвестного, боялась и того, что станет с нами обоими, и того, что станет с мамой, когда она останется одна, но ведь нет другого выхода, верно?

- Нет, - твердо сказал я. - Валера не оставит нас в покое. Он не уйдет, пока мы здесь.

- Ты хочешь сказать, что, если мы уйдем...

- Он уйдет тоже.

- Следом за нами?

- Думаю, да.

- Я не хочу.

- Другого выхода нет, - повторил я.

Я действительно был в этом уверен.

Алина с сожалением посмотрела на дверь своей квартиры - мама вышла на шум и стояла на пороге. Странным образом мы оба видели все, что происходило этажом выше - сквозь потолочное перекрытие или сквозь канал в пространстве? По-моему, Анна Максимовна видела сквозь ставший прозрачным пол только свою дочь - ни меня, ни Валеры, копошившегося пролетом выше в груде человеческих тел, ни милицейского участкового для нее не существовало. В ее реальности так все и происходило: дочь почему-то решила встать из-за стола посреди завтрака и выйти на лестничную площадку. Странная прихоть, но, может, Алина что-то услышала?

- Видишь? - пробормотал я. - У мамы все в порядке.

- Как это возможно? - поразилась я. - Почему все происходит по-разному? Я не понимаю. Я боюсь.

- Ну и ладно, - я не стал спорить. - Хуже было бы, если бы ты не боялась. Пойдем?

- Куда? - спросила я. - И как?

- Алина, доченька, - позвала мама. - Ты что там делаешь?

- Ничего, мама, - улыбнулась я, погладив Веню по лицу, заросшему дневной щетиной. - Ничего, я сейчас.

Мама кивнула и закрыла дверь. Она даже не спросила, с кем я стою на площадке, кого обнимаю - не видела или решила не обращать внимание?

- Пойдем, - поторопил я, потому что Валера выбрался, наконец, из им же созданной кучи малы, исходивший от него холод заморозил всю компанию, я слышала, как стучали зубы от мороза и у нашего участкового, и у мужчины, который стоял на коленях и не мог разогнуться, потому что ноги примерзли к полу.

- Пойдем, - согласилась я, не думая больше ни о чем.

Мы должны были уйти, и мы ушли.


Глава пятнадцатая


Зажегся зеленый, и автобус быстро набрал скорость. Слева поднимались на холм коттеджи, виллы, замки и лачуги арабского города Умм-эль-Фахм, а справа окно по-прежнему было занавешено серой шторой, но за ней наверняка была вторая половина этого странного населенного пункта, где лачуги соседствовали с дворцами с такой непосредственностью, будто дополняли друг друга - похоже было, что дни свои эти люди проводили в нищете, но по ночам выходили из показушных трущоб и устраивали пиршества в замках - точнее, в пародиях на настоящие замки, где все было меньше в несколько раз, включая, разумеется, и затраченные хозяевами средства. Впрочем, кто знает, какие средства вкладывали феодалы средневековья, чтобы возвести на краю высокой скалы огромный равелин с круглыми башенками и бойницами, сквозь которые можно было видеть врага и даже выстрелить в него из аркебуза, но невозможно было встретиться с врагом лицом к лицу и в честной схватке помериться силами.

Алина сидела рядом со мной, левая ее рука вцепилась в подлокотник, а правая - в мой локоть. Алина смотрела по сторонам, и мне не понравился этот ничего не выражавший взгляд. Она была здесь, и ее здесь не было.

А где находился я сам?

Я ехал в Тель-Авив в рейсовом автобусе, и это было верно ровно настолько, насколько я мог утверждать, что лежавшая у меня под ногами дорожная сумка давила своей тяжестью на мою правую ногу. Но у меня создалось ощущение, что и автобус этот, и штора, из-за которой ничего не было видно, и арабский город Умм-эль-Фахм, оставленный позади, и Алина, сидевшая рядом со мной, хотя это было физически невозможно, - весь окружавший меня мир являлся проекцией, трехмерной копией, игрушкой, сложной, но запрограммированной, а на самом деле я находился совсем в другом месте, и рядом со мной была Алина, настоящая, живая и мудрая, а не муляж женщины, от которого даже естественного тепла не исходило и исходить не могло.

Я осторожно отцепил пальцы Алины от своего локтя, и рука ее послушно легла на колени.

- Где я? - спросила Алина, но голос не выдавал даже десятой доли того волнения, которое она, по идее, должна была испытывать, оказавшись неожиданно в автобусе, мчавшемся по израильскому шоссе.

- А я? - вырвалось у меня, потому что я действительно не знал этого. Я был муляжом, наполненным костями и одетым в мою же одежду, я стоял рядом с Алиной непонятно где - мне действительно было непонятно, потому что я не то чтобы не видел ничего из того, что меня окружало, но скорее ничего не воспринимал, как не воспринимает собственного окружения кукла, глядя во все свои нарисованные глаза.

- Ты со мной, - сказала Алина, но губы ее были плотно сжаты, да и мысли - я был в этом уверен - исходили не из ее головы.

- Ты со мной, - сказал я, но сидевшая рядом женщина с фигурой и лицом Алины никак не отреагировала на эти слова. Она смотрела вперед, лицо ее было ясно и не отражало мыслительной или эмоциональной деятельности, руки спокойно лежали на коленях, а колени не вызывали - во всяком случае, у меня - желания прикоснуться к ним, погладить, расправить складку легкой материи, которой они были прикрыты.

Однако я сделал именно это - хотел убедиться, что Алина не плод моего воображения, и убедился в этом быстро и безоговорочно. Я положил свою ладонь на руку Алины, и она быстро накрыла мою ладонь своей - этот жест был таким реальным, таким естественным, что сомнения исчезли, я погладил эту руку, я хотел прикоснуться к ней губами, но постеснялся сделать это в полном автобусе.

И лишь тогда простая мысль возникла у меня в голове, заставив вглядеться в лица остальных пассажиров - девушки, сидевшей в нашем ряду через проход и читавшей на иврите книгу о Гарри Поттере, мужчины, сидевшего рядом с ней и лениво разглядывавшего пейзаж за окном, старика, сидевшего сзади и думавшего о чем-то своем, мне недоступном и ненужном. Эти люди должны были минуту назад видеть, как рядом со мной, в одиночестве проехавшем половину маршрута, неожиданно - как говорят в таких случаях "откуда ни возьмись" - появилась женщина, в автобус не входившая, за билет не платившая и места в салоне не искавшая. Не было ее - и вдруг стала. Как бы ни были заняты собой пассажиры, они не могли не обратить внимание на появление Алины.

- Извините, - спросил я старика, сидевшего позади, - вы не скажете, долго ли еще до Тель-Авива?

- Час и десять минут, если не будет пробок, - по-военному четко ответил тот, посмотрев мне в глаза без каких-либо признаков недоумения.

Я не представлял себе, какой вопрос следует задать, чтобы вызвать хоть какую-нибудь реакцию этого человека на женщину, сидевшую рядом со мной. Не спрашивать же прямо: "Скажите, вы видите мою спутницу?" Должно быть, старику передалось мое беспокойство - он улыбнулся, обнажив два ряда белых, как сахарная пудра, зубов, и сказал успокаивающим голосом:

- Мы в пределах зеленой черты, да и водитель наш - человек опытный, я с ним который год езжу, в самом начале интифады он поймал террориста, вычислив его по взгляду.

Ну, конечно. Старик решил, что я боюсь - видимо, мой внешний вид давал для такого вывода достаточно оснований.

- Спасибо, - пробормотал я и опустился на свое место. Алина все так же спокойно смотрела перед собой и лишь сильнее сжала мою ладонь в своих пальцах.

Я наклонился к ее уху и прошептал:

- Как нам теперь быть? Во-первых, у тебя нет документов, верно? Во-вторых, теперь нам ни к чему ехать в Тель-Авив. Я ведь собрался лететь к тебе в Москву, а сейчас в этом нет смысла. Почему ты молчишь? Скажи что-нибудь...

Мне казалось, что я готов сорваться на крик, мне действительно становилось страшно, потому что - этого никто не мог видеть, да и я тоже не видел, а ощущал рукой, лежавшей у Алины на коленях, - пальцы, сжимавшие мою ладонь, становились холодными, будто были из сухого льда. Я хотел отдернуть руку, но пальцы примерзли.

- Веня, - произнесла Алина, по-прежнему не разжимая губ и не глядя в мою сторону, - Венечка, что мы с тобой натворили? Что мы теперь делать будем?

- Почему... - едва ворочая языком, проговорил я, - почему у тебя такие холодные руки... и колени...

- И у тебя, Веня, - произнес голос Алины, он звучал отдельно от нее, губы не шевелились, даже взглядом Алина не давала понять, что обращается ко мне с какими-то словами или вообще замечает мое присутствие.

- Что - и у меня? - спросил я и отшатнулся, потому что теперь от волос Алины исходил такой же холод, как от ладоней. Я сидел рядом с ледяной статуей, только что вынутой из морозильной камеры.

- У тебя... - громко сказала Алина, а, скорее всего, подумала, иначе я не мог объяснить странного равнодушия девушки, читавшей "Поттера", и старика, улыбавшегося своим мыслям. - Ты такой холодный. Ты будто неживой, Веня. Ты рядом, и тебя нет. Ты не смотришь на меня, ты больше меня не любишь?

Это был вопль, заглушивший все звуки в автобусе - даже радио у водителя, не смолкавшее ни на минуту, как мне показалось, замолчало в удивлении, и диктор армейской радиостанции где-то в студии удивленно прислушался к вопросу, не имевшему к нему отношения.

Хорошо, что я нашел в себе силы промолчать. Хорошо, что заставил себя не подать виду, будто ничего не понимаю. С точки зрения Алины я должен был понимать все происходившее - и объяснять ей, и вести за собой, и знать, что делать дальше. А как иначе? Иначе невозможно. Иначе действительно осталось бы признаться: да, я не люблю тебя больше.

А это была глупость, чушь и неправда.

Нужно было что-то делать с рукой - Алина сжимала мои пальцы так, что мне казалось: сейчас хрустнут костяшки. Холод распространится от пальцев по предплечью, достигнет груди и сердца, и тогда оно, конечно, остановится, потому что при абсолютном нуле останавливается всякое движение. Я рванул руку, и Алина выпустила мои пальцы. Я поднес их к губам и подул, хотя это уже не имело смысла - как только пальцы освободились, исчез сжимавший их холод, будто и не было никогда.

Пальцы дрожали, но не от мороза, а от нервной реакции, и я положил руки на колени - на этот раз свои, - Алина тоже держала руки на коленях и смотрела перед собой, а голос ее звучал в моем сознании, и в нем не было ничего, кроме вопроса, без ответа на который она не могла жить:

- Ты меня больше не любишь, Веня?

Люблю, - подумал я. Люблю. Люблю. Позволь только дотронуться до тебя и понять, что ты живая, а не холодная ледяная кукла-муляж, неизвестно как оказавшаяся со мной рядом в этом автобусе. Позволь мне...

- Веня, скажи это еще, Веня... Что любишь. Иначе я умру рядом с тобой. Ты такой холодный...

- Люблю, - повторил я вслух, едва шевеля губами. - Люблю. Люблю.

- Не надо кричать, я слышу.

- Ты сказала, что я холодный. А мне кажется, наоборот. Сейчас будет остановка в Хадере - ты сможешь встать, иначе могут подумать, что ты вообще неживая, и тогда...

- В Хадере? - голос Алины был удивленным. - В какой Хадере, Веня? Скоро Шереметьево, и нужно расплачиваться с таксистом. У тебя есть деньги? У меня с собой всего сотня. Рублей, а не долларов. И этого может оказаться...

- Погоди, - прервал я ее. - Ты считаешь, что едешь в такси в аэропорт Шереметьево, и я сижу рядом с тобой, и я холоден, как лед, и не обращаю внимания на твои попытки меня обнять...

- Я не понимаю, что с тобой, Веня...

- Я тоже, Алина. Но, пожалуйста, дай мне подумать минуту. Не уверен, что за минуту я что-то пойму, но дай подумать. Помолчи. Просто жди. Хорошо?

- Минута молчания, - улыбнулась Алина.

Господи, - подумал я. Если Алина права (конечно, права, разве есть у меня основания сомневаться?), то сейчас - именно сейчас, а не в какую-то другую минуту - она едет в такси в Шереметьево (зачем? Неужели собралась лететь ко мне, в Израиль - а билет, а виза, а багаж, наконец?), и рядом с ней сижу я - вялый, холодный, будто труп из морозильника. И здесь, со мной, такая же холодная и ничего не понимающая Алина. Но слышу я не ее, сидящую рядом, а настоящую, что в Москве пытается добиться хоть каких-то решений от муляжа, не способного самостоятельно даже повернуть голову. Я слышу Алину, она слышит меня, но это совсем не то, что соединяло нас недавно - если тогда мы составляли как бы единое целое (почему "как бы"? наверное - да, составляли), то сейчас играем роли абонентов на телефонной или какой-то беспроводной линии, мы способны слышать друг друга, но способны ли друг друга понять? Диалог словами - совсем не то, что разговор душ, особенно если видишь не собеседника, не любимую женщину и даже не ее отражение в зеркале, а муляж, наведенную галлюцинацию, собственную фантазию...

Какая фантазия? Вот рука Алина, она все так же холодна и даже холоднее, чем была.

А что мой муляж в Москве? Я не чувствовал его, у него не было со мной никакой связи - или была, но на уровне подсознания?

И что, в конце концов, все это означало? Как происходившее согласовать с законами природы, в справедливости которых я никогда не сомневался и не имел причины сомневаться даже сейчас, когда, казалось бы, нарушился самый справедливый из справедливых закон сохранения массы?

Пожалуй, я был неправ со своей идеей трех вселенных, вложенных одна в другую - слишком это просто на самом деле, мироздание устроено гораздо сложнее, может, сложнее бесконечно, и, в то же время, бесконечно просто, так же просто, как устроены бесконечно сложные фракталы Мандельбротта, о которых я даже статью как-то написал - год назад или чуть раньше. В свое оправдание могу сказать, что, работая в институте, я ничего не знал ни о Мандельбротте, ни о фракталах, варился в собственном соку, пытаясь объяснить то, что еще не имело даже определения. Написал несколько формул, которые тогда казались мне не столько внятными, сколько логичными, а сейчас, ощущая плечом холодную ткань Алининого платья, я увидел перед собой - не глазами, наверно, а тем осознанием неизбежности, каким является истинная интуиция, представшая мне даже не восходящим из подкорки знанием, но откровением, пророческим созерцанием - я увидел уходившую в бесконечность последовательность, ясную и понятную, объяснявшую все, даже то, что еще не случилось, но случится в ближайшие часы и чему я - мы с Алиной - буду не просто свидетелем, но активным участником... я видел и понимал, но у меня не было ни слов, ни понятий, чтобы вербализовать свое понимание. Разве что...

Да, так, как со мной разговаривало в письмах мое иное "я", каким я сейчас сам себя ощущал. Говоря с ним, с этим пока не понимавшим Веней Болеславским, я сказал бы так:

"Не двое. Не трое. Четверо или больше. Столько клонов у живой человеческой души. Изредка они соединяются в единую духовную структуру. Редко. Почти никогда. За всю историю человечества клоны души находили друг друга в реальном мире всего-то несколько раз, и тогда происходили события, казавшиеся невозможными, но столь же естественные, как любовь. Адам и Ева. Орфей и Эвридика. Айно и Кербела. Любовь, изменившая мир"...

Любовь, изменившая мир.

Айно и Кербела? Это кто? Сам себе я уже не мог ответить - только догадываться. Древняя история, о которой даже слухов до нас не дошло? Или - современная? Что мы знаем об африканских племенах или жителях Тибета?

Что изменила в мире любовь Орфея и Эвридики? Какие силы управляли тогда мирозданием, сколько миров сошлись в той единой сущности, что представляли собой сладкоголосый Орфей и прекрасная Эвридика?

Какие миры сошлись сейчас, чтобы мы с Алиной...

Что?

- Веня... - прошептала Алина. Та, что сидела рядом, прижимаясь ко мне холодной, как саван, тканью легкого платья? Или та, что подъезжала в Москве к стоянке такси в аэропорту Шереметьево и со страхом ждала момента, когда ей придется расплачиваться с водителем, а в сумочке всего сотня? Рублей, а не долларов...

- Погоди, - пробормотал я. Не нужно было ей сейчас сбивать меня с мысли. Минута молчания не закончилась. Но была ли у меня хоть какая-то, стоящая внимания, мысль? Была, да - я знал уже... почти знал, что происходило в мире. Нужно вспомнить.

- Алина, - сказал я, - это все он. Его дела. Валеры.

- Валеры... - эхом повторила она. - Как...

- Не знаю, - перебил я. - То есть, предполагаю, могу даже гипотезу... Но не сейчас, хорошо? Мертвый холод - что-то он сделал с нами, с тобой и со мной. И произошло это, когда Валера - помнишь? вспомни, если забыла! - расправился с теми, кто на него навалился, и посмотрел тебе в глаза.

- Да, - вспомнила Алина. - Ужасный взгляд. Не пустой. Наоборот. Как патока. Тягучий и сладкий. Если бы ты не позвал меня, Веня, если бы не сказал "пойдем", я бы...

- Да. Наверно, я не должен был звать тебя. Или наоборот - увел тебя слишком поздно, и какая-то наша часть...

- Что нам делать?

Я не знал.

- Шереметьево, - сказала Алина. - Здесь небольшая пробка, много машин у светофора, но через минуту мы завернем к стоянке и... Венечка, какой от тебя холод...

Времени не оставалось совсем, ни одной минуты. Это была паника, та паника, какой я боялся больше всего. Рефлекс неконтролируемого непонимания. Будь я христианином, то осенил бы Алину крестным знамением, и, если она действительно порождение ада, того из миров, откуда вернулся на землю Валера, то сгинет без следа, и все будет, как прежде... Как прежде? А как было прежде? Я не помнил. Что значит - прежде? Как час назад? Сутки? Неделю?

Я не был христианином. Я и атеистом не был, и иудеем тоже. Как-то, год примерно назад, размышляя над статьей о взаимоотношениях науки и религии, я долго соображал, к какому лагерю себя отнести. Похоже было, что ни к какому, но и стоять над схваткой тоже не имело ни смысла, ни причины. Я не верил в Бога - в бессмертное всемогущее нематериальное существо, создавшее мир и управляющее им по своему бесконечно чуждому нам разумению. Но и в тупой разум-инстинкт материальной природы, не управляемый никем и никем не созданный, я не верил тоже. Вселенная бесконечно сложнее всех представлений о ней - неважно чьих, представления верующих не более сложны и, следовательно, не более верны, чем космологические фантазии атеистов.

Вселенная материальна - мы это видим, чувствуем, осязаем. И Вселенная нематериальна - в ней есть возможности для духовных исканий любого рода. Вселенная многомерна, и число ее измерений бесконечно велико - почему оно должно быть конечно, если бесконечно само мироздание и, следовательно, бесконечно разнообразными должны быть его проявления? Мои "три вселенные", о которых я размышлял в своих записках, - первое приближение. Есть у Вселенной измерения материальные, связывающие в единое здание ту ее часть, что мы зовем материей. И есть у Вселенной нематериальные измерения, о которых мы сейчас ничего не знаем. Значит, правы верующие, когда полагают, что существует тот свет, иной, нематериальный, куда, возможно, уходит после смерти душа? И атеисты тоже правы, потому что нет в этой бесконечномерной и бесконечно разнообразной Вселенной управляющего ею разума, более безграничного в своих возможностях, чем мироздание, которым верующие люди заставляют его управлять. Связи между вселенными гораздо сложнее, чем мы сейчас способны понять, и что-то в нашей жизни наверняка зависит от процессов, происходящих в других "гранях" бесконечно разнообразного мироздания...

Что-то такое я написал в газетной статье, ее публикация вызвала дискуссию, которая привела меня в уныние: никто - ни верующие, ни атеисты - не воспринял правильно, как я хотел, мою главную идею. Верующие обвинили меня в том, что я предал основы иудаизма. Атеисты - в том, что признал нематериальность души и, как следствие, предал науку.

Глупая получилась дискуссия, почему она вспомнилась мне сейчас - промелькнула в сознании за долю секунды, будто вспышка на экране, взрыв, мгновенно разбросавший вокруг огромное количество осколков, обломков, обрывков и мелкой шелухи, и все это были осколки, обломки, обрывки мыслей и мысленная шелуха, скопившаяся в моем сознании за многие годы. Все это вспучилось, взорвалось, вонзилось мне в грудь, в плечи, в ладони, в живот и лицо, я был смертельно ранен собственными мыслями, они взрезали меня, как хирургические скальпели взрезают грудную клетку в начале сложной и, возможно, безнадежной операции.

Я понимал, что среди этих мыслей есть и та, что мне сейчас нужна, мысль, совсем недавно вернувшаяся после долгого отсутствия, я помнил имена... чьи?... мысль исчезла, я не мог выловить ее, не нанеся самому себе смертельного ранения?

Как мне стало больно! Когда-то, много лет назад, у меня разболелся ночью зуб, боль сначала навалилась тяжелым душным одеялом, а потом разъяла череп на части и пересчитала каждую косточку. Я не мог пошевелиться - ни тогда, ни сейчас - старался не сдвинуть ни один атом внутри тела и ни одну мысль внутри сознания, мне казалось - и тогда, и сейчас, - что полная неподвижность заставит боль затихнуть, потому что для боли нужно движение, как для электрического тока необходим бег электронов, а когда электроны застывают - с охлаждением тела до абсолютного нуля, - то и ток прекращается. Боль исчезнет, если тело и мысли окажутся в состоянии полной неподвижности.

Не знаю, как близко удалось мне подойти к этой отметке. Но я действительно перестал видеть, потому что нервные импульсы, передаваемые глазом в мозг, застыли на половине дороги и распались, создав световой шум. Я перестал слышать, потому что то же самое произошло с моими ушами. И осязать я перестал, погрузившись в вязкое нечто и остановив, как мне показалось, даже дыхание.

Боль отступила. Меня покинуло даже собственное "я", и потому я не испытывал страха. Я не был нигде. Я не был никогда. Но память, выпавшая из моего сознания, осталась записанной на волнах сгустившегося хаоса. И мысль, освобожденная от сдерживавших границ сознания, тоже плавала на этих волнах.

Мысль формировала себя и писала себя радугой полярного сияния на сером фоне отсутствия:

"Оставь предпочтения. Надейся и отринуты будут. Не понимаешь себя. Почему? Ты должен. Ты боишься сути. Почему? Ты не должен"...

Надпись повторилась эхом в другой цветовой тональности, а потом зазвучала эхом в странной звуковой интерпретации - звука не было, но все равно слова звучали во мне, будто были когда-то спрятаны и погружены в сон, а потом проснулись и попытались стать собой.

Должен, не должен... Может, я сам, моя интуиция таким странным образом представляла мне плод своего подсознательного анализа.

Прочитав надпись, я опять стал собой, но не знал, где нахожусь. Тела своего я все еще не ощущал, но чувствовал, что состояние это продлится недолго - микросекунду или того меньше, - и, пока я способен рассуждать здраво (а я понимал, что только сейчас и здесь я на это способен), нужно принять, наконец, решение.

"Надейся и отринуты будут". Разве осталось у меня хоть что-нибудь, кроме надежды?

На что? На кого? Надеяться можно на высшую силу, но я знал, что ее не существует, и помощи от нее не дождаться. Надеяться можно на себя, но для этого нужно быть в себе уверенным, единственная же моя уверенность заключалась в том, что я не мог быть ни в чем уверенным - даже в том, что вижу, слышу и осязаю! Надеяться можно на любимого человека, на друга, на людей, способных прийти на помощь, но сейчас я не знал никого, кто мог бы мне помочь. Алина? Она - моя вторая половина, и вектор надежды направлен от нее ко мне, а не наоборот. Друг? Не было у меня настоящих друзей, а если бы и были, что могли они знать о происходящем, как могли поверить и что предпринять в этих обстоятельствах?

На людей я надеяться не мог. Оставались обстоятельства. Везение. Случай.

Мне никогда не везло в лотерею. Мне и в жизни никогда не везло, и все, чего мне удалось добиться, я достиг сам - плыл по течению или против него, подгонял обстоятельства или подлаживался под них, и разве хоть раз мог сказать, что мне помог счастливый случай?

Надежда на везение требует времени, а при моей неспособности концентрировать счастье - времени бесконечного. Значит, нет у меня и этой надежды.

И нет надежды вообще?

"Оставь предпочтения".

Какие? Уж это я бы должен понять самостоятельно. Почему, размышляя о неосуществимой надежде, я думал о любимой женщине, друзьях и знакомых, обстоятельствах и даже о высшей силе - и не надеялся на врага?

Если больше надеяться не на кого, остается надежда на того, кто выступает против тебя.

"Оставь предпочтения". Если оставить предпочтения, надеяться мы с Алиной могли только на Валеру. Только он был с нами связан прочной нитью, не имевшей названия. Кем был Валера сейчас, умерев и восстав из мертвых?

Был ли Валера зомби? В том смысле, который придавали этому понятию в моем бывшем родном институте, к зомби Валера не мог иметь ни малейшего отношения. Прежде всего, потому что у нас пытались зомбировать живых людей и никогда не покушались на мертвых. Не уверен, что такая задача не возникла бы, но никому и в голову не приходило, что запрограммированное устройство можно сварганить из умершего тела, которое, по идее, уже должно было начать разлагаться. По-моему, все опыты Моуди, описанные им в книге "Жизнь после смерти" (кстати, мое мнение не изменилось и после того, как я прочитал впоследствии множество другой литературы по этому вопросу) не имели отношения к реальной смерти и, тем более, к существованию души после гибели мозга. Свидетели, вернувшиеся к жизни после клинической смерти, по сути, не умирали. Теряли сознание, сердце не билось, органы не функционировали, но мозговая активность сохранялась, она-то и порождала стандартные видения, о которых рассказывали возвратившиеся. Тоннель, свет, взгляд на себя сверху, разговор врачей, умершие родственники, приветствующие на пути в мир иной, - все это могло быть порождением отключенного сознания, реакцией организма, как рефлекс коленной чашечки или отрыжка после жирной пищи. Сам же Моуди сообщал, что аналогичные явления наблюдались при кислородном голодании - почему он был уверен, что в его опытах речь шла о принципиально другом процессе?

Убедить меня в жизни духа после гибели тела мог только эксперимент с истинной, а не временной смертью. Если бы через неделю после похорон труп восстал из могилы и, раскрыв полуразложившийся рот, поведал то же самое, о чем говорили реципиенты Моуди, тогда, конечно... Но трупы из могил не восставали, а если случалось нечто похожее, то всякий раз выяснялось, что человека похоронили напрасно - он был жив, находился в состоянии летаргического сна, а врачи не разобрались, констатировали остановку сердца и выписали свидетельство о смерти. Этот опыт тоже не обладал нужной для правильного эксперимента чистотой, и, следовательно, не мог служить ни доказательством, ни опровержением.

Правда, был еще спиритизм - духи давно умерших людей являлись медиумам и зрителям, присутствовавшим на сеансах, и в подавляющем большинстве либо молчали, действуя своим незримым присутствием на подсознание, либо городили чушь - во всяком случае, в книгах о спиритизме, что я перечитал в те дни (а потом, когда представилась возможность, уже в Израиле разыскал и прочитал множество другой литературы), мне не удалось обнаружить ни одного сколько-нибудь убедительного свидетельства существования загробной жизни. Духи говорили много ерунды, сообщали сведения из собственного прошлого, из прошлого людей, пришедших с ними пообщаться, - в общем, происходила игра с реально существовавшей информацией, и разгадывать следовало не загадку потусторонней жизни, а загадку распространения сведений - более реальную и наверняка разрешимую современными научными методами, если бы эти методы были правильно применены. Я был уверен, что, оказавшись на спиритическом сеансе и имея при себе нашу стандартную аппаратуру - ту хотя бы, с помощью которой мы "выбивали тараканов", - я смог бы зарегистрировать, как именно медиум получает от присутствующих те сведения, которыми потом делится с ними же, будто почерпнул знания у нематериального призрака.

Первым в моей жизни реальным возвращенцем из мира мертвых оказался Валера - впрочем, мог ли я быть уверен даже в этом? Медэксперт констатировал смерть, и Валеру свезли в морг. Он неожиданно очнулся, встал и пошел, и был задержан, после чего препровожден к следователю Бородулину для дачи послесмертных показаний. Но умер ли Валера на самом деле? Не находился ли и он в состоянии клинической смерти, странным, но объяснимым образом растянувшемся во времени?

Правда, сам я, побывав в сознании Валеры, ощутил себя мертвым. Но это не доказательство.

Правда, холод, исходивший от этого тела, был холодом смерти - ни одно живое теплокровное существо, даже будучи в состоянии летаргического сна, не могло охладиться чуть ли не до температуры замерзания воды. Но и это обстоятельство доказательством служить не могло. Известны случаи, когда организм подвергали сильнейшему охлаждению, а потом возвращали в нормальное состояние. Валера несколько часов пролежал в морге при температуре минус шесть градусов или ниже. И что? Почему, придя в себя, он продолжал излучать холод?

А продолжал ли Валера излучать холод на самом деле? Не было ли это сугубо подсознательным впечатлением - следствием знания о том, что этот человек какое-то время был мертв и лежал в холодильнике?

Не доказательство.

А странное поведение Валеры? Состояние безмыслия, которое я ощутил? Невозможность поступить по собственному усмотрению?

Как бы то ни было, мертвым был Валера или все-таки живым, наши нынешние проблемы были связаны с ним, и потому только на него я мог сейчас надеяться, хотя Валера был мне врагом и врагом именно смертельным.

В моих рассуждениях была какая-то не замеченная мной слабость. В логической цепочке было звено, которое легко могло порваться. Я понимал это, но в нынешнем моем состоянии не мог определить слабое место в рассуждениях, казавшихся прочным замком, сложенным из камней, впритирку подогнанных друг к другу. И если замок под моими ногами рухнет, виноват буду я сам.

Валера. Где он был сейчас?

Я все еще не ощущал ни своего тела, ни внешнего мира, но представление о времени вернулось - видимо, для того, чтобы успокоить меня: мне казалось, что прошли минуты, если не часы, а на самом деле секундная стрелка, если бы я смог ее увидеть, скакнула всего на одно деление.

Я не чувствовал своего тела, но какие-то ощущения все-таки появились - то ли в реальности, то ли в воображении, - и я попытался отделить свои чувства от чужих. Чужих было больше. Чужих было настолько больше, что от собственных осталось только "я", будто вбитый в землю кол, вокруг которого вращались не мои мысли, не мои чувства, не мои движения.

Я сделал еще одно усилие - мысленно всегда труднее делать что бы то ни было, потому что нет ни ориентиров, ни опоры, - и вращение прекратилось.

Вот когда стало холодно! Если бы я мог измерить температуру собственного "я", термометр наверняка показал бы значение, близкое к абсолютному нулю. То значение, при котором в материальном предмете наступает состояние сверхпроводимости и сверхтекучести. Наверное, потому я и мыслей своих не мог ни уловить, ни понять - они двигались, не встречая сопротивления, а потому не могли быть уловлены и, следовательно, восприняты. Мысли возникали, как ток, и так же, как ток, мгновенно пронизывали сознание, падая в безразмерную пустоту.

Я знал, что вижу, но не видел ничего, потому что сигналы, поступавшие в мозг от глазных нервов, в сверхпроводящей среде мчались мимо воспринимающих центров, не производя на них ни малейшего впечатления. Я знал, что слышу, но и не слышал - по той же причине: мой охлажденный до абсолютного нуля сверхпроводящий мозг пропускал сквозь себя любые сигналы, как пропускает ток сверхпроводник.

По той же причине мои собственные мысли рассеивались и становились недоступны восприятию. О чем я думал? Чего желал? На что надеялся? Мне даже страшно не было, потому что эмоции были подавлены, как сопротивление внешним сигналам. Страшно мне стало потом, когда температура тела поднялась - ненамного, но, видимо, достаточно для того, чтобы эффект сверхпроводимости исчез: вот уж никогда не думал, что мне на собственном опыте доведется испытать воздействие сверхнизких температур, которые я изучал на последних курсах университета.

Зрение и слух включились в ту секунду, когда температура моего тела превысила на долю градуса некий предел, значение которого мне так и не довелось узнать точно. Что там точно - я даже приблизительно не имел представления о том, были ли мои ощущения действительно связаны с температурой тела. С чего бы ей на самом-то деле опускаться до абсолютного нуля?

Я шел по обочине шоссе, мимо меня в обе стороны проносились автомобили, и водители притормаживали, чтобы бросить внимательный взгляд в мою сторону. Позади слышна была сирена, и я обернулся, чтобы посмотреть, кто едет: это был целый эскорт - метрах в двадцати за мной следовала на черепашьей скорости милицейская машина с мигалкой, ее сирена оглашала воздух заунывным воем, а следом плелась машина "скорой помощи", за которой, похоже, ехала еще одна машина, но без специфических особенностей, "жигуль" неприятного канареечного цвета. За ветровым стеклом милицейской машины я увидел своего давешнего знакомого - Бородулина, наши взгляды на мгновение встретились, и следователь отпрянул, голова его - я так видел - стукнулась о подголовник, а в глазах вспыхнул и погас ужас. Я помахал ему рукой, не получил ответа и продолжил бег трусцой вдоль магистрального шоссе, которое вело в международный аэропорт "Шереметьево-2" - огромная открытая площадка с серым зданием и пандусами подъездных дорог возникла за поворотом, и я припустил вперед со скоростью олимпийского чемпиона, обнаружив неожиданно, что на мне нет никакой одежды, кроме наброшенной на плечи казенной простыни, свисавшей с плеч наподобие савана. Может, это и был саван? Кем тогда был я сам?

Вопрос остался без ответа, хотя для любого, кто смотрел со стороны, ответ был очевиден - по шоссе к аэропорту бежал, прижимая к телу руки, чтобы не слетела простыня, холодный, как ледышка, Валера, и на теле его все явственнее выступали характерные трупные пятна, свидетельствовавшие о том, что с момента окончательной смерти этого человека прошло не меньше двенадцати часов, а то и больше.

Я остановился и подпустил сопровождавший меня эскорт ближе - хотелось проверить, какое предельное расстояние соответствует хваленой милицейской отваге. Стрелять в меня они не станут - какой смысл стрелять в труп?

Я стоял и ждал, саван сползал с плеч, и я придерживал его обеими руками. Мысли в голове шевелились так медленно, что у меня возникло странное ощущение - вроде бы я смотрел на мир мертвыми глазами Валеры, и ощущал тепло прохладного воздуха, и ткань простыни мешала движениям, а еще в пятку - я бежал босиком - вонзилось острое стекло, было не больно, даже неприятно не было, просто я знал, что в пятке инородное тело. Я был сейчас Валерой, но не был им на самом деле, потому что мысли в его голове текли - если можно было назвать течением мысли вялое подрагивание сознания - параллельно моим, не пересекаясь. Я знал, что Валера думает свою думу, вынужденно примитивную. Я хотел знать, что он замышляет, - собственно, для того я и оказался здесь, - но поймать Валерину мысль, даже находясь в его теле, было так же невозможно для меня, как одним прыжком перепрыгнуть через Ленинградское шоссе.

Валера стоял, остановился и эскорт, так мы и смотрели друг на друга - Валера и Бородулин, удав и кролик. Возможно, мой взгляд действительно обладал гипнотическим действием - мертвый взгляд гипнотизирует, я убедился в этом на собственном опыте. Страшный был опыт. Когда умирал отец, мама вызвала меня домой с работы, позвонила в обед, сказала "Приезжай", я все понял и взял такси. Отец лежал вторую неделю, и врачи говорили, что он не жилец, но точного срока не мог назвать никто, в больницу его тоже не брали - кому он там был нужен, семидесятивосьмилетний старик без точного диагноза и шансов на успешное лечение? Мама сказала "Приезжай", и я примчался. Отец лежал в спальне на широкой кровати, он уже хрипел, молоденький врач из "скорой" смущенно стоял над умиравшим, вертел в руке фонендоскоп и бормотал что-то о дыхании Чейна-Стокса. Мама сидела на стуле напротив кровати и смотрела на уходившего мужа со странным выражением нетерпеливого ожидания. Я ее понимал, я и сам думал: если все равно человек уходит, если нет надежды на то, что он останется, зачем эта долгая подготовка организма, медленный переход от бытия к небытию, от ясного взгляда к замутненному, от замутненного к отчужденному, от отчужденного - к такому, как сейчас: стеклянно-безжизненному, притягивающему, как притягивает хрустальный шарик, в глубине которого светится иной, непознанный мир.

Я только в тот момент понял, что отца уже нет. Его не было, и смотрел он на меня оттуда, он не звал меня к себе, ему это не было нужно, но ведь и удав скорее играет с жертвой, чем действительно желает ее скорой погибели. Пустой взгляд отца притягивал, и я наклонился над кроватью, мать решила, должно быть, что я хочу закрыть отцу глаза, но я не мог этого сделать. Я смотрел в пустоту, в два бездонных колодца, и видел в них всю жизнь - не свою, а отцовскую. Видел то, чего видеть не мог, потому что и знать о том не знал, отец никогда - по крайней мере, мне - не рассказывал, как во время войны, задолго до моего рождения, взял на работе три пачки масла, предназначенного не ему, это был груз для эвакопункта, там его должны были распределить по семьям, недавно прибывшим в город. Отец только-только женился, не хватало ни продуктов, ни денег, чтобы их купить, хотя покупать все равно было нечего. Отец никогда - ни до, ни после - не брал чужого, а тогда какое-то затмение на него нашло, вспомнил свою Аню, как она сидит, сложив ладони на коленях, у высокого узкого окна и смотрит во двор, а соседка Фируза в квартире напротив тоже сидит у окна и смотрит во двор, но не на Аню, на Аню она никогда не смотрела, потому что принадлежала к другому классу общества, ее муж был врачом в правительственной больнице, и дома у Фейзуллаевых всегда все было и даже, видимо, чего-то было слишком много. Аня смотрела на Фирузу и глотала слезы, а отец не мог видеть, как его жена плачет. И он взял три пачки масла, а потом помнил об этом всю жизнь, хотя никогда и никому не рассказывал - тем более мне, своему единственному ребенку, для которого хотел быть образцом честности.

А сейчас сказал. И еще о чем-то говорил пустой взгляд. Мне казалось, что я погружаюсь в эти два ледяных озерца-колодца, я знал, что если погружусь с головой, то обратно не вынырну, уйду вместе с отцом, а мама будет гадать, что же случилось с ее дорогим Веней...

Зрачки казались полыньями в ледяных глазах, туда я должен был нырнуть, в один из зрачков, все равно какой, и этот момент выбора пути ухода, как мне потом казалось, спас меня и вернул к жизни. Правый, левый - какой? Мысль эта, простая, как смерть, неожиданно лишила взгляд отца гипнотического влияния, и я, тяжело вздохнув, протянул руку и закрыл отцу сначала один глаз, потом другой...

Много месяцев спустя я спросил у мамы, рассказывал ли ей отец о том, как слямзил масло и потом мучился от своего предательства. "Первый раз слышу", - удивленно сказала мама, и я понял, что она обиделась на умершего мужа. Она и после его смерти способна была обижаться: как же так, сыну рассказал об этом случае, а ей, ради которой пошел на риск, не говорил ни слова?

...Валера смотрел на Бородулина, и я не мог отвести взгляда, как водитель тяжелого грузовика, который несется на столб и изо всех сил пытается вывернуть руль, но что-то в механизме заклинило, и остается только закрыть глаза и молиться. Бородулин вытер ладонью выступившую на лбу испарину, открыл дверцу и вылез из машины на мокрый асфальт. Покачнулся, будто не сразу ощутил под собой землю, и пошел вперед, мне навстречу - медленно, как кролик мелкими шажками продвигается к пасти змеи, готовой его заглотнуть. Ему стало жарко, и он расстегнул куртку, а, сделав шаг, и воротник рубашки - не расстегнул даже, а разодрал, с корнем вырвав пуговицу. Дышал он тяжело и шумно, водитель милицейской машины тупо смотрел в спину своему шефу, не имея никакого желания прийти ему на помощь и не представляя, в чем эта помощь могла бы заключаться.

Мне не интересны сейчас были переживания этого человека - я видел, что он смертельно напуган, помочь ему я все равно не мог. Я хотел знать, что нужно Валере от Алины, точнее - что он хотел сделать и что мог. Почему он преследовал ее? Эти вопросы я задавал себе, глядя в глаза приближавшемуся Бородулину, и не находил ответа в собственном сознании. Да и было ли оно, это сознание? Похоже, что в голове Валеры не шевелилось ни единой мысли - естественно, какие мысли у мертвеца? Но что-то заставляло его двигаться, останавливаться, принимать решения и выполнять их - если не собственная мыслительная деятельность, то что? Подсознание, инстинкты? Возможно, в момент смерти, когда погибает мозг, отключается лишь сознательная деятельность, а бессознательное - инстинкты, интуиция, бесчисленные этажи информации, накопленной в генетической памяти - все это остается и включается либо случайным образом, либо по какой-то, не зависящей от погибшего сознания программе?

Мне срочно нужен был ответ, потому что мы с Алиной (вернее сказать, Алина со мной, а еще вернее - Алина с моим холодным муляжом) уже вошли в кассовый зал аэропорта и встали в стороне от людского потока, ожидая моего возвращения.

Бородулин, между тем, подошел ко мне почти вплотную, протянул руку (я видел, чего это ему стоило - пальцы дрожали, им очень хотелось сжаться в кулак, но какая-то внутренняя программа мешала это сделать, и оттого напряжение нарастало еще больше), я протянул свою, я уже знал, что произойдет в следующий момент, а он еще не знал и только потому сохранял остатки самообладания.

Мне в грудь впилась пуля - будто в мишень на стрельбище. Я услышал, как с треском разорвался прикрывавший мою наготу саван, и движение пули, встретившей сопротивление мертвых жестких тканей, услышал тоже. Услышал ушами, а не почувствовал кожей, нервами. Чувствительность тела была нулевой, а слух почему-то улавливал такие оттенки звуков, какие в живом состоянии услышать было невозможно. Ни услышать, ни, тем более, понять услышанное.

Пуля затормозила свое движение в сантиметре от сердца, а за ней последовала вторая - на этот раз рука стрелявшего дрогнула, и пуля впилась мне в правое плечо, проделала в мякоти отверстие и вылетела без звука и сожаления. Стрелял молоденький лейтенант из милицейской машины, следовавшей в эскорте позади "скорой". Это была машина ГАИ, лейтенант не знал деталей операции - он почему-то решил, что Бородулину грозит смертельная опасность, так оно и было, но не в том смысле, какой мог привидеться лейтенанту.

Я прикрыл отверстие в саване левой рукой, а правой подал Бородулину знак следовать за мной. Повернулся к нему спиной и пошел своей дорогой - в сторону аэропорта. Ошалевший лейтенант больше не стрелял - должно быть, кто-то успел объяснить решительному малому бесполезность его бестолковых действий.

Я не оглядывался, но чувствовал, что следователь плетется позади, сам себе приказывает остановиться и не может - какая-то сила внутри него, которую он не способен понять, влечет его вперед, заставляя повторять последовательность моих движений. Эскорт медленно ехал в десяти метрах, и никто больше не пытался переломить ситуацию. Скорее всего, не будь у этих людей однозначного приказа, они дали бы деру и помчались прочь от Шереметьева со скоростью не менее сотни километров в час.

- Веня, Венечка, - сказала Алина, - что же нам делать?

- Сейчас, - пробормотал я. - Нужно разобраться...

Разобраться я как раз и не мог. Валера оставался непостижим, как Сфинкс в Гизе. Он шел к зданию аэровокзала, ни на что не обращая внимания, Бородулин вышагивал следом, глядя вокруг опустевшим взглядом. Странная это была парочка, если смотреть со стороны. Еще более странная, если, как это делал я, наблюдать за движениями не тел, а мыслей. Валера не думал ни о чем, хотя и вел следователя туда, куда тому не хотелось попасть. А в голове Бородулина, напротив, шла интенсивная мыслительная работа, только к происходившим событиям она не имела никакого отношения. Он шел и думал о том, как вкусно сегодня утром его Зоя приготовила омлет с коричневой корочкой, как ему больше всего нравится, он всегда просит ее сделать именно так, а у нее почему-то не получается, а сегодня получилось замечательно, и на работу он взял большой кусок омлета, положил в пластиковую коробочку, а съесть не успел, началась суета с убитым Мельниковым, а что, собственно, началось, убили и убили, убийцу он лично допросил, правда, она так и не созналась, ничего, подумает, взвесит "за" и "против", женщины обычно на такую работу мысли не способны, но все-таки пусть подумает, на вид вполне разумная особа, должно быть, вышла из себя, не контролировала, состояние аффекта, это нужно обыграть в заключении, жаль ее все-таки, хотя такие, как она, ему не особенно нравились, лицо не совсем в его вкусе, слишком крупный нос и еще ямочка на подбородке, он терпеть не мог этой особенности, у его первой жены была на подбородке ямочка, и какая же она оказалась стерва, не из-за ямочки, скорее всего, но ведь все один к одному, если терпеть человека не можешь, то каждый его недостаток ставишь в строку, хорошо, что он тогда познакомился с Зоей, все-таки замечательно она готовит яичницу с румяной корочкой...

Я вытащил себя из сознания Бородулина, будто Мюнхгаузен из болота. Какие вязкие, липкие мысли, неужели влияние Валериного подсознания намертво зациклило в мозгу следователя все мыслительные процессы? Бородулин думал очень интенсивно, не в пример Валере, но результат был тот же - то есть, никакого.

Или почти никакого. Отсутствие мысли не восполнить ничем, а круговое бесконечное движение можно все-таки попытаться разорвать, и если получится...

Как мне не хотелось возвращать собственное сознание в эту патоку, в липкий поток, текущий по кругу! Мысленно я даже перекрестился - подумал почему-то, что это не помешает, - и Бородулин, когда я нырнул в него вторично, уже не показался мне таким беспредельно неприятным; так бывает, когда вторично входишь в воду - в первый раз она казалась ледяной, и ты вылетел назад, будто пробка из бутылки шампанского, а во второй раз вода уже не кажется такой холодной, и ты осторожно погружаешь ногу, опускаешься по грудь, сжимаешь зубы, но можешь терпеть, а потом становится вообще хорошо, ты плывешь и получаешь удовольствие.

Удовольствия я не получил никакого. Мысль Бородулина я ухватил в том месте, где ему представилось, как после допроса Алины он достает из дипломата полиэтиленовый пакет, из пакета - пластиковую коробочку, из коробочки... Я рванул мысль в сторону, будто порвал натянутую веревку. Крепкая оказалась веревка, но и рывок был не из слабых, я вложил в него всю силы своей мысли.

Веревка лопнула, колесо мысли прекратило вращение, Бородулин бросил вокруг удивленный взгляд - так кролик вдруг вспоминает, что он еще жив, - и, сделав неожиданно для самого себя несколько быстрых шагов, нанес ребром ладони удар по шейным позвонкам шедшего впереди Валеры. Позвонки хрустнули, и я почувствовал, как моя голова отваливается от тела. На самом деле она, конечно, осталась на плечах, но болталась теперь из стороны в сторону, как повисший на длинной палке мяч. Взгляд метался - я видел то небо, то траву под ногами, то асфальт шоссе, то близкий уже поворот к аэровокзалу, то вообще ничего - черную пустоту, которая мелькала, исчезала и возникала, как недостающая деталь пейзажа, будто возникло в моем глазу слепое пятно и прикрыло собой часть внешнего мира.

Я не стал оборачиваться, а Бородулин, похоже, разорвав кольцо мысли, все больше приходил в себя. И страх, животный страх живого перед мертвым, которого он был лишен в последние минуты, появился опять. Удар по шее был нанесен все еще инстинктивно, а потом Бородулин увидел, наконец, с кем имел дело, и отпрянул, остановился. "Ну же, - сказал я ему, - мы должны вместе, как ты не понимаешь, мы живые, мы должны помогать друг другу, а ты помогал ему, мертвому, и хотел, чтобы было плохо Алине, а это неправильно, ты понимаешь или нет?"

Конечно, он понимал. Он пришел в себя достаточно, чтобы понимать чужую мысль, возникшую в его собственном сознании, но еще не вернулся в себя настолько, чтобы думать самому и самому принимать решения.

"Вперед!" - попросил его я. Бородулин, ускорив шаг, догнал Валеру и обхватил его обеими руками. Это было все равно, что попытаться остановить линкор. Бородулин повис на Валере, болтавшаяся во все стороны голова покойника почему-то мешала, а потом оба повалились на землю, и Валера задергался, будто эпилептик, трава, на которую они упали, пожухла моментально, а на асфальте появился иней. Бородулин лежал на Валере, дергавшемся под ним, и только сейчас, когда к нему возвращалась не только способность думать, но и тактильная чувствительность, ощутил холод Валеры, пронизывавший, будто миллиард острых иголок.

В этот момент - я пока не понял, чем он отличался от других - я почувствовал, как в сознании Валеры появилась отчетливая, простая, как аксиома, собственная мысль, будто в пустом пространстве космоса возник атом материи. Мысль была простая: "Уйди!" Странно, но я понимал, что слово не было направлено против Бородулина. "Уйди!" - это Валера говорил мне. "Уйди!" Как могла образоваться живая - пусть и элементарно простая - мысль в мертвом мозгу, давно лишенном электрической активности?

"Хорошо, - сказал я, - если ты оставишь Алину в покое".

"Уйди", - повторял Валера, как заведенный, лежа под Бородулиным. Он не сопротивлялся, когда следователь надевал на него наручники, он вообще не понимал, что происходит, ему мешал я, а он мешал мне, и я не собирался покидать поля боя до тех пор, пока не получу однозначный и вразумительный ответ на свое встречное требование. Повторять я не стал, мне было тошно в этом теле, тошно и противно, и еще какое-то ощущение возникло и стало доминирующим, но странное дело - ощущая нечто, я не мог его определить. Нечто - и все тут.

Бородулин выронил наручники, мгновенно покрывшиеся инеем, и закричал от невыносимой боли - только сейчас он почувствовал, что лежит не на теплой человеческой плоти, а на чем-то, что не имеет названия, на чем-то таком холодном, что языкам этого ледяного огня ничто живое не способно сопротивляться, можно сделать только одно - бежать, не прикасаться. Так Бородулин и попробовал поступить, только попробовал, потому что притяжение удавьего взгляда оказалось сильнее, и сильнее оказалась боль, сковавшая движения.

"Уйди!" - повторял Валера. "Оставь нас в покое!" - повторял я, глядя на мир из глазниц трупа и видя перед собой искаженное смертной мукой лицо Бородулина.

Время двигалось толчками, квантами - возможно, это не были истинно временные кванты, я когда-то читал, что если время и квантуется, то минимальная длительность, какая возможна во Вселенной, равна десяти в минус какой-то, ужасно большой степени - то ли тридцатой, то ли вообще сороковой - доле секунды. Представить себе минимальную длительность я не мог, но понимал, конечно, что сейчас не она толчками перемещала нас от прошлого к будущему, иначе мы никогда не сдвинулись бы во времени и на одну секунду.

И пусть мне кто-нибудь объяснит, почему в эти мгновения я думал о квантах времени! Хоп - время взбрыкнуло, скатилось на долю секунды в будущее и остановилось. Хоп - и опять. Впечатление было таким, будто смотришь видеоленту, где кадр застывает на мгновение-другое, потом возникает следующий и застывает опять. Из-за этого странного эффекта звук тоже претерпел удивительные изменения, и я воспринимал не слова, а отдельные тоны, разбившие слова, будто хрупкую вазу, на осколки, сложить которые было невозможно.

В одном кадре глаза Бородулина были широко раскрыты, в следующем - закрыты плотно и с такой силой, что между веками просочилась слеза, еще кадр - Бородулин раскрыл рот и кричит, так что из легких выдувается весь находившийся там воздух, и потому в очередном кадре у следователя нет сил не только кричать, но и дышать тоже, и спасает его то обстоятельство, что и Валера не понимает, что ему делать, нет в его программе следующего хода, а может есть, и именно такой - повернуться, чтобы тело Бородулина скатилось на землю, но это уже другой кадр: Бородулин лежит ничком, схватившись руками за грудь, и я знаю, что все для него кончено, точнее, будет кончено через несколько часов, когда бедняга умрет в реанимационном отделении института Склифосовского: разрывы многочисленных сосудов и внутренних органов, связанные с резким переохлаждением организма (попробуйте сунуть палец в жидкий азот...), не позволят врачам спасти жизнь этого человека.

Знание возникло, когда сменился еще один кадр, и я подумал, что Бородулина еще можно спасти, если сейчас, немедленно, пока холод только распространяется по тканям, согреть замороженное тело, но не физическим теплом, которое лишь разорвет сосуды и ускорит конец, согреть нужно душу этого человека, а душа, слипшаяся в комок и не способная сейчас к движению, справится сама. Так нужно было поступить, но я не представлял, что могу сделать лично я. Ничего.

Кадры сцепились один с другим, время потекло, и голос опять стал словом, а не набором звуков.

"Уйди!" - талдычил свое Валера, я тоже был не лучше, в который раз повторяя, как заведенный, одну и ту же фразу.

Почему? - подумал я. Почему время повело себя так странно? Почему фильм стал двигаться толчками, и какое событие заставило время вернуться к привычной скорости? Я был уверен, что, если пойму это, то пойму и другое: как заставить Валеру вернуться в мир мертвых, а управляющие им программы - перестать действовать.

"Уйди!" - повторил Валера, и я сказал: "Хорошо". Я ничего не мог сделать с ним сейчас. Ничего.

Я ушел. Я оттолкнул свою мысль от Валеры и поднялся над ним, всплыл медленно, как всплывает душа в момент клинической смерти. Прочитанное и услышанное повторялось, будто я не проживал сейчас самостоятельно свое отделение от мозга, вовсе не мне принадлежавшего, а продолжал смотреть кем-то снятый фильм, описание которого много раз читал в книгах и статьях.

Я видел тело Валеры и лежавшее рядом ничком тело Бородулина с высоты двух с половиной метров. Я мог подняться выше, но для этого нужно было приложить усилия, подумать о чем-то конкретном, я не знал - о чем именно и висел, как воздушный шарик. Валера смотрел на меня и усмехался. Затылок Бородулина был еще более выразителен, будто взгляд его, устремленный в себя, пронизывал тело насквозь, выходил из затылка и стрелял в меня очередью проклятий.

Два милиционера медленно, шаг за шагом, выставив перед собой пистолеты, приближались к двум телам, не подававшим признаков жизни. Оба боялись, оба готовы были бросить оружие и пуститься наутек при малейшем движении Валеры. Тот, однако, лежал неподвижно, раскинув руки, саван распахнулся, и обнаженное тело выглядело синим, покрытым трупными пятнами, мертвым более чем когда бы то ни было.

Пусть все так и останется, - подумал я. Может, действительно, эта борьба с Бородулиным и со мной - физическая и мысленная - окончательно вытянула из Валеры оставшиеся в нем жизненные силы?

Я знал, что это не так - иначе сейчас где-то рядом со мной должна была парить покинувшая тело душа этого человека.

Мысль была странной. Очередная иллюстрация к книге Моуди. Я никогда так не думал о душе. Но сам я разве не парил в воздухе точно так, как описывали многочисленные очевидцы? Нет, не точно так же. Я парил, но не ощущал парения, я просто фиксировал свое сознание на определенной высоте над поверхностью земли, будто здесь висела моя голова, и я смотрел на окружавшее собственными глазами, даже мог моргнуть, что и сделал несколько раз, чтобы разобраться в собственных ощущениях. Мне даже показалось, что я должен и тело свое увидеть, потому что прекрасно ощущал и руки свои, и ноги, я даже чувствовал, как жмет правый ботинок, и еще я неожиданно почувствовал, что проголодался, и если немедленно не съем хотя бы бутерброд, то в желудке начнутся рези, которые я терпеть не мог, и тогда без таблетки фестала не обойтись, а где я ее тут возьму над шоссе?

Поистине странные зигзаги совершала моя мысль! Но, как бы то ни было, именно ощущение голода заставило меня вернуться. Сознание расплылось, как расплывается на воде масляное пятно, я почувствовал, что мир теряет очертания, а может, это теряло очертания мое "я"... Валера превратился в белое пятно савана, а потом остался от него один только взгляд, будто улыбка Чеширского кота. Бородулин, исчезая, странно дернулся, будто хотел дать понять, что нам еще доведется встретиться. Возвратный его взгляд, брошенный в меня сквозь затылок, держался целую вечность, я уже уходил, а он цеплялся за меня и не позволял уйти окончательно.

Я оттолкнулся от этого взгляда, и мир расплылся во мне. "Уйди!" - произнес Валера. "Ухожу", - сказал я.


Глава шестнадцатая


Автобус стоял перед светофором на перекрестке. Голова больше не болела. Рука Алины лежала на моей руке, а голова - на моем плече. Теплая рука любимой женщины. Волосы Алины щекотали мне кожу на щеке, и это было так приятно, что слезы выступили на глазах. Я вернулся. Я опять был собой, мне хотелось кричать от восторга и от того, что рядом сидела Алина, а не ее холодная копия. Я хотел кричать, и это был бы крик не только восторга, но и ужаса, кошмара, который закончился так неожиданно, что я был уверен: ничто на самом деле еще не закончилось.

Хорошо, что я сдержался и не крикнул - могу себе представить, как на меня посмотрели бы пассажиры автобуса, особенно старик, сидевший через проход и бросавший в нашу с Алиной сторону вопросительные взгляды.

- Ничего не говори, - прошептала Алина мне в ухо, губы ее ласково укусили мочку, будто она хотела доказать мне (а может, и себе тоже?), что мы действительно рядом, и что это она, а не ее холодная копия хочет сказать мне, чтобы я вел себя сдержанно и не проявлял ни своего восторга, ни своего ужаса.

Я закрыл глаза и несколько минут просидел, привыкая к новой ситуации. Алина, кажется, заснула на моем плече, она спокойно дышала, и я не шевелился, будто любое мое движение непременно что-то изменило бы во внешнем мире. Я сидел и думал, пытаясь понять, что происходило со мной, с Алиной и со всем этим взбесившимся миром. Впрочем, я должен был сразу отметить, что мир взбесился лишь по отношению к нам - Алине и мне. Радио у водителя, как обычно, передавало музыку, перемежаемую краткими сводками с палестинских территорий: "На перекрестке Тапуах обстреляна машина поселенцев, один человек легко ранен, нападавшие скрылись в деревне Аджалла, в секторе Газы произошел инцидент с применением автоматического оружия и гранатометов, с нашей стороны пострадавших нет, о потерях палестинской стороны не сообщается, премьер-министр Биньямин Нетаниягу отрицает наличие контактов с руководством Сирии, израильские танки концентрируются в районе Рамаллы, по-видимому, предстоит очередная войсковая операция в ответ на вчерашний теракт в Петах-Тикве"...

Я и не знал. Я не слушал радио и не смотрел телевизор уже вторые сутки. И, кстати, с утра не ничего не ел, но только сейчас почувствовал голод. И пить хотелось. В моем рюкзачке, лежавшем на полу у ног, была бутылка яблочного сока, но если я наклонюсь, Алина проснется, а я хотел, чтобы она отдохнула, потому что не представлял, что делать дальше. Пришлось сглотнуть слюну и продолжить размышления, которые были больше похожи на метания голодного Буриданова осла между десятком одинаковых и равно недоступных стогов.

Если Алина со мной, если она настоящая, а не холодный муляж, то у нее должны быть документы и билет - иначе при въезде на территорию аэропорта может произойти инцидент с непредсказуемыми последствиями. Впрочем, почему непредсказуемыми? Последствия вполне очевидны: женщина едет без билета - раз, женщина не имеет документов - два, женщина вообще не знает, зачем едет в этом автобусе. Единственное, в чем она уверена - в том, что любит сопровождающего ее мужчину и готова пойти с ним в огонь и воду. Очень романтично.

А мужчина? Билет - да, пожалуйста. Документы - вот они. Кем вам приходится безбилетная и беспаспортная женщина, и куда вы с ней направляетесь? Вы можете объяснить, как она попала в Израиль?

Я и себе этого пока объяснить не мог.

Автобус мягко тронулся с места и подкатил к остановке, дверь открылась, и в салон начали подниматься солдаты и солдатки с военной базы Через минуту салон был заполнен до отказа, несколько человек осталось стоять в проходе, и водитель недовольным тоном объявил, что больше никого не возьмет, следом едет автобус из Тверии, оставшиеся пусть подождут, это недолго.

Рядом остановилась в проходе девушка-солдатка: хрупкая, белобрысая, в очках, военная форма шла ей, как платье боксеру, но она носила амуницию с таким независимым видом, что ни у кого не повернулся бы язык сказать вслух о том, что девушкам - особенно таким, как она, - нечего делать в армии. Девушка встретилась со мной взглядом и застенчиво улыбнулась. Мне захотелось встать и уступить ей место, но это, во-первых, было бы неправильно понято, а во-вторых, голова Алины лежала на моем плече, и я все равно не мог продемонстрировать свой неожиданный приступ рыцарства. Я только улыбнулся в ответ в надежде, что улыбка получилась не очень кривой.

До Тель-Авива оставался час езды или чуть меньше, у меня оставался час, чтобы все вспомнить, разложить события во времени и пространстве и попытаться понять происходившее, пользуясь известными мне законами природы и собственными идеями, записанными много лет назад.

Итак, первая вешка - явление Алины (конечно, это была она) после эксперимента с Никитой. Выбивание "тараканов". Я тоже оказался в зоне облучения, и, видимо... Что? Вынужденно резонировали какие-то частоты - внешнего излучения и мозговой активности?

Может быть.

"Не теряй ее", - сказал мне Никита.

И возникла вторая вешка: автоматическое письмо. Что-то действительно изменилось во мне - и нужно отдавать себе отчет в том, что это изменение любой врач-психиатр отнес бы к измененному, болезненному состоянию психики. Я же себя больным не считал - и разве это не доказывало, что в психике моей именно в то время произошли необратимые изменения?

А идеи об устройстве Вселенной разве не тогда же обрели ясный характер - настолько ясный, что кое-какие положения я сумел описать математически?

Потом была третья вешка - явление Алины в тот день, когда я смотрел телевизор в холле института. Тогда внешнего излучения не было... или я об этом не знал, мне в голову не пришло проверить...

Четвертая вешка - мой позавчерашний (неужели всего лишь позавчерашний?) сон. Я увидел Алину, она смотрела на меня, и это было единственное, по-настоящему блаженное переживание, не имевшее, как мне тогда казалось, никаких отрицательных последний. Похоже, именно тогда в мой мир вторглось нечто, какая-то энергия, пакет электромагнитного излучения, "таракан", определить который я не мог, не проанализировав дальнейших событий.

Потом был звонок Алины - настоящей, не из сна, и наша встреча в аэропорту, встреча-расставание. Мы уже тогда знали, что расстаемся ненадолго, но я не представлял, какой окажется следующая встреча.

Мы расстались, но и не расстались, потому что ощущали друг друга, думали друг за друга, похоже, в те блаженные часы мы даже были друг другом - единым двуполым существом, жившим одновременно в двух местах.

Если бы в Шереметьеве Алину не встретил Валера... Это была еще одна вешка, определившая последующие события. Не исключено, что, не будь этой встречи, наш мысленный контакт с Алиной не прервался бы. Возможно, не будь этой встречи, мы бы сейчас...

События имели определенную последовательность, зачем гадать, какой она была бы при ином раскладе? Валера встретил Алину, и она, будучи в естественном напряжении, видимо, сдвинула что-то в хрупком мироздании. Если мысль, желание реальны так же, как реален удар кулаком в лоб, то можно представить, какой эффект возымели Алинины с Валерой разборки. В любом ином случае - за день или неделю до нашей встречи - это не имело бы никакого значения. Ну, поругались и поругались - Алина уже давала Валере от ворот поворот, никаких последствий для мироздания это не имело. Однако вчера вечером мировые линии моей Вселенной уже были искривлены нашей встречей...

Валера пошел к приятелю и с горя напился - возможно, это обстоятельство не играло роли, а возможно, стало определяющим. Но отметить его зарубкой на временной оси было необходимо. Напившись и будучи готов расставить точки над i, Валера пришел к Алине поутру, для чего-то положив в карман нож - это было опасно для него самого, он мог сесть в автобусе, и лезвие впилось бы ему в ногу, он мог неловко повернуться и случайно перерезать себе вену или сухожилие. Неужели Валера был так пьян, что не понимал этого?

Алина не знала, что в кармане Валеры лежит нож. Она не могла его достать. Она его не доставала. Но Валера умер от колотой раны в груди.

Следствие есть. Причины не было. И не этим ли обстоятельством можно объяснить другое равно невероятное событие: возвращение мертвого Валеры? Он будто говорил или пытался сказать: "Я не собирался уходить, не было в мире причины, которая могла бы заставить меня уйти. Я вернулся, чтобы соединить причины со следствиями, чтобы не порвалась ткань времен"...

Тоже мне, Гамлет нашелся! Хотел бы я посмотреть, как отреагировал бы принц Датский, явись ему не призрак отца, а настоящий, во плоти, мертвый и давно похороненный король, о котором все - и принц в том числе - знали, что убит он был с помощью сока белены, влитой в ухо.

Почему мертвый Валера преследовал Алину, и что происходило сейчас то ли на дороге к Шереметьеву, то ли уже в аэропорту, где мы с Алиной - или наши копии? - собирались каким-то образом войти в самолет, отправлявшийся в Израиль?

А куда собирались мы, зачем ехали в Тель-Авив? Не правильнее ли было выйти на ближайшей остановке (я посмотрел в окно, мы проезжали Нетанию, здесь выходили многие, могли бы и мы) и вернуться в Кацрин, прервав эту линию, тянувшуюся без моего ведома и желания из моего прошлого в наше с Алиной общее будущее?

Должно быть, напряжение, в котором я находился, ощущалось сквозь ткань рубашки - Алина подняла голову, посмотрела мне в глаза и сказала, растягивая слова:

- Веня, я так хорошо спала, я бы поспала еще...

- Поспишь, - быстро сказал я. - Скажи мне только, есть ли у тебя с собой документы. Если будет проверка...

- Конечно, - уверенно сказала Алина, - паспорт в сумочке, виза...

Она замолчала на полуслове, взгляд ее стал растерянным, Алина лишь сейчас поняла - вспомнила? - что оказалась здесь не потому, что купила билет, села в самолет и, как все пассажиры, прилетела в международный аэропорт имени Бен-Гуриона.

- Паспорт, - растерянно проговорила она. - А где моя сумочка? И почему я...

Она не договорила, но закончить мысль не составляло труда. "Почему я оставила в Москве маму?" Мысль о Валере еще не пришла ей в голову, но это дело минуты, сейчас... Вот.

- Господи! - пробормотала Алина. - Что он хочет от меня... от нас? Он же неживой... Как это возможно, Веня?

- Не знаю, - признался я. - Возможно, он - часть нашего общего с тобой волнового пакета. Нашей общей с тобой души. Но это слова... Я знаю, что происходит. Но пока ничего не понимаю. Ничего. Ничего.

Если я еще раз произнесу "ничего", мы оба сойдем с ума. Оба. Оба.

Хватит. Поймем потом. А если не поймем, но будем вместе - разве нужно отказываться от этого дара, каким бы невероятным он ни выглядел? Что понимаю я в телевизорах? Практически ничего - и что из этого? Я пользуюсь телевизором, переключаю программы, и аппарат подчиняется мне, как собачонка, которой я говорю: "К ноге!"

Я повернул Алину лицом к себе, взял ее за обе руки и сказал:

- Все хорошо. Валера остался там. Ты - здесь, со мной.

- А мама...

- Ее нужно вызвать. Мы доедем до Тель-Авива и с автовокзала позвоним в Москву. Объясни маме, что...

Что могла Алина объяснить матери?

- Нет, ничего не объясняй. Сообщи о том, где ты, и дай инструкции. Ты оформляла документы, когда ездила сюда в отпуск, пусть мама сделает то же самое.

- Да, - сказала Алина, хмурясь.

- О чем ты думаешь? - спросил я.

- Ты не знаешь, Веня? - вопросом на вопрос ответила она. - Почему? Вчера все было так хорошо...

Да, вчера все было иначе.

Он специально умер, - подумала я, - чтобы нам не быть вместе никогда.

Глупости, - подумал я, - он даже не знал о моем существовании.

Знал, - подумала я. - Он очень точно меня чувствовал. Когда увидел меня в Шереметьево, сразу понял, что у меня кто-то появился. Ты. Как он мог поступить, чтобы нам с тобой не быть вместе? Он знал, что силой не заставит меня вернуться - бывали случаи, пробовал. Я уходила и возвращалась сама. Он не имел надо мной власти, и это его бесило, это унижало в нем мужчину. Он, наверное, все-таки любил меня, Веня. Только когда любят, идут на смерть. Он ведь пошел на смерть, чтобы помешать нам. И теперь он мертвый, а мы с тобой мучаемся, потому что не можем простить себе то, в чем не виноваты.

Глупости, - подумал я, - он не мог заколоться на твоих глазах. Это... Это мелодраматично, нелепо и бессмысленно. В дурных пьесах и готических романах герои могли вытворять с собой такое, но не в последнем году двадцатого века!

Ты хочешь сказать, что это я убила его? - подумала я. - Ты это хочешь сказать, Веня?

Нет, - подумал я. - Ты права. Он сам.

Сам, - подумал я, и что-то шевельнулось в сознании. Мысль. Воспоминание? То и другое? Если бы я смог подумать, вспомнить и связать то, о чем вспомнил, с тем, о чем подумал...

Я посмотрел в окно - автобус проезжал Рамат-Авив, быстро же мы ехали, мне казалось, что прошло всего несколько минут после того, как миновали Нетанию, или время для нас с Алиной сжалось? Старик, сидевший через проход от нас, куда-то исчез, должно быть, успел выйти, так ничего и не поняв в наших отношениях...

Дорогая моя, любимая, - подумал я, - давай вести себя так, будто Валеры нет на свете.

Его и так нет, - подумала я. - Я вспомнила, как он смотрел на меня недавно, когда стоял возле лифта, набросив на себя простыню. Он хотел, чтобы я тоже умерла, и тогда только он имел бы на меня права. Может, потому он и убил себя - чтобы взять меня с собой и иметь на меня права там, если уж не получилось здесь?

Нет, - подумал я. - Все не так.

А как, Веня?

Не знаю, - подумал я. - Пока не знаю. Но почему-то уверен: Валера нам нужен так же, как ужасные тропические тайфуны нужны для равновесия земной атмосферы.

Автобус въехал по пандусу на шестой этаж автостанции, задержался на минуту у поворота, в салон вошел молодой чернокожий охранник, заглянул в мусорную корзинку, прошел в конец автобуса, вернулся к водителю, кивнул ему, "Все в порядке", вышел, и мы, наконец, подкатили к входу в автовокзал.

Алина вышла из автобуса первой, я спустился следом, перекинув через плечо сумку. Что дальше? Можно пересесть на другой маршрут и ехать в аэропорт, как я и рассчитывал. Можно пересесть на другой маршрут и вернуться домой.

- Позвони маме, - сказал я и повел Алину к ближайшему киоску, чтобы купить телефонную карточку. На шестом этаже одновременно играли, похоже, не меньше сотни рок-ансамблей - в каждом из магазинчиков, торговавших дисками, кассетами, радиоаппаратурой, игрушками, газетами, книгами, часами, куклами, фалафелем, шуармой и всякой средиземноморской снедью, была своя музыка, свой личный грохот, бьющий по ушам, и все вместе создавало почему-то впечатление не дикой и неразложимой на отдельные звуки какофонии, как следовало бы ожидать, но ясного порядка, в котором каждая мелодия, каждая песня, каждый зазывный вопль продавца бурекасов слышны были отдельно и ложились на свое место в сознании. Впрочем, с непривычки здесь можно было растеряться. Я-то привык, а Алина шла, широко раскрыв глаза и, похоже, ничего не видя вокруг, потому что только на слух воспринимала сейчас окружавшую действительность.

Мы вышли к платформам, откуда уходили автобусы в южном направлении, - здесь было тише, продавцы не кричали, зазывая покупателей, а спокойно сидели в своих киосках, будто это был другой мир. Я купил телефонную карточку на сто двадцать разговоров - ее должно было хватить на три-четыре минуты, - и подвел Алину к висевшему на стене одинокому таксофону, выкрашенному в ярко-желтый цвет полного сумасшествия. Вполне подходяще.

Что сказать маме? - подумала я. - А вдруг ее нет дома? Вдруг с ней что-то случилось за это время? Что я стану делать, если она не ответит?

- Номер, - сказал я. - Набери номер.

Пальцы плохо слушались, и я дважды ошибалась. Я взял Алину под руку, потому что мне казалось, что она сейчас упадет. Далекий гудок мы услышали одновременно, и я удивился, почему так хорошо слышу в этом грохоте, ведь Алина прижала трубку к уху, не впуская в разговор других звуков.

Второй гудок, третий, четвертый... Ну, подойди же, почему тебя нет дома, куда ты пошла в такое время, куда...

- Алло...

- Мама! - закричала я. - Мамуля, пожалуйста, не беспокойся обо мне! Со мной все в порядке! Я в Израиле, так получилось. Ты тоже должна сюда приехать, слышишь?

- В Израиле, - с поразившим меня спокойствием сказала мама. - Должно быть, я только что видела не тебя. И не твоего Вениамина.

- Меня? - поразилась я. - Где видела? Когда?

Она видела не нас, - понял я, - а тех двух. Холодных. Наши копии. Я думал, что их нет. Почему они должны быть, если Алина со мной?

- Час назад, - сказала мама. - Ты не помнишь? Скажи, ты не помнишь? Да?

- Мама, - прошептала я. - Успокойся, пожалуйста. Чего я не помню? Где ты меня видела?

Мама вздохнула со всхлипом, и мне стало страшно - я слышала, как она плакала, когда умер папа, сначала держалась, мы вернулись из больницы, и она все говорила: "Доченька, вот мы и одни остались, ну что ж, такая судьба, будем жить, надо держаться", а потом, когда я вышла на кухню, чтобы поставить чайник, она вдруг расплакалась, это был не плач, а нечеловеческий вой, когда вздохи перемежаются со всхлипываниями, я стояла у плиты и боялась пошевелиться, я не могла видеть маму в таком состоянии и знала, что не должна выходить к ней, потому что и она не хотела, чтобы я видела ее такой, шли минуты, чайник выкипал, а я не могла выключить газ, почему-то не думала о том, что его можно выключить, наступил странный ступор, когда понимаешь, что необходимо совершить простое действие, чтобы чайник не выкипел, не расплавился, но какое именно действие - я не знала, забыла, всю меня заполнил мамин плач, точно такой, как сейчас, по телефону.

- Мама, - прошептала я, в трубке раздались щелчки, а потом звук пропал, наступила тишина, и не было больше ничего - ни мамы, ни нашей квартиры в Москве, и меня тоже не стало, потому что я упала в телефонную тишину и растворилась в ней, как сахар в той чашке чая, что я налила маме и принесла ей в комнату - потом, много времени спустя, когда поняла, что она больше не плачет. Чайник я, видимо, все-таки выключила, хотя совершенно этого не помнила.

Я взял у Алины из руки телефонную трубку и повесил на рычаг, а отработанную телефонную карточку вытащил из прорези и положил сверху на корпус таксофона.

В отличие от Алины, я, пожалуй, понимал, что произошло в Москве. Или мне казалось, что понимал, на самом деле я мог ошибаться, но, чтобы хоть что-то делать, а не стоять на месте, размазывая мысли и слезы, нужно было вообразить себе, что знаешь правду и действуешь в соответствии с правдой.

- Пойдем, - сказал я и повел Алину в один из закутков на пятом этаже автостанции, давно мне известное место, где отродясь, по-моему, не водилось ничего живого, и даже освещение было слабым и мертвенно-бледным: дирекция экономила, ни к чему было освещать угол, где никто не арендовал магазинов, не искал автобусных платформ, наркоманы и гастарбайтеры - давний бич автостанции - тоже здесь не появлялись, потому что неохота было им таскаться на пятый этаж, когда то же самое можно было вытворять на первом. Я обнаружил этот закуток случайно года два назад и с тех пор, бывая в Тель-Авиве, иногда приходил сюда, чтобы скоротать время в ожидании рейса - под единственной яркой лампой стояла единственная скамья, где можно было в тишине почитать газету или роман, если ожидание автобуса затягивалось.

Алина опустилась на скамью и потянулась ко мне обеими руками, я едва успел сесть, руки наши переплелись, будто лианы, "Господи, - сказала я, - ты со мной, ты сошел ко мне с неба, Господи, ты самый сильный, самый умный, ты все можешь, Господи", а я не нашелся что сказать, я всегда терял дар речи, когда нужно было произнести главные слова, мысленно я говорил, повторял, заклинал, и то, что я говорил, повторял и заклинал, было то единственное, что и нужно было для того, чтобы быть вместе, но это не слова были, вслух ничего из этого произнести было невозможно, и лишь для меня в подуманном заключался глубочайший, экзистенциальный смысл, а если обратить мою мысль в звуки, получился бы вопль самца, вой со всхлипами, совсем не то, что нужно слышать женщине, особенно если она не понимает истинной сути и ждет обычных слов о любви, пусть не вечной, пусть сиюминутной, но непременно высокой, глубокой и широкой, как океан в часы приливов.

Господи, - сказала я, - Венечка, родной мой, как замечательно все, что ты говоришь, и что ты думаешь, и что делаешь, я люблю тебя, ты мой самый любимый, самый сильный, самый умный, Господи, за что нам такое счастье, иди ко мне, иди и ничего не бойся. Я не боюсь. Я не знаю где мы, и ты тоже не знаешь, лампочка такая яркая, а если закрыть глаза, она почему-то становится еще ярче, наверно, это лампочка не на потолке, а в моем сознании, нужно выключить ее, выключить себя, иди же, вот так, и еще, я люблю тебя, а я люблю тебя, молчи, не нужно говорить об этом, вообще не нужно говорить, а я и не говорю, я даже не думаю, меня вообще нет, а есть только мы, и еще, и опять, а сейчас, сейчас...

Когда мир взорвался, лампочка во мне ярко вспыхнула и погасла, и лампочка под потолком погасла тоже, стало темно, как в пространстве между галактиками, усталом, застывшем, расслабленном пространстве, в котором лужей растеклось время, не в силах собрать себя, не в силах течь, отсчитывать секунды, сбрасывать их из будущего в прошлое.

Я пришел в себя, когда иссякли запасы воздуха в легких, и мне пришлось, чтобы выжить в открытом космосе, сделать судорожный вдох. Я прикрыла глаза рукой, потому что лампочка слепила, твои руки обнимали меня, и я сказала:

- Полежим так еще.

Мне не было страшно, и я совсем не стеснялась того, что произошло, это был твой закуток, здесь был твой дух, он привел нас сюда, разве мы должны были сопротивляться? Нет, - подумал я, - не должны были и не могли. И не стали, - подумала я.

Я привела себя в порядок, отвернись, Веня, это не очень прилично - смотреть на женщину, когда она поправляет бретельки, Алина, родная, что может быть неприличного в таком естественном жесте, неважно, просто отвернись, разве это так трудно, ты хотел посмотреть, в порядке ли мои документы, вот и смотри...

Я достал из Алининой сумочки российский паспорт, перелистал, здесь стояли выездная и въездная визы, срок действия... нет, не просрочен, но второй въездной визы, конечно, нет, и любой полицейский решит, что Алина оказалась в Израиле незаконно - это действительно было так. Запрещено не только законом государства, но и всеми известными в этой Вселенной законами природы. Нет таких законов, чтобы живой человек был в Москве, а мгновение спустя оказался в Израиле. Название для такого процесса есть - телепортация, я сам писал о таких чудесах несколько раз и объяснял, что нет физических законов, объясняющих телепортацию. Законов нет, а процесс существует - разве сам я не был недавно в Москве и еще где-то, то ли в иной вселенной, то ли в нашей, то ли в собственном воображении.

Еще в сумочке оказался билет на самолет из Тель-Авива в Москву, использованный билет на вчерашний рейс. Записная книжка - маленькая, я не любил такие, в них слишком мало места и почти нет страниц для записей, моя записная книжка была похожа на растрепанный томик, зачитанный до дыр, а эта будто только что куплена, такая аккуратная, что нет смысла ее раскрывать, ясно, что там нет ни одного телефонного номера, и нужных адресов в ней тоже не найти. И еще три двадцатидолларовые банкноты, две сторублевки, одна десятирублевка и мелочь, которую я считать не стал.

Расческа, - напомнила я. Расческа тоже лежала в сумочке, положи обратно, я уже причесалась. Ну что, ты решил, что делать дальше?

- Да, - сказал я. - Мы сейчас вместе, и потому нужно попробовать.

- Что? - нахмурилась я. Я уже знала, чего хотел Веня, и мне это не нравилось. Точнее, мне ужасно не хотелось, чтобы это получилось, потому что... Нет, я не знала почему. Не хотелось, и все.

- Не хочу, - сказала я.

- Нужно попробовать, - повторил я, и я не стала спорить. Я и не могла спорить, у меня не было на это сил, что-то происходило со мной, в руках возникла тяжесть, будто я держала две пудовые гири, и на плечи тоже опустился тяжелый груз, - показалось, что сгустился и стал камнем воздух. И в мыслях тоже была тяжесть, как после жаркой ночи без сна, когда не бодрствуешь, но и не погружаешься в себя, голова тянет тело на дно, и руки тоже, и плечи, нужно что-то сказать, но не знаешь что... Не хочу... Не хочу...

- Нужно, - сказал я.

И первым, чтобы не дать Алине времени убедить меня в обратном, шагнул в пустоту.


Глава семнадцатая


Обычно люди живут, не пытаясь объяснять даже себе, что с ними происходит. Случилось - значит, случилось. Объясняют поступки, пытаются понять черты характера, а если происходит что-то странное в окружающей физической реальности, мало кто ищет объяснений, чаще даже не вспоминают о произошедшем.

Когда я еще жил с Асей - мы переселились в квартиру ее тетки, уехавшей к сыну в Иркутск, - в гостиной то и дело падала со стены картина, это был Шишкин, "Утро в сосновом лесу", я ее терпеть не мог, а Ася обожала, она вообще любила то, что я ненавидел, но выяснилось это не сразу. Картина висела на крепком шпагате и примерно раз в неделю - обычно почему-то по вторникам - падала с гвоздя на диван, и хорошо, что никого не пришибла. Каждый раз я внимательно рассматривал оставшийся в стене гвоздь и оставшийся в целости шпагат, качал головой и произносил одну и ту же фразу:

- Странно. С чего бы ей падать?

На что Ася отвечала так же неизменно:

- Вешал бы нормально, ничего бы не падало.

Я вешал нормально. Картина не могла упасть, но падала, и это обстоятельство давало Асе повод покуражиться и порассуждать о дырявых руках, плохом чувстве ориентации (при чем оно?) и отсутствии ответственности. Я молчал, вешал картину на прежнее место и предпочитал садиться на диван в самом углу, чтобы не быть пришибленным, если творение искусства вздумает свалиться в неурочное время. Мне и в голову не приходило объявить Асе: "Повесь-ка сама, если считаешь, что у меня дырявые руки". И не пришло в голову задуматься - какой, черт возьми, закон природы в данном конкретном случае заставлял падать надежно висевшую картину? Не то чтобы я не был любопытен, на работе вникал в такие детали экспериментов, что обо мне говорили: "Дотошен, как следователь". А дома, в быту... Наверное, думал, что в быту не может в принципе произойти ничего странного, невозможного, фантастического.

По-моему, все так думают. Или почти все. Вода пролилась из чайника, хотя никто к нему не подходил, а крышка была закрыта с самого вечера, - и что же, мы обвиним в этом несуществующий закон природы? Нет, придумаем десяток объяснений, в том числе самых неправдоподобных (сосед за спичками приходил, выбрал момент, когда на него не смотрели...), но предпочтем остаться в рамках привычного, а если в этих рамках остаться не позволят совсем уже фантастичные обстоятельства, то предпочтем вовсе о них не думать, чем предпринять поиски и хотя бы для себя сконструировать непротиворечивый ответ.

Я говорю - мы, хотя правильнее было бы сказать "я", но и "мы" в данном случае более чем уместно, потому что почти все люди именно такие - любопытные и любознательные, когда речь идет о событиях, о которых приходится слышать, и вяло индифферентные, если дело касается нас самих. Чудо случается не с нами. Если падает прочно повешенная картина, виноват случай, а не нарушение закона природы. Если посреди гостиной появляется невесть откуда лужица прозрачной жидкости, виноват кот, вернувшийся с ночной прогулки и не вытерший у порога свои грязные лапы, хотя вы прекрасно понимаете, что кот не мог наследить, и жена, выходившая ночью за стаканом воды, тоже ни при чем.

А когда все-таки случается, когда невозможно сказать, подумать, потребовать "Это не ко мне", тогда хочется одного: чтобы это быстрее кончилось. Пусть все станет, как было. И тогда я забуду о странном, никогда больше не стану о нем вспоминать, клянусь, что повторю учебник физики и ни при каких обстоятельствах не скажу, что закон всемирного тяготения не такой всемирный, как проходили в восьмом классе.

И даже если к вам приходит из вашей же мечты женщина, без которой вам не выжить на этом свете, вы готовы принять ее, быть с ней и даже с ней умереть, но только при одном условии - чтобы без чуда. Чтобы не пришлось всю оставшуюся жизнь мучиться от вопроса: "Откуда она пришла ко мне? Как это получилось, если это невозможно?"

А когда вместе с любимой женщиной к вам приходит нечто, чему вы и названия не знаете, и предъявляет свои права, и преследует вас, тогда все теряет смысл - и счастье ваше, и ваша любовь, и вы думаете только об одном: "Изыди, отстань, нет меня, нет тебя, пусть вообще ничего не будет, только исчезни!"

В черноте эта мысль - не мысль даже, а вой души, и не вой даже, а исступленный молчаливый вопль - выглядела ослепляющей вспышкой, странным образом отделенной от мрака и одновременной слившейся с ним, неотделимой от тьмы и безысходности. Так бывало со мной в редких ночных кошмарах, которые я никогда не запоминал, но всегда просыпался в холодном поту, ощущая ужас мрака, не отделенного от ужаса ослепительной вспышки. Возможно, мне снились чудовища, пожиравшие мою печень, а возможно, я видел картины из собственного будущего - точно, что не из прошлого, потому что в прошлом не было у меня ни причин, ни поводов, которые могли бы всплыть в виде кошмарных ночных видений.

Чернота была вязкой, я не падал в ней, не висел, не поднимался, я в ней просто был, и где-то была Алина, и еще где-то - Валера, а кроме нас троих не было никого.

Алина, - подумал я, и чернота плотнее сжала меня со всех сторон. Алина, у меня не получилось. Я думал, что, раз мы вместе, то все должно получиться, а теперь мы потеряли друг друга, ты меня не слышишь, не ощущаешь, не знаешь.

Алина, - звал я, и она молчала.

Неожиданно я понял, что и не мог услышать ответа. Чернота была вязкой, потому что время застыло. "Глупости, - подумал я. - Если нет времени, нет и мысли. Мысль - последовательность слов и образов. Невозможна мысль вне времени".

"Глупости, - подумал я. - Время для меня течет, остановилось лишь время для внешнего по отношению ко мне мира. Я могу думать, потому что это внутренние процессы, но не могу двигаться, потому что в мире без времени движение невозможно".

"Глупости, - подумал я. - Не может такого быть, чтобы время в одном месте текло, как обычно, а рядом стояло, как телеграфный столб посреди волнующегося пшеничного поля".

"Глупости все это, - думал я. - Если вне меня нет времени, значит, все для меня закончилось, я так и останусь здесь, будто мозг, лишенный тела и поступающей извне информации. Я так и умру, погруженный в собственные мысли и собственный ужас, а может, не умру никогда, ведь если остановилось время, оно не может иметь конца, и так будет тянуться вечно".

Парадокс был неразрешим или выглядел неразрешимым.

Не нужно думать. Думать - значит, пытаться объяснить. О чем бы ни думал, это - попытка понять. Не нужно. Не думай. Стань вязкой липкой чернотой. Пусть погаснет свет - он все равно ничего не освещает, потому что в мире вне времени фотоны не движутся.

Закрыть глаза. Умереть, забыться. Уснуть и видеть сны. Кто это сказал? Не я. Но это правда.

Я закрыл глаза - или мне только показалось, что я это сделал. Я умер, забылся, уснул - и увидел сон.

Мы с Алиной стояли на вершине высокой горы. Гора была крутой, и я не видел ее склонов. Под горой была равнина. Зеленая равнина, поросшая, должно быть, травой. Равнина тянулась до горизонта, а горизонт был так далеко, что, казалось, его нет вовсе.

А неба над нами не было вовсе. Я не понимал, как это возможно, но это было именно так, неба не было, над нами не было вообще ничего, и потому описания оказались излишними, да и попросту невозможными.

Мы стояли и держались за руки. Мы были наги. Мы не смотрели друг на друга, нам это было не нужно. Мы видели друг друга такими, какими были на самом деле.

"Здесь мы родились", - сказала Алина, и мне показалось, что это сказал я.

"Странное место", - отозвался я, и Алине показалось, что это была ее мысль.

"Мы будем здесь жить", - подумали мы одновременно и одновременно поняли, что это не так. Возможно, нам еще доведется сюда вернуться, а возможно, и нет. Но жить во сне нельзя, во сне можно забыться, чтобы накопить силы.

"Ты сильный", - сказала Алина, и мне показалось, что это сказал я.

"Только когда ты со мной", - отозвался я, и Алине показалось, что это была ее мысль.

"Мы всегда будем вместе", - подумали мы одновременно и одновременно поняли, что это еще не так. Мы будем вместе, но для этого нужно проснуться и выполнить то, для чего мы с Алиной родились здесь и для чего отсюда ушли.

Мы сделали шаг и встали на самом краю обрыва. Склон был отвесным, гладким и блестел на солнце, хотя солнца не было, как не было неба, на котором могло быть солнце. Гора казалась высокой, хотя определить ее истинную высоту я не мог. Километр? Десять километров? А может, сотня-другая метров, не более?

"Вы нашли путь", - произнес позади нас приятный низкий голос, и мы с Алиной обернулись. Как и мы, у самого края обрыва, стояли двое - мужчина и женщина. Как и мы, они были наги. Возраст... Почему мы подумали о возрасте? У них не было возраста. Они были всегда.

"Адам", - сказал мужчина.

"Ева", - представилась женщина.

Мы были в Эдемском саду?

Они рассмеялись. Они разглядывали нас с откровенным интересом, но знали о нас гораздо больше, чем мы о них. А что знали мы?

"Отсюда вы пришли в мир", - сказал Адам.

"Это Рай?" - спросила Алина.

Они переглянулись и покачали головами.

"Это мир, где рождаются идеи", - объяснил Адам.

Он не стал продолжать, предполагая, наверно, что для понимания нам достаточно и этих слова.

"Идея любви?" - уточнил я.

"В том числе".

А Ева добавила:

"Вам повезло. За всю историю человечества было всего три случая, подобных вашему".

Мы ждали продолжения, и Адам произнес:

"Мы - первые".

"Первые люди?" - уточнил я.

"Конечно, нет, - улыбнулась Ева. - Мы оказались первыми, чья любовь изменила мир".

"Родственные души!" - воскликнул я.

"Не родственные, - покачал головой Адам. - Родственных, похожих душ много. Совершенно одинаковых - нет".

"Вот оно что"... - протянул я, еще не вполне понимая.

"Мир стал другим, - продолжал Адам, - а когда мы умерли, волновые пакеты наших душ не могли вернуться в мир одновременно, это случается так редко... и потому так редко в мире родственные души находят друг друга, а одинаковые - почти никогда"...

Мы с Алиной молча ждали продолжения, но Ева поднялась на цыпочки, поцеловала Адама в губы, и мы не расслышали сказанных им слов. Он что-то говорил - мысленно или вслух, - и речь его застывала облаком вокруг головы, образуя нимб.

"...всего лишь клон", - был это конец фразы или середина, а может, сказанное вовсе не имело к нам никакого отношения?

Мы не узнали этого.

Адам шагнул в пустоту обрыва, Ева шагнула следом, прозрачный воздух сомкнулся вокруг их тел, вокруг их мыслей, вокруг их сутей.

Мы были одни с Алиной, и пустота звала нас, как зовет к себе, притягивает неизвестность.

"Не ищи объяснений", - подумала Алина, и мне показалось, что это была моя мысль.

Я сделал шаг вперед, и Алина повторила мое движение. Так прыгаешь в воду с высокого трамплина - просто делаешь шаг в пустоту.

Я просто шагнул в пустоту, ощутив блаженство погружения в глубокий прохладный бассейн. На самом деле я не погрузился, а вынырнул - из смерти, из сна, из забвения - в вязкую черноту.

Мне это только показалось в первое мгновение - на самом деле чернота была уже не вязкой, но и пустой она тоже не была. Скорее теплой и мягкой, как диван, на котором я спал в своей израильской квартире. Я понял, что это означало: время больше не стояло на месте, время шло не только во мне, но и вокруг.

"Алина", - сказал я, и она взяла меня за руку.

"Выходим", - сказал я...


Глава восемнадцатая


...и больно ударился коленкой об асфальт.

Асфальт был теплым, шершавым и грязным. Я зашипел от боли и поднялся, потирая рукой коленку. Вспомнил гору, на вершине которой мы с Алиной стояли, и с мгновенным испугом бросил взгляд на свои руки. Мог бы и не смотреть - я был одет, конечно, на мне были те же джинсы и рубашка, в которых я выехал из Кацрина в Тель-Авив. Алина стояла рядом, и, Господи, как она была красива, каштановые волосы волной лежали на плечах, а карие глаза смотрели на меня с удивлением: должно быть, мой взгляд был откровенно изучающим.

- Прости, - улыбнулся я. - Я думал...

- Где мы? - спросила Алина, и я, наконец, увидел не только то, что хотел, но и то, на что должен был обратить внимание сразу.

Мы стояли посреди старой раздолбанной асфальтовой дороги, проходившей по низкому подлеску - по обеим сторонам к дороге подступал густой кустарник, сквозь который вряд ли можно было продраться, а за кустами поднимались деревья, невысокие, с редкой, будто выщипанной кроной. С одной стороны дорога сворачивала вправо в полусотне метрах от нас, а с другой в такой же полусотне метров заканчивалась тупиком, упираясь в огромный куст. Мрачный рокот, перешедший в резкий с присвистом вой, заставил меня поднять голову и проводить взглядом шедший на посадку самолет - машина шла так низко, что, кроме надписи на борту "Lufthanza" и номера 9873, я видел - так мне, во всяком случае, показалось, - лица пассажиров, прильнувших к иллюминаторам. С кем-то я даже встретился взглядами, а может, это была лишь иллюзия, - самолет скрылся за деревьями, рокот стал приглушенным и стих в отдалении. Похоже, посадочная полоса находилась совсем рядом, возможно, за подлеском в какой-то сотне метров от дороги. Судя по тому, что здесь совершали посадку самолеты иностранных компаний, это было все то же Шереметьево - просто оказались мы с Алиной не на шоссе, ведущем из Москвы, а на заброшенной дороге, по которой, возможно, во время строительства аэропорта доставляли грузы и стройматериалы.

Я пошел вперед, подхватив Алину под руку прежде, чем она задала вопрос, на который я не смог бы ответить. Вопрос она все же задала, но не тот, который я ждал.

- Моя сумочка, - сказала она. - Все осталось там. Почему?

- Что почему? - не понял я, пытаясь представить, что ждет нас за поворотом: шума машин я не слышал, значит, до шоссе было далеко, возможно, дорога шла вокруг аэродрома, а может, она и с этой стороны вела в тупик?

- Почему, - повторила Алина, - сумочка, которую я держала в руках, осталась там?

- А, - догадался я, - твой паспорт... Действительно... Не возвращаться же.

- А мы можем? - с сомнением сказала Алина.

- Не знаю. И не хочу пробовать.

- Веня, почему так получается? Иногда мы с тобой - будто одно существо, я думаю твои мысли, а ты мои, и нам не нужно ничего произносить вслух. А иногда - как сейчас - мне кажется, ты очень далеко, за тысячи километров...

- Не знаю, - повторил я. - Как, по-твоему, что там, за поворотом?

Алина покачала головой. Мы действительно были сейчас рядом, но не вместе - чужая женщина, совершенно мне не знакомая, шла сейчас со мной, нет, не со мной даже, а просто нам оказалось по пути. Может, до поворота, может, чуть дальше, а может, она прямо сейчас повернет назад и уйдет, даже не посмотрев в мою сторону. И я не чувствовал по отношению к этой женщине ничего - не знал, почему она оказалась здесь, то есть, помнил, конечно, каждую нашу минуту помнил, но не понимал, для чего они были - эти минуты.

"...всего лишь клон". Чьи это были слова? Что они означали? Почему я вспомнил о них - сейчас?

Я не знал.

Я пошел вперед, не оглядываясь, Алина шла следом, а может, осталась стоять в недоумении - меня это не интересовало. Надоело. Хватит. Я терпеть не могу приключений, не люблю неожиданностей, а когда на моих глазах происходят события, нарушающие законы природы, это мне не то что не нравится, но приводит в состояние уныния, депрессии, хочется, чтобы все вернулось на круги своя, в то состояние, что было... когда? День назад? Неужели прошел всего лишь день?

Я дошел до поворота и остановился. Метрах в двадцати асфальтовое покрытие заканчивалось, а грунтовка продолжалась еще сотню метров и упиралась в кустарник. У дороги не было ни конца, ни начала - точнее, было и то, и другое, но ни в том, ни в другом не было смысла.

Там, где кончался асфальт, посреди дороги спиной ко мне стоял человек. Он выглядел сутулым - может быть, потому что руки его плетьми свисали вдоль тела. Почему-то он показался мне черным, как тень, которую он отбрасывал, хотя я прекрасно видел стриженый белобрысый затылок. Мне показалось, что черный человек одет в черное, до щиколоток, широкое пальто, я успел подумать: "Не жарко ли ему в такой хламиде?" И понял, что не пальто это, а саван, складками спадавший с плеч, и не черный он, а белый, хотя и заляпанный глиной и грязью.

Человек стоял спиной, но все равно мне казалось, что он пристально смотрит мне в глаза своим черным взглядом - липким и вязким.

Кто-то вскрикнул - то ли Алина, то ли я сам. Я не стал оборачиваться, я не мог этого сделать, я вообще ничего не мог, только стоять и глядеть в затылок черного человека.

Он начал медленно оборачиваться - сначала я увидел профиль, потом лицо, а тело, между тем, оставалось неподвижным, будто у куклы вывернули голову, но в следующую секунду я понял, что все не так, все наоборот: это раньше у человека голова была вывернута, а теперь встала на место, он ведь не спиной ко мне стоял, вот его ноги, а вот чуть распахнулся саван, стала видна впалая грудь и алый рубец там, где сердце.

Валера.

Почему-то мелькнула мысль о том, что теперь появится и следователь Бородулин - в машине или пешком, с оружием или без, но как теперь без следователя?

Валера поднял руку, затем вторую, теперь я видел не только его взгляд, но и глаза, смотревшие без всякого выражения - два колодца, откуда можно было ведрами черпать черноту и выливать на дорогу.

Я шагнул - это был шаг навстречу смерти. Валера поманил меня пальцем, а второй рукой сделал приглашающий жест: встань, мол, рядом, места хватит на двоих, а может, и для третьего - для третьей - тоже окажется достаточно.

Ноги передвигались сами, они мне не подчинялись, я не ощущал их - будто паралич, когда не чувствуешь тела, оно сохранило подвижность, продолжает жить, но без тебя. Что бы ты ни думал, чего бы ни хотел, телу твоему все равно, и если я немедленно, сию же минуту не стану здоров, если не заставлю хотя бы кончики пальцев на руках и ногах подчиняться моей воле, то все сейчас и закончится - все вообще, и даже на том свете ничего не будет.

"Стой!" - сказал я себе и продолжал идти, причем каждый следующий шаг делал быстрее предыдущего. Валера стоял и смотрел, руки он раскинул в стороны и стал похож на огородное пугало.

"Стой!" - кричал я то ли про себя, то ли вслух. Мне показалось, что я ощутил кончики пальцев на правой ноге, на прошлой неделе я слишком сильно подрезал ноготь на большом пальце, мне было не то чтобы больно, но не очень удобно наступить на него, и сейчас я опять ощутил это неудобство.

Валера понял, что со мной происходит, и улыбнулся. Или мне показалось, что это была улыбка?

Я не мог остановиться. Не было сил. Алина, - подумал я, - помоги, иначе я уйду, войду в черное ничто, растворюсь, как сахар в чае, я не хочу, помоги, ты же рядом, почему...

В двух шагах от Валеры я протянул вперед руку, и ладони наши соприкоснулись. Я протянул руку? Нет, я делал все, что мог, чтобы не коснуться холодной руки трупа, даже на расстоянии десяти метров я ощущал исходивший от него холод, мертвящий мороз, от которого все застыло в душе. Я не протягивал руки, она сама сделала это движение, и я понял, что становлюсь таким же зомби, я мог думать о чем угодно, а тело поступало так, как требовала заложенная в него программа. Кем? Когда?

"...всего лишь клон". Кто сказал это? Что означала эта фраза?

Не хочу! - кричал я и чувствовал, как моя ладонь примерзает к ладони Валеры, будто два железных бруска, соединившихся при лютом антарктическом холоде. Если бы наши ладони действительно были металлическими, между ними сейчас потек бы ток, как возникает электричество в биметаллической пластинке или в термопаре.

Я физически ощутил, как горячие электроны из моей теплой пока еще ладони перетекают в холодное пространство стоявшего передо мной тела. Я физически ощутил, как они преодолевают границу, проникают между чужими атомами, сталкиваются с чужими молекулами, я сам стал одним из электронов, я летел, будто легкий самолет, между разноцветных шариков - когда какой-нибудь шарик оказывался прямо передо мной, я легко огибал препятствие, почему-то непременно справа, и возвращался на курс, будто точно знал, куда мне нужно попасть.

"...Клон". Это было слово из недавнего сна. Слово было ключом, паролем, открывающим смысл. Реальный смысл или виртуальный, придуманный, ничего не значащий?

Мне было интересно смотреть вокруг, не понимая, и интересно понимать, не ощущая собственных мыслей. Будто я это был и не я в то же время. Тело было не моим давно, но теперь не моими стали и мысли, и ощущения. Они существовали сами по себе, хаотически соединялись друг с другом, я же был сторонним наблюдателем.

Может, это и есть смерть? Может, когда умираешь на самом деле, нет никакого тоннеля и света в его конце? Тоннель и свет видишь, когда еще не умер и можешь вернуться, а если жизнь уходит окончательно, то видишь самую структуру пространства, и все чувства какое-то время существуют раздельно, зрение само по себе, слух независимо от зрения, а запахи исчезают первыми, потому что это вторичное ощущение, не из самых важных для восприятия реальности?

И обидно, что совершенно ничего не можешь сделать. Все происходит само по себе, согласно законам природы - той ли природы, что осталась в подмосковном лесу, или этой, где жизнь растворяется в прозрачном воздухе на краю крутого обрыва...

И здесь не будет Алины.

Мысль об Алине возникла в отдалении от меня, точнее, от той математической точки в пространстве, которую все еще можно было называть моим именем. Мысль об Алине подумалась, и в пространстве возникла еще одна математическая точка, а между ними пролегла линия. Какое-то мгновение линия провисала и была похожа на электрический провод, а потом чья-то мысль натянула ее с такой силой, что линия зазвенела, на самом деле это звенела мысль, звон усиливался и очень быстро поглотил все, что было вокруг, - пространство, время, материю, дух, прошлое, будущее, галактики с черными дырами, мысли о вечном и суетном, и я, и ты, и он, и все, и еще те, кого еще не было, и кто уже ушел, и еще мгновение, возникающее и исчезающее в себе-следующем...

Вселенная стала звоном - странная Вселенная, сутью которой был звук, чистый и единственный. Звук был хаосом, из которого Бог-отец когда-то сотворил все сущее. И сущее это тоже стало всего лишь звуком - разве можно сотворить из звука свет, даже если обладаешь всемогуществом и способен творить по собственному разумению? Из звука творится только другой звук - выше или ниже, сильнее или слабее, вот так, и теперь звук уже не просто хаос, это слово, произнесенное Творцом. Что он сказал? Каким было Слово, сотворившее мир?

Да будет свет.

Из звука? Нет, это было другое Слово, оно звучало отчетливо, но в мире не существовало никого и ничего, что могло это слово услышать, и значит, слово звучало всуе, как некстати произнесенное имя Бога.

"Клон". И еще - "Любовь".

А потом звуки разделились.

А... л... и еще: и... вот: н... и опять: а...

Теперь сначала, и опять, и снова...

Алина.

Бога звали Тобой? Тебя звали Богом? Ты была хаосом? Хаосом был я. Мы были вместе.

Вот. Мы были вместе. Мы и сейчас вместе. Иди сюда. Мне не нужно идти, я здесь. Нет слова "ты", нет слова "я". Мы. Мы - это я и ты. То, что мы на самом деле.

Звук смолк, и только сейчас, когда он перестал заполнять собой Вселенную, я увидел, ощутил, как она удивительно прекрасна. Я увидел ее всю и одновременно, я понимал, что это невозможно, и наверняка мне это лишь кажется, но сам факт, что мне может что-то казаться, вызывал восторг, который я не смог бы описать словами, потому что даже подуманное слово - это подуманный звук, а звук для меня сейчас был прошедшим и не нужным хаосом, я увидел Вселенную от конца до края, но мысль не могла успеть, скорость мысли была ограничена, как ни странно, и, должно быть, это стало причиной того, что Вселенная раздулась до своих истинных размеров, и мы стали тем, кем должны были стать.

Мы вернулись в себя. Мы обнимали себя и любили себя, и понимали себя, и облаком летели над планетой, планета была Землей, и мы выбирали место на ней, где жить, и нам хотелось жить везде - в деревушке в Швейцарских Альпах и в большом городе в Австрии, и в глубине реки, что зовется Влтавой, и в лесу на границе Словакии и Украины, и еще здесь, и здесь тоже... И вот она, дорога в подмосковном Шереметьево, дорога из ниоткуда в никуда, от одного куста до другого, и посреди дороги стоит человек, который враг нам и который - наша часть, часть нашего клона. Он мертв, но без нас ему не уйти. Он ждет нас. Валера. Он протянул руку, и мы протянули руки ему, но сейчас мы вместе, сейчас мы способны...

Я отпрянул от Валеры, руки заложил за спину и сделал шаг назад. В пустом взгляде - мне так показалось - мелькнуло разочарование, губы Валеры скривились, а может, мне и это только почудилось. Единственное, что было несомненно - холод, исходивший от тела, успел проморозить камешки на грунтовке и куст, на котором висели маленькие хрупкие сосульки: длинная ветка, прогнувшаяся от тяжести налипшего на нее льда, с сухим треском обломилась, и этот звук, похожий на звук пистолетного выстрела, привел меня в чувство.

Я обернулся. Я стояла рядом.

- Все, - сказала я, и я повторил: - Все. - И добавил: - Теперь мы справимся. - Конечно, - сказала я. - Я люблю себя.

И это не было оговоркой. Это могло быть только так, и как же хорошо, что мы это, наконец, поняли. Мы любили себя, и это была единственно сущая любовь на свете.

Мы обняли себя, и Валера устремил на нас пустой взгляд.

Мы повернулись и пошли к повороту дороги. Там мы еще раньше заметили узкую тропинку между кустами. Похоже, тропинка вела в сторону взлетного поля, куда с ревом опускался огромный "Боинг". Самолет скрылся за деревьями, и звук стал приглушенным, удалился, смешался с другими звуками теплого дня ранней осени - где-то прозвучал автомобильный гудок, а где-то заржала лошадь, и кто-то не так далеко насвистывал песенку, а с дерева с шумом взлетела большая птица и, сделав над нами круг (наверное, научилась этой привычке у самолетов), скрылась за деревьями.

Мы шли, держась за руки, и сзади неслышно шел Валера, пытаясь просверлить в нас дырки своим взглядом. Взгляд был пустым, это очень неприятно, когда пустота настигает, кажется, что исчезает воздух, его место занимает вакуум, на него невозможно опереться, и молекулы из атмосферы стремятся эту пустоту заполнить, а она сопротивляется, как только способна сопротивляться пустота.

Мы не оглядывались. Мы свернули с дороги на тропинку, здесь невозможно было идти рядом друг с другом, и я пошел впереди, а я сзади, так приятно было видеть твой стриженый затылок, так возбуждающе замечательно, что я затылком ощущал твой взгляд, и токи текли по этому взгляду, как по воздушному каналу, это был канал, наполненный не только молекулами воздуха, но и всеми чувствами, какие были во мне, и во мне тоже.

Валера дошел до тропинки и не стал идти дальше. Стоял на дороге и смотрел нам вслед, а вокруг него умирал кустарник. Мы слышали, как от мороза ломались ветки и как умирала живность, не успевшая уползти, убежать или улететь.

Мы ускорили шаги, кустарник кончился, кончилась и тропинка, вокруг был лес, высокие деревья, сухая земля, здесь пахло теплым летним взваром - смесью листвы, хвои, грибов, к которой примешивался едва уловимый запах машинного масла, бензина и еще какой-то гадости, совершенно не нужной, но так же совершенно обязательной вблизи от любого технического сооружения, будто то маленький свечной заводик или огромный международный аэропорт, где только что совершил посадку "Боинг" компании Эль-Аль, прибывший рейсом YL826 из Тель-Авива.

В том самолете прилетели два человека, которых не было в списке пассажиров.


Глава девятнадцатая


Они плотно перекусили вареной курицей и салатами и выпили по чашечке кофе. Когда стюард провез по салону металлический шкаф с товарами из магазина "Дьюти фри", они благоразумно отвернулись, потому что покупать ничего не собирались, да и не смогли бы ничего купить, не имея денег.

Они сидели в двадцать седьмом ряду у окна, слева кресло пустовало, да и вообще в этот рейс на Москву самолет ушел полупустым. Сидя в кресле у окна и рассеянно глядя на проплывавшие внизу грязно-серые грозовые тучи, похожие на старое драное одеяло, из которого во все стороны торчали бесформенные клочья, мужчина пытался вспомнить, как он попал в самолет, летевший из Израиля в Россию, если, насколько он сам себя понимал, в Тель-Авиве ему никогда прежде быть не доводилось. Ответа на этот вопрос не было в его памяти. Память у него вообще оказалась дырявой, помнил он только то, что было совершенно необходимо - скажем, если стюардесса попросит заполнить декларацию, нужно покачать головой и дать девушке понять: он израильский гражданин и потому не обязан подписывать бумаги при полете в Россию. И еще он помнил: если в голове послышится тихий голос, нужно быстро достать из портфеля лист бумаги и записать каждое слово, которое ему будет надиктовано. О существовании портфеля он помнил тоже, хотя и не представлял, откуда взялся у него портфель - вроде бы раньше он не любил таскать с собой эту тяжесть, начинает болеть плечо, лучше рюкзак, а еще лучше ходить налегке, что он, собственно, всегда и делал - правда, не мог сам себе объяснить, что конкретно означало в данном случае "всегда".

Он покосился на спутницу, сидевшую рядом и не предпринимавшую попыток вступить в диалог. В самолет они вошли вместе - это он тоже помнил, и сели рядом, потому что... Было у них нечто общее, ради чего они существовали и почему не могли расстаться, даже если бы он этого сильно захотел. Он не хотел расставаться с этой женщиной, она была нужна ему, хотя он и не представлял себе - зачем.

Он открыл рот, чтобы спросить у спутницы, что, собственно, между ними общего, но из горла вырвался лишь хрип, привлекший внимание старушки, сидевшей в кресле впереди него. Хрип ей не понравился, она обернулась и посмотрела на него между спинками кресел, он видел только один ее глаз, и в глазу этом читалось участливое недоумение. Он покачал головой, улыбнулся, и старуха отстала, вернулась к разговору со своим соседом, которого он не видел, но слышал прекрасно - голос был сварливым и тонким, будто женским.

Соседка, с которой он летел в Москву, то ли почувствовала, что он хочет к ней обратиться, то ли сама захотела спросить его о чем-то важном, - она положила ладонь на его руку, лежавшую на подлокотнике, и сильно надавила пальцами, оставив на коже белые следы. Тогда он понял, что вопросы излишни, потому что он и эта женщина, эта женщина и он, они оба вместе - просто имена, существа со своей жизненной задачей, и все хорошо, все правильно, а если бы в этом самолете вдруг не оказалось свободных мест, они бы все равно на нем полетели - хоть стоя, хоть лежа в проходе, - и никто не сказал бы им ни слова.

Он пошарил по карманам пиджака, тронул кармашек рубашки, нашел, наконец, то, что искал, и вытащил сложенный вчетверо листок бумаги. Чтобы развернуть, нужны были обе руки, но левая лежала на подлокотнике, и ладонь спутницы лежала сверху, он осторожно попытался высвободиться, а женщина не понимала, чего он хочет, и он попробовал ей сказать, но из горла опять вырвался лишь тихий хрип, потому что слов у него на самом деле не было, и это его совершенно не беспокоило. Он выдернул руку, отчего женщина обиженно отвернулась, прикрыв ладонью глаза, и развернул бумагу, на которой его же почерком оказалось написано: "Что делается - делается. Что не делается - делается тоже, потому что отсутствие не есть пустота, а есть лишь оборотная сторона действия".

И чуть ниже - короткая строчка: "Адам и Ева. Клоны единой души. Души-любви. Клоны. Прийти в мир раздельно. Найти друг друга - себя. Процесс, редкий, как столкновение с астероидом. Орфей и Эвридика. Айно и Кербела. Кто еще? Мы".

Что означала эта фраза, и когда он написал ее? Должен ли он понять скрытый смысл или смысла в этих словах не было никакого - не только скрытого, но и очевидного?

Он протянул листок женщине, чтобы она прочитала тоже, но соседка сидела, прикрыв глаза руками, будто отгородилась от мира и думала о чем-то своем - точнее, о чем-то, связанном с ними обоими, потому что иных мыслей у нее и быть не могло. Он дотронулся до ее локтя, погладил холодную сухую кожу, и по телу будто пробежал ток, электрон за электроном, он чувствовал, как заряженные частички перепрыгивали с ее руки на его ладонь, будто иголками покалывало. Женщина опустила руки на подлокотники, медленно повернула голову, и он погрузился в ее взгляд, как это уже бывало не раз в последние часы, он вошел в ее взгляд и затворил за собой двери мира. Он показал ей надпись на листке, и они прочли вместе, и он ощутил ее мысль, как свою, и сразу понял, что это и была его собственная мысль, отраженная от женского сознания и потому будто поменявшая заряд.

"Не нужно ничего делать, - подумали они вместе, - потому что все, что нужно, будет сделано само. Мы же не думаем о том, как дышать и как заставлять сердце биться. Значит, и о том, как поступить, тоже не нужно думать: поступки совершаются сами, как дыхание. Так в свое время жили Адам с Евой - и были изгнаны из Рая. Так жили Орфей с Эвридикой, и Аид разделил их. Что ждет нас? Что ждет мир?".

Разве он не знал этого? Знал, но, видимо, забыл, а теперь ему напомнили, и он больше этого не забудет.

Он вышел из взгляда женщины так же легко, как вошел, и опять притворил дверь в мир - на этот раз с внешней стороны.

Соседка улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ. Он раскрыл было рот, чтобы сказать, как ей идет улыбка, но вовремя подумал о старухе, которая непременно опять обернется на его хрип. Тогда он ничего говорить не стал, а только подумал о том, как ей идет ее улыбка, и как ей идет ее платье, и какие у нее руки, будто две большие птицы. Сравнение, впрочем, показалось ему не то чтобы банальным, но не своим, то ли слышанным, то ли читанным, то ли существовавшим всегда, как всегда существовало солнце за иллюминатором - самолет начал разворот, и лучи брызнули в салон подобно каплям расплавленного металла, яркие, слепящие, жаркие и в то же время холодные, потому что жар был снаружи, а холод внутри: смотреть на солнечный свет было жарко, а ощущать - прохладно.

Ей был приятен его комплимент, она потянулась к нему и приникла щекой к его щеке, он вдохнул запах ее волос и запах ее тела, и запах ее мыслей, и еще какой-то запах проник в его ноздри, пряный и немного терпкий, он знал, что этот запах не мог ей принадлежать, но знал также, что это был ее запах, и его тоже, если бы он мог ощутить собственные запахи.

Ему было приятно ее прикосновение, они так и сидели щека к щеке, чувствовали вместе, думали вместе, мысли совпадали с ощущениями, ощущения перерождались в мысли, и больше им ничего не было нужно в этом мире. Во всяком случае, пока.

Самолет завершил поворот, и солнце ушло из иллюминатора, а тучи приблизились, оказалось, что в них множество дыр, и на самом деле не тучи это, а облака, тучи же остались далеко позади. Мимо кресел прошла стюардесса и что-то им сказала, но они не слышали, девушка наклонилась над ними и показала, что нужно пристегнуть ремни. Скоро посадка, пристегнитесь, пожалуйста.

Он пристегнул ее, она пристегнула его, он взял ее руку в свою, она взяла его руку, и они оказались пристегнуты друг к другу, а не только к креслам. Теперь им ничего не было страшно - вместе они непременно выживут, даже если эта металлическая махина грохнется о землю и развалится на части, среди которых будут и их тела. Тела найдут и похоронят, а может, не найдут, но это не будет иметь значения, потому что они останутся такими, какими были всегда.

Мысль о возможной катастрофе промелькнула и растаяла, а других мыслей не было, и хорошо, не нужно никаких мыслей, а самолет уже тяжело опустил брюхо, и колеса помчали его по трясучему бетону, за иллюминаторами бодро бежал лес, и им обоим показалось, что они увидели самих себя, стоявших на тропинке между кустов и смотревших вслед самолету.

Когда подали трап, они вышли последними. Пассажиры поднимались в автобус, который должен был доставить их к зданию аэровокзала, но им там делать было нечего, и он пошел в сторону взлетной полосы, откуда только что прикатил их "Боинг", а она шла за ним, глядя в его затылок и ничего больше не видя.

Стюардесса что-то крикнула, а потом сказала несколько слов подошедшему человеку в форме. Тот припустил за нарушителями, догнал и сказал сердито:

- Туда нельзя! Пожалуйста, в автобус! Вы меня слышите?

Они его не слышали, и человек в форме рассердился окончательно, он был при исполнении и требовал, чтобы ему беспрекословно подчинялись. Он догнал женщину, шедшую за мужчиной, как ведомый истребитель за ведущим, и хотел дотронуться до ее плеча, но отдернул руку, потому что ощутил холод. Был теплый день ранней осени, с утра парило, и он даже вспотел, но сейчас пот мгновенно застыл. Служащий остановился в недоумении, а нарушители тем временем уходили в сторону леса. Конечно, далеко они бы все равно не ушли, лес был отделен от территории аэропорта местами забором, местами - колючей проволокой, а кое-где - естественными препятствиями вроде глубокой и наполненной водой ямы, оставшейся после того, как зимой здесь загорелся и взорвался вездеход начальника аэродромных служб: об этом не любили вспоминать, говорили, что Марат Горин сошел с ума из-за любви к киноактрисе и потому наложил на себя руки, пытаясь на вездеходе проломить существовавшее тогда на этом месте бетонное ограждение. На самом деле причина была иной, и знали о ней немногие, допущенные соответствующими органами, но, как бы то ни было, трехметровая яма, оставшаяся на месте взрыва, охраняла аэропорт от посторонних даже лучше, чем стоявший прежде забор. Через забор можно было перемахнуть при большом желании и умении, а яму не перепрыгнешь, пускаться же по ней вплавь не решался никто.

Мужчина и женщина, тем не менее, направлялись именно к этой яме, а охранник стоял, бессильно опустив руки, и пытался понять, что с ним произошло, откуда взялся ледяной порыв ветра, даже не ледяной, к ледяным порывам он привык, зимой на летном поле порой трудно было раскрыть глаза, казалось, что зрачки лопнут на морозе, как стекляшки, а то, что коснулось его сейчас, было чем-то за гранью ощущений - не холод, не мороз, а полное отсутствие понятия о тепле, о температуре, о движении молекул. Так, во всяком случае, чувствовал работник охранной службы аэропорта Андрей Карпин, глядя вслед удалявшимся пассажирам. Мыслей не было - какие могут быть мысли, если все смерзлось и застыло?

Мужчина и женщина бодро дошли до ямы и на глазах Карпина перепрыгнули ее, не приложив к тому - по крайней мере, так казалось издалека - никаких видимых усилий. На той стороне ямы росли огромные кусты крапивы, и это была еще одна из причин, по которой служба охраны до сих не потратила ни рубля, чтобы яму засыпать, а забор восстановить. Мужчина вошел в крапиву, будто в теплую воду летнего моря, погрузился по колено, потрогал листья руками, обернулся к спутнице и сказал что-то, чего Карпин, конечно, не расслышал. До него долетели странные звуки, напоминавшие женский смех, и Карпин попытался повернуться и убежать, потому что смотреть было не то чтобы страшно, но невыносимо, как невыносимо бывает смотреть на полуденное солнце, но ведь смотришь иногда, какая-то сила притягивает, но то - жар и ощущение прилива жизненных сил, а здесь Карпина притягивал к себе холод смерти.

Мужчина выбрался из куста и женщину вывел, и там, на опушке, где росли несколько кривых березок, они обнялись, да так и стояли несколько долгих минут. Карпин тоже стоял, как приклеенный, а потом будто лопнула нить, притягивавшая его взгляд к этой парочке, ударила по глазам, и от резкой боли он мгновенно пришел в себя, зашипел, крепко выругался, припомнив все слова, какие были сообразны ситуации, и сразу припомнил и холод, и ощущение свои поганые, которые лучше бы забыть до конца жизни. Он прикрыл глаза обеими руками, потому что слезы лились в два ручья, и он ничего с этим не мог поделать, а когда несколько минут спустя Карпин все-таки смог вновь увидеть окружавший его мир, то никаких посторонних объектов или нарушителей в поле зрения не оказалось. Видимо, ушли в лес. А может, их и вовсе не было, и лучше бы, чтобы их не было вовсе, но Карпин помнил свои ощущения, а стриженный затылок мужчины теперь наверняка запомнится ему до конца дней.

Он постоял минуту, соображая, что делать дальше, решил, что лучше уйти от греха подальше, и, повернувшись спиной к яме, медленно побрел в сторону аэровокзала мимо отведенного на стоянку израильского "Боинга", к которому подъехала машина техобслуживания.

- Михалыч! - крикнул издалека один из техников, имени которого Карпин, переполненный другими мыслями, не мог вспомнить. - Ты что такой замороженный?

Карпин поразился точности этого наблюдения, хотел ответить, но губы, похоже, действительно примерзли друг к другу, и он только промычал что-то, проходя мимо.

Дойдя через четверть часа до комнаты дежурного, он, однако, нашел в себе достаточно сил, чтобы по всей форме доложить об обнаруженном, но не пресеченном нарушении, после чего и был отправлен домой с наставлением день-другой полежать в постели, прикладывая к голове холодный компресс.

- Показалось тебе, - сочувственно сказал Карпину руководитель смены. - Вот смотри, список пассажиров того "Боинга" израильского: все прошли паспортный контроль, все получили багаж вовремя, никто не пропал.

Карпин кивнул и одновременно пожал плечами. Если бы он не был разбит, как упавшая на пол фарфоровая чашка, то непременно провел бы собственное расследование - отправился бы на уазике по внешнему периметру к той части дороги, что проходила через лес, и там поискал бы если не живых нарушителей, то их следы - должны же остаться пожухлые от холода листья, а в кусте крапивы мороз должен был выжечь тропу, по которой мужчина провел свою женщину... куда? Понятно куда - они так торопились на тот свет, и, должно быть, с этим израильским "Боингом" что-то случится в обратном рейсе, не зря с борта его сошли мертвецы, которых там не было вовсе. Значит, будут: мужчина и женщина, а может, еще сотня пассажиров, если самолет упадет.

Карпин хотел сказать об этом начальнику смены, но понял, что тогда его отправят отдыхать не на день-другой, а на всю оставшуюся жизнь. Если бы он знал еврейский язык или, на худой конец, английский, то, может, подвалил бы к одной из стюардесс - они-то, если ему все не привиделось, могли запомнить мужчину в серой рубашке и джинсах и женщину в цветастом платье. И мороз - неужели никто из этих длинноногих смуглых красавиц не ощутил мертвящего холода, когда приносили этой паре обед или воду?

Посидев в своем закутке и окончательно лишившись всякого представления о реальности, он побрел по коридору к служебному выходу на автостоянку, и по дороге до его слуха доносились обрывки разговоров, показавшиеся ему насмешкой над его, Карпина, несчастьем. Говорили о мужике, которого убили утром и который воскрес, отправился в Шереметьево и здесь то ли убил, то ли свел с ума следователя милиции, а потом... Что было потом, Карпин не услышал, подошел его автобус, и он втиснулся в переполненный салон.

- Вам плохо? - участливо спросили его, и кто-то уступил место. Карпин упал на сиденье и мгновенно заснул.

Между тем мужчина и женщина, сошедшие с рейса YL826, вышли на грунтовую дорогу, проходившую через лес, и остановились, поджидая людей, шедших им навстречу, но еще скрытых за поворотом. Мужчина положил руку на талию женщины, а она тихо улыбнулась своим мыслям. Мысли, впрочем, были просты, как алфавит, и не интересны, как телефонная книга.


Глава двадцатая


А ведь я тоже видела тебя во сне и сразу поняла, что ты - мое счастье. Мне тогда было очень плохо, ты не поймешь, мужчина не может понять, как это бывает, когда кажется, что в мире нет ни одного порядочного человека, нет, не кажется, а на самом деле - порядочных нет, одни скоты, и каждый смотрит на тебя, как на телку, о тебе так и говорят: "Классная телка пошла". Нет, обо мне так не говорили, в том-то и дело, понимаешь? Классной телкой называли мою подружку Марину, а обо мне говорили совсем другое, вспоминать не хочется: недотрога, даже целовать себя не позволяет, ей, понимаете, чувство нужно, вот тебе чувство, мало тебе, да, вот еще, и разве это не чувство, чувство - это когда чувствуешь, верно, да, да, но что ж делать, если чувствовала я только глухую ненависть к тем, кто пытался меня целовать и чуть что - лезть потными ладонями под юбку и прижиматься к груди, я специально надевала длинные платья без декольте, это еще больше раздражало, и что я могла поделать?

По ночам я плакала, потому что хотела того же, чего хотели - и получали - мои подруги, понимала, что я тоже могу получить не меньше, не уродина, в конце концов, но я не могла, я ждала - нет, не принца, в девятнадцать принца уже не ждут, даже виконта не ждут, а хотя бы такого парня, чтобы приятно было пойти с ним рядом и говорить ни о чем или просто молчать и думать вместе. Почему-то это представлялось мне самым главным в отношениях: думать вместе об одном, чтобы, когда смотришь в глаза, сразу было понятно - конечно, да, ты прав, и ты права, все так и есть... А попадались мне какие-то не то чтобы ущербные, нет, ущербные как раз попадались Марине, и ей они нравились, ей с ними было хорошо, я видела, на самом деле хорошо, хотя я и не понимала ни слова из их разговоров и не представляла, как можно лечь с парнем в постель на второй вечер после знакомства, а иногда и на первый, как тогда на вечеринке у Лизы, где на Марину положил глаз известный всему городу вратарь местной футбольной команды.

Город-то был... Большая деревня. Полтораста километров от Москвы, а впечатление такое, будто глухая Сибирь. В некоторых кварталах дома стояли с времен Очакова и покоренья Крыма - деревянные, с резными наличниками, с фикусами на подоконниках, по дворам бегали свинки, милые такие, если, конечно, смотреть с улицы и не пытаться взять это чудо в руки.

Какая была тоска... Мама работала в бухгалтерии горсовета, а папа в стройконторе, проверял чертежи перед тем, как их передавали прорабам. Я очень им гордилась - это был единственный мужчина, которым я действительно гордилась в своей жизни. Ведь если бы отец хоть раз ошибся, если бы в чертеже оказалась не та линия или не та марка стройматериала, здание непременно обвалилось бы. Разве проектировщики могут учесть все и ни разу не ошибиться? У меня был суровый отец, я им гордилась, но и тихо ненавидела тоже, потому что лет с девяти он перестал поднимать меня на руки и больше не целовал на ночь, стал говорить со мной, как с чужой, а мне нужно было совсем другое, я и сама толком не знала, что именно, но совсем не то, что я получала от папы. Я мечтала вырасти и поговорить с ним по душам, потому что с ребенком он говорить по душам не мог, у ребенка и взрослого души устроены по-разному, между ними нет точек соприкосновения.

Умер папа, когда мне было восемнадцать, летом, я окончила школу и собиралась поехать в Москву, чтобы поступать в торгово-экономический - не потому, что мне так уж нравилась экономическая цифирь, но мама объяснила, что это очень приличная специальность, и, когда я вернусь, меня легко будет устроить к ней в бухгалтерию, и будем мы работать вместе, разве это не замечательно? Я думала, что это ужасно, но вслух не говорила, потому что всякий раз, когда у нас с мамой возникало несогласие во мнениях, ей становилось плохо, спорить с мамой было невозможно, она просто не понимала, как родная дочь может иметь мнение, отличное от родительского.

Я повторяла математику, документы уже были готовы и лежали в отдельной папке, а папка - в моем старом школьном портфеле. Папа планировал ехать в Москву со мной, а остановиться мы собирались у старой маминой подруги, которую она не видела много лет. Мне казалось, что тетя Зина не горела желанием принимать у себя мало знакомых провинциалов, и оттого ощущала себя вдвойне неприкаянной, а отец радовался, что его дочь наконец-то увидит столицу - так получилось, что, живя в полутораста километрах от Москвы, я ни разу там не была, все были много раз, а я нет, но мне даже и не хотелось, совершенно не хотелось, потому что я понимала: люди в Москве еще хуже, чем в нашем городке. Наши-то почему такие? Потому, что к Москве близко, хочется походить на столичных, и если сравнивать, то наши хотя бы естественнее - и в отношении к девушкам тоже.

Папа взял на работе отпуск и умер, возвращаясь домой, - странно умер и страшно, я потом ходила на угол Мичуринской и Дальней, где он упал, стояла на тот самом месте, пыталась представить, как все было. Он шел быстро и нес портфель, в котором лежали зарплата и отпускные, этой суммы нам должно было хватить в Москве на первое время. Подошел к углу и хотел перейти на другую сторону, а в это время со стороны Дальней на перекресток вылетел самосвал. Возможно, водитель превысил скорость, а возможно, нет - милиция, по-моему, так и не удосужилась ответить на этот вопрос, потому что какие могли быть к неизвестному водителю претензии? Он никого не задавил, он даже левый поворот совершил в положенном месте и тогда, когда на перекрестке не было другого транспорта, движению которого он мог бы создать опасные помехи. Он просто взревел, повернул налево и промчался мимо папы, который как раз подошел к кромке тротуара. От неожиданности у папы случился шок, перешедший в сердечный приступ, а приступ - в обширный инфаркт, а от инфаркта люди запросто умирают, и папа не стал исключением. В сорок семь лет. Когда приехала "скорая", папу уже нельзя было спасти. Поздно. Конечно, поздно. "Скорую" дожидались сорок пять минут, и сорок пять минут папа лежал без помощи - его только перетащили к стене дома, привалили к ней спиной, чего, кажется, нельзя было делать, и ждали, обсуждая промеж собой, что ж это такое делается с людьми. Какого-то грузовика пугаются, будто вражеской ракеты.

Так мы с мамой вдвоем и остались. В Москву я не поехала, поступила в местный техникум - подумаешь, чтобы стать бухгалтером, не нужно оканчивать столичных институтов, мама вообще получила только среднее образование, в войну ей было не до университетов.

Ты приснился мне в ту ночь, когда наша группа устроила вечеринку по поводу начала зимних каникул. Гуляли у Марины, и я, как обычно, сидела в своем любимом кресле - у подруги было старое кожаное кресло, которое когда-то было красным, а теперь обтрепалось настолько, что от кожи остались лоскуты, а цвет можно было угадать лишь при большой фантазии. Я сидела в кресле, листала модный журнал, который Марина по знакомству приобрела у киоскера Фомича, и думала о своем. Кто-то подваливал ко мне время от времени с предложениями потанцевать и пообжиматься, но я только головой качала, потому что танцевать не хотелось, а обжиматься с нашими парнями я стала бы только под дулом пистолета. Не то чтобы я чувствовала себя в чем-то другой, а компанию - недостойной, все было гораздо сложнее, и понимать это я стала позже, когда мы с мамой все-таки переехали в Москву. Того, что со мной происходило, я не понимала и не парней ругала, они вели себя так, как вели бы себя в подобной ситуации почти все, может быть, за редким исключением. А у меня внутри все сопротивлялось и все жаждало именно того, чему я изо всех сил противилась. Что такое гамлетовские проблемы по сравнению с этими, когда хочется чего-то и чего-то не хочется, когда мир видится ясным до полной прозрачности и в то же время непредставимым и чужим до такой степени, что хочется забиться в собственную раковину, закрыть створки и сквозь узкую щель наблюдать за тем, что происходит снаружи. И одновременно хочется быть снаружи и весело жить, чтобы не было потом жалко неиспользованных возможностей и больно за то, что молодость пролетела, а я не испытала и сотой доли того, что предоставляла судьба - ведь даже в самом диком захолустье судьба на самом деле способна предоставить любому столько возможностей, сколько он сумеет себе вообразить и, главное, понять, что возможность уже предоставлена и нельзя ее упускать, судьба не простит.

И тогда ты ведешь себя, как буриданов осел, метавшийся меж двух стогов сена, да так и умерший от голода. Я не могу тебе объяснить, Венечка, ты сам попытайся понять, ты же меня понимаешь, конечно, Алина, я понимаю даже больше, чем ты можешь сказать мыслью, я вижу, как ты сидишь в углу большой и очень неуютной комнаты, вся в себе, вся в отсутствии, Марина подошла ко мне и сказала сердито: "Линка, имей совесть, Зорик из-за тебя сейчас бузить начнет, потанцуй с ним, он тебе что, противен?" "Нет", - сказала ты, но танцевать не пошла и не могла пойти, потому что Зорик почему-то представился тебе вдруг в черном камзоле и при шляпе с пером - точь-в-точь как отрицательный персонаж в одном французском костюмном фильме из жизни времен короля Людовика Шестнадцатого.

Неприятный был тип, и, когда положительный герой заколол его в конце фильма, я с удовольствием вздохнула, почувствовав, что не зря потратила свой рубль. Танцевать с таким? Лучше уйти домой, но я знала, что так просто мне уйти не дадут, ребята уже выпили, кто-нибудь непременно подрядится меня проводить, и хорошо, если один, хуже, если вдвоем, тогда они непременно по дороге переругаются, воображая, будто мне невыразимо приятно, когда парни ссорятся или даже дерутся из-за девушки, тем более, что на самом-то деле им до девушки и дела нет, просто кровь кипит, и нужно показать свою удаль, свой мужской темперамент. Пусть даже передо мной, кого они за глаза называли "дурой-недотрогой", я это знала, слышала, хотя говорили обо мне, конечно, не в моем присутствии, но я все равно знала, такие вещи ощущаются, а не слушаются, я не могу тебе этого объяснить... и не надо мне этого объяснять, я все понимаю и даже то, что в тот вечер тебе так и не удалось уйти домой по-английски... да, Зорик все-таки пошел со мной и, конечно, дал волю рукам, когда мы дошли до нашего парадного, а я сказала ему: в углу, посмотри, что это - совсем, как в "Борисе Годунове", только там, конечно, не мальчики кровавые скрывались, а всего лишь тень от оконного переплета так легла, что казалась тощим человеком, размахивавшим руками-спичками. Зорик отвлекся на мгновение, а я выскользнула и взбежала на наш третий этаж так быстро, будто ставила рекорд - видела однажды по телевизору, как где-то, то ли в Англии, то ли в Штатах устраивали соревнование: кто скорее взбежит по лестнице на верхний этаж небоскреба, так я в тот вечер, вероятно, установила рекорд, правда, небоскреба не было, и рекорд я установила на спринтерской дистанции, Зорик внизу кричал что-то, чего и вспоминать не хочется... и не нужно вспоминать, Алина, я знаю, что он кричал, потому что помню так же, как и ты, какое странное ощущение - извлекать из своей памяти воспоминания, которые мне не принадлежат, то есть, теперь уже принадлежат, конечно, как и то, что помню я, ты, наверно, можешь вспомнить... да, Веня, я вспоминаю и должна сказать, что кое-что мне не нравится, даже совсем не нравится... ну, родная моя, а уж как мне не нравится то, какой ты была в те годы, и то, что ты позволила этому Зорику хотя бы предположить, что он может сделать с тобой то, что ему хотелось... не нужно об этом, Веня, я только рассказываю, как плохо мне было, когда я вошла в квартиру и заперла дверь не только на ключ, но и на обе щеколды. Зорик, конечно, не стал бы ломиться, тем более, зная, что мама дома, но все равно мне обязательно нужно было отгородиться от мира всеми возможными способами.

Да, я понимаю, я и сам иногда так делал - запрешься один в комнате, выключишь свет, забьешься в угол на диване, закроешь глаза, и ты один, кроме тебя ничего не существует в целой Вселенной, посидишь так четверть часа, и кажется, что тебя тоже не существует, а есть некий мировой разум, который временно пользуется твоим телом, чтобы узнать, понять, усвоить... Ты не представляешь, Алина, как в такие минуты хорошо думается, почему не представляю, Веня, это называется медитацией, я много прочитала потом на эту тему, сама пробовала медитировать, но это было потом, когда мы с мамой переехали в Москву, а в ту ночь я заперла двери и бросилась в ванную, она у нас была совмещенная, дом-хрущевка... что ты мне рассказываешь, Алина, у нас был такой же, только ванная была не совмещенная, а располагалась странным образом между кухней и прихожей, и, чтобы попасть в кухню, нужно было пройти через ванную комнату, представляешь?

Конечно, представляю, и помню, как тебя нервировало, что невозможно толком помыться, потому что кому-то непременно нужно пройти на кухню, приходится отгораживаться занавеской, и все равно кажется, будто ты голый у всех на виду, неприятно, а я тогда закрылась в ванной и больше часа сидела в теплой воде. Мама забеспокоилась, она слышала, наверно, как Зорик снизу кричал всякие скабрезности, и, наверно, подумала, что я решила наложить на себя руки. Сначала она тихо постучала в дверь и спросила меня, все ли в порядке. Мне не хотелось отвечать, я была в сомнамбулическом состоянии, ждала, что ты придешь ко мне, хотя и не понимала, конечно, чего именно жду. А мама, не услышав ответа, принялась колотить в дверь изо всех сил, она бы непременно сорвала крючок, если бы я не нашла силы ответить. Не знаю, что я сказала, наверно, какую-то глупость, во всяком случае, мама потом ни за что не хотела повторить мне моих же слов.

Она успокоилась или сделала вид, что поверила. Во всяком случае, стало тихо, и я еще полежала, вода остыла, но я не ощущала холода, и знаешь, как странно - мне захотелось, чтобы стало темно, свет раздражал, не позволял погрузиться в себя, я подумала, и он выключился сам. Нет, Алина, ты встала, протянула руку и нажала на выключатель - да? - а я этого не помню совершенно, ну как же, ты не можешь не помнить, раз это вспомнил я, причем совершенно отчетливо... нет, не помню, наверно, это упало в какой-то закуток памяти, куда мне не было доступа, тебе есть доступ, а мне не было, разве так не случается? Бывает же, что ищешь в своей комнате пропавшую вещь - расческу, допустим, или ластик, - и не можешь отыскать, а потом приходит подруга и сразу обнаруживает то, чего ты не могла найти несколько месяцев...

Да, бывает, и я помню, как погас свет, но полной темноты не было, в воздухе, который стал осязаемым, будто плотный ароматный дым, закружились светло-серые и темно-оранжевые круги и кольца. Скорее всего, они рождались и рассыпались на дне глаз, но казалось, что они плывут в воздухе, сталкиваются, сливаются и разделяются, будто бактерии, и из серых кругов стал формироваться образ, и из темно-оранжевых тоже, из серых - образ мира, который я никогда не видела, а из темно-оранжевых - образ меня самой в этом мире. Представляешь, я видела себя, и это было так интересно, что я совершенно забыла о совсем уже прохладной воде, о маме, внимательно слушавшей тишину за стенкой и готовой в любой момент опять взволноваться и тогда уже ломать дверь, не слушая моих объяснений.

Я не спала, а может, это был такой сон, я даже уверена, что это был сон, а не явь, потому что только во сне человек летает, не задумываясь о том, как это на самом деле возможно. Правда, я не летала, как птица, я просто чувствовала, что стала невесомой, и могла ходить по воздуху, будто по земле. Могла, знала, что могла, и хотела этого, но, видимо, все-таки боялась упасть, потому что так и не поднялась в воздух, а лежала в ванне, не в воде, а над ее поверхностью, лежала и смотрела, и тогда появился ты.

Это было десять лет назад, верно? Да, да, откуда ты знаешь, то есть, конечно, ты знаешь, потому что я это помню. Нет, не поэтому, а потому, что и я видел тебя в тот день, только было это не ночью, а днем, в институте, при всем честном народе, и многие решили, что я не в себе.

Вот странно. Если это было в один день, то почему с такой разницей во времени? Ты вернулась домой около одиннадцати, потом еще час лежала в ванной, значит, была полночь. Веня, ты думаешь, это имеет значение, какие-то часы, важно, что день был тем же, важно, что мы пришли друг к другу, и важно, что почему-то так и не поняли, что уже пришли, что нужно остаться.

Не поняли, потому что не настало время. Рассказывай дальше. Нет, я сам расскажу, как было дальше, а ты слушай - я ведь вижу твоими глазами, но оцениваю своим умом, скажи, если ошибусь.

Тебе казалось, что твое невесомое тело покоится на воздушной подушке над прохладной водой, а в воздухе серые и бордовые кольца и круги ткут узор странной несуществующей страны. Ты в те годы еще не читала "Розу мира" Даниила Андреева? Нет, я и не слышала о такой книге, я вообще тогда мало что читала - то есть, читала-то я много, обожала читать: русскую классику, а еще Ремарка, Хемингуэя, Булгакова.

Даниила Андреева ты не читала и из восточных философов - никого, и потому то, что ты увидела, понять не могла, ты пропускала свои ощущения только через фильтр собственного видения мира, а что формировало твое видение? Сказки в детстве, ты обожала сказки, я знаю, и еще ты любила романтические повести - Стивенсона, Грина, но не про пиратов, а там, где о любви и далеких странах, каких нет на карте: "Алые паруса" перечитывала столько раз, что однажды книжка рассыпалась у тебя в руках, и когда ты собрала все листочки, одного все-таки недосчиталась, ты искала этот лист весь вечер, не нашла, и это стало для тебя потрясением, потому что случилось то, чего быть не могло: закрытая комната, никакого движения воздуха, негде было листу спрятаться от тебя, разве что в другом измерении, и на том листе было... Я сама скажу, что там было: место, где "Секрет", одетый в алое парусное облачение, под тихую музыку подплывает к берегу, на пирсе стоят изумленные люди, они не верят, что мечта может сбыться, и Ассоль в этот момент не верит тоже, все время верила, ждала, а сейчас, когда вот она, цель, вот оно, счастье, она не верит и ждет не того момента, когда на берег сойдет красивый молодой капитан, а когда странный корабль повернет в море или исчезнет на глазах у всего честного народа.

Алиночка, ты, видимо, плохо помнишь Грина, там все иначе... нет, не иначе, Веня, ты помнишь текст, а я помню ощущения. Я чувствовала Ассоль и знала, что в тот момент она не верила в наступившее счастье. Поверила потом, когда капитан Грей взял ее за руку и повел за собой.

Теперь я понимаю... Что ты понимаешь, Веня? Понимаю, почему не получилось тогда, много лет назад. Почему мы увидели друг друга, но не встретились, не узнали, не поняли.

Потому что я не верила? Как Ассоль?

И поэтому тоже. А еще потому, что я тоже не верил, нет, не то чтобы не верил, но не успел поверить, видение было таким мимолетным, воздушным, не мирским, что задело лишь край моей души, а в твоей душе оставило след скорее нематериальный, будто дуновение мирового эфира, ты лежала на волнах этого несуществующего океана, вокруг тебя кружились серые и малиновые пятна, и ты не признала в них лоскуты, обрывки алых парусов... Не признала, конечно, как я могла признать, я очень боялась... ты боялась и пыталась обеими руками ухватиться за края ванны, но краев не было, и ванны не было тоже, и комната исчезла, а круги с кольцами соединились, и ты оказалась в бесконечном поле - вроде бы это было поле цветов, но цветы ты не видела, только ощущала их присутствие, и увидела перед собой лицо мужчины, только лицо, ничего больше, будто изображение в большом зеркале без рамы. Ты сразу поняла...

Да, и это было такое сильное переживание, что небо вспыхнуло, небо было голубым и вдруг стало алым, как те паруса, что привели к берегу "Секрет", и я почувствовала, что стою босыми ногами на раскаленных углях...

Ты побежала, а огонь поднимался по ногам, и ты поразилась тому, что он жжет, не выжигая, и не боль поднимается по ногам с огнем, а острое ощущение вожделения, желания, такое сильное, что оно подняло тебя в воздух, будто движение твое вызвало подъемную силу, и ты взлетела, я взлетел тоже, и мы оказались лицом к лицу высоко в алом небе, огонь полыхал в твоей грудной клетке, ты чувствовала, как пламя поднимается вверх по позвоночному столбу, а когда достигло головы, ты увидела, как земля под нами плавится и становится алым светящимся океаном, мы оба падали туда, в алый огонь, а потом...

Да, Веня, ты прав, потом не было ничего, что я могла бы вспомнить. И ты не увидел этого во мне. Когда я пришла в сознание, то первой мыслью было: не удержала. Единственного моего, любимого, самого лучшего на свете. Испугалась алого пламени и упала, а если бы протянула к тебе руки... Но не протянула, не поверила...

Мы могли быть вместе много лет назад.

Не могли, Алина. Мы не было готовы. И мир, в котором мы живем, не был к этому готов.

Знаешь, что меня мучило, когда я пришла в себя и поняла, что лежу в холодной воде в темноте ванной комнаты, а мама тихо стучит в дверь и спрашивает: "Доченька, с тобой все в порядке?"

Я не спросила твоего имени! Как я узнаю тебя, когда встречу в этом мире? Как я тебя назову, чтобы ты тоже меня узнал и отозвался?

Вода с тихим шелестом вытекала из ванны, и тебе казалось, что, чем ниже становился ее уровень, тем ниже опускалась температура, и странно, что вода не замерзала, странно, что не замерзала ты, и странно, что тебя даже не била дрожь. Все вообще было странно и необъяснимо, и когда ты вылезла из ванны, ощущение холодных плиток под ногами привело тебя в чувство окончательно.

"Все в порядке, мама", - сказала ты, и голос твой звучал так уверенно, что у мамы и тени сомнения не возникло в том, что все с тобой в полном порядке. Все у тебя просто замечательно.

Ты понимала, что стала иной. То, что случилось, изменило твое тело, хотя ты не понимала, в чем это изменение заключалось.

Да, я не знала, но мне нравились новые ощущения. Я легла в постель и заснула, и в состоянии полудремы сказала себе, что сейчас увижу сон, а во сне ты придешь ко мне, только будет это не в алой стране, а наяву, и мы наяву будем вместе, и никто не сможет нам помешать. Это странно - воображать сон, в котором все будет наяву? Но ты не пришел, а может, и пришел, но я совершенно об этом забыла, я плохо запоминаю сны, помню только в первые секунды после пробуждения, а потом все расплывается, растворяется и пропадает из памяти, даже если я повторяю мысленно, чтобы не забыть, все перипетии, все движения, все мысли... Сон ушел, и я не могу вспомнить, был ли ты со мной.

Но тогда получается, что алая страна тебе не приснилась, ведь ты запомнила все, что там происходило... Конечно, об этом я и думала все время - я не забыла ничего, утром следующего дня не помнила сна, но твое лицо могла представить так отчетливо, будто это была цветная фотография на прекрасной матовой бумаге: я лежала в постели и держала твою фотографию обеими руками, поднесла ее близко к глазам и рассматривала родинку на твоей левой щеке, под ухом, вот здесь, вот она, а вот едва заметный шрам над бровью, я уже тогда почему-то знала, что шрам появился у тебя в детстве, тебе было лет шесть или семь, ты играл во дворе с мальчиками, у тебя был большой железный паровоз, совсем как настоящий и такой тяжелый, что ты с трудом удерживал его обеими руками. Ты очень любил эту игрушку, которую тебе подарил дядя, побывавший в Праге... Точно, это был дядя Толя, я его не любил, он был скользкий, как рыба, лощеный и не умел общаться с детьми, он всегда от нас откупался подачками, я думаю, что и паровоз он мне подарил только для того, чтобы больше никогда не обращать на меня внимания. Да и не таким уж тяжелым был паровоз на самом деле - скорее я был для этой игрушки слишком легким, я стоял на ступеньке, держал паровоз в руках, кто-то толкнул меня, а может, я сам споткнулся - паровоз оказался подо мной, я упал на него лицом, все там торчало в разные стороны: большая труба, кабина машиниста, тендер с острыми краями... Мама потом говорила, что было много крови, а я так боялся крови, что предпочел потерять сознание. Было два глубоких пореза на лбу, мне наложили швы, один из них рассосался довольно быстро, а второй остался на всю жизнь... И я тебя по этому шраму узнала, и теперь он тебе не нужен, теперь он исчезнет, потому что я проведу по нему ладонью, приглажу, вот так, и все пройдет, у тебя такое мужественное лицо, Веня... ну что ты, Алина, я не женщина, чтобы говорить о моем лице, я так много хочу сказать о тебе... молчи, ничего говорить не нужно, ты не умеешь говорить комплименты, даже мысленно у тебя плохо получается, но я вижу тебя так глубоко, как это, наверно, просто невозможно, и вижу все, что ты обо мне не думаешь даже, а ощущаешь, это гораздо сильнее любой мысли... я тоже вижу тебя, родная моя, а может, это и не мы с тобой, а глубинная сила любви, которая в нас, потому что там, в глубине, нет ни тебя, ни меня, нет нашей раздельности и разделенности, там алая страна, она называется Любовь, и у нее нет границ, у нее и территории нет, она везде, и мы живем там, а здесь мы с тобой потому, что...

Что ты сказала? Мы здесь потому... Это ты сказал, ты. Я? Может быть.

"...клон"...

Это слово. Опять. Я уже точно знаю, что оно означает - для нас с тобой, но у меня пока нет слов... слова вторичны, верно?.. да, но без слов я и себе не объясню того, что происходит с нами и с миром, я представляю, я прекрасно себе это представляю... как говорят даосы: я знаю истину, но не могу сказать, в чем она заключается, потому что в моем языке нет нужных слова... есть... да, Алина, есть, ты права, но я пока не могу собрать их в нужном порядке, слова разбрелись по огромному полю жизни, я ловлю одно, а второе убегает... вот это слово - "клон"... Это ключ, и если я найду, какую фразу можно им открыть...

Это мучает тебя?

Да, очень.

Но совсем не об этом я думала утром, когда проснулась и поняла, что нашла свою вторую половинку в этом мире.

Нашла и потеряла. Я вела себя в тот день, как сомнамбула, мама решила, что я заболела. Почему, скажи, если с тобой происходит что-то значительное, что-то единственное, все непременно думают, что это болезнь?.. Это очевидно, родная, ты и сама понимаешь, почему так происходит. Понимаю, но все равно - почему? Ведь это так просто - понять, что все люди разные, и то, что интересно мне, может быть не интересно другому.

Потому ты и переехала в Москву? Не совсем, но и потому тоже. Я больше не могла встречаться с подругами, не могла обсуждать, почему Костя так посмотрел на Валю и какое платье пошить Соне к дню рождения, и где достать потрепанные джинсы с настоящей дырой на колене, и сколько еще должна Ирка морочить голову своему Мише прежде, чем позволить ему сделать то, что ей самой ужасно хотелось...

А в Москве мы оказались случайно. Позвонила тетя Зина, мамина подруга, помнишь, мы с папой думали у нее остановиться на время? Тетя Зина предложила маме работу в той конторе, где работала сама, мама проработала там три года, а я не смогла даже запомнить название. Такое длинное, все время выпадало из памяти, я называла мамину работу "конторой". А ты... А я перевелась в Московский торгово-экономический техникум... Как это у вас получилось, это очень сложно, нет, не рассказывай, я вижу, вы переехали к маминой подруге, ее звали Зинаидой Арсеньевной, и сразу выяснилось, почему она позвала вас к себе, она ведь не была альтруисткой, верно?

Конечно. Она... Через месяц я ее ненавидела, готова была убить. По ночам, помню, я вставала - мама спала в гостиной на диване, а я на раскладушке в закутке возле кухни - вставала, на цыпочках подходила к спальне хозяйки, слышала ее хриплое астматическое дыхание и воображала, как войду и в полной тишине придушу, и дыхание прервется, а я выйду и спокойно лягу спать.

Они были подругами с детства, но тетя Зина знала о маме все, а мама о ней - ничего, особенно после того, как она уехала из нашего города, выйдя замуж за представительного мужчину, работника какого-то министерства. Она была вампиром, пила из людей жизненные соки, и знаешь, это большое счастье, что с мамой они расстались, иначе... Только не думай, что я сошла с ума...

Алина, ты преувеличиваешь. Не думаю, что тетя Зина довела бы маму до смерти, если бы осталась в городе... Не думаешь? А почему мать тети Зины умерла неожиданно в сорок три года? Ничего у нее не было, врачи удивлялись, ни одной видимой болезни, но она все слабела, ее обследовали в больницах и ничего не находили, выписывали домой, и дома она падала, теряла сознание, а однажды упала и не встала. Тетя Зина - ей было тогда лет двадцать, как и моей маме, - осталась одна и очень этому радовалась, потому что теперь никто не мешал ей водить в дом мужиков, с которыми она вытворяла разные мерзости, а потом рассказывала маме, мама затыкала уши, а она заставляла слушать...

Почему же мама дружила с ней? Ну, как почему? А почему лягушка дружит с удавом? Потому что притяжение. Потом, много лет спустя, я читала об этом в разных книгах. Это называется энергетический вампиризм, тетя Зина была очень мощным вампиром, она и нас с мамой вызвала к себе в Москву, когда муж ее умер - она его довела до могилы, можешь мне поверить, он, бедняга, даже не понял, какая сила убивает его каждый день вернее, чем стрихнин в чае. Когда ее муж умер, ей стало трудно, нужен был кто-то рядом, кто-то живой, из которого можно было пить жизненные соки. Только поэтому она и позвала маму, а устроить ее на работу в контору для тети Зины было парой пустяков. Ей цены бы не было, если бы она все, что делала в жизни, делала из любви к людям. Но единственное, что ее интересовало - пить жизненные соки, люди слабели в ее присутствии и подчинялись ей, воображая, что делают добро приятной женщине.

Алиночка, я понимаю, что ты хочешь сказать, но при чем здесь вампиризм, тем более энергетический, все это психология... конечно, Веня, ты прав, психология, наше подсознательное, да, а что это, мы уже знаем с тобой, правда? Да, Лина, знаем - ты думаешь, что знаем все? Веня, не будем спорить... не будем, Лина, только не нужно давать определения явлениям, которые... не буду, Веня, но ведь было... и с мамой тоже.

Мы переехали в Москву в октябре, и через месяц мама едва волочила ноги. Она была уверена, что всему причиной новизна столичной жизни, и работа в конторе тоже казалась ей поначалу очень сложной, выматывающей, хотя выматывала ее не работа - подумаешь, бухгалтерия, числа везде числа, - выматывало маму присутствие тети Зины: и на работе, и дома, и в магазине, и на концерте, везде и всегда вместе, и взгляды... я сначала не понимала, а потом будто ударило: она смотрела на маму, как мясник на корову, которую привели на бойню.

На меня тетя Зина не действовала. Наверное, это ее раздражало, мы сразу не понравились друг другу. Она пыталась сначала: "Алиночка, милая, ты просто прелесть, тебе непременно нужно сделать челку, ах, как красиво"... - но быстро перестала, потому что я смотрела волком, и два наших взгляда постоянно вели дуэли, как две острых шпаги, мы пытались уколоть друг друга и - не получалось. Ни у нее, ни у меня. Я только оборонялась, а она меня убить пыталась, я точно знаю, я ей мешала, при мне она не могла с мамой обращаться так, как ей хотелось.

А потом... Да, вы с мамой остались в Москве, ты училась в торгово-экономическом, я знаю это здание, представь себе, я много раз проходил мимо него, у нашего института неподалеку был филиал, точнее, маленькая лаборатория, где наш московский представитель принимал население... Многие предлагали свои услуги - не нам, кстати, о нас-то никто ни в Москве, ни в области, ни даже в Союзе слыхом не слыхивал, люди шли в бюро, к гебистам и услуги свои предлагали для защиты родины от внешнего агрессора. Честно предлагали, без дураков, многие считали себя классными экстрасенсами, хотя и умели разве что снимать головную боль. Не знаю, как с ними разбирались гебисты и разбирались ли вообще - ходили слухи, в органах был особый отдел, занимавшийся экстрасенсорикой во всех ее проявлениях, но я-то знал, что это чепуха, они там прикладными вещами изредка занимались, но на таком кустарном уровне, что и говорить не стоит. А тех, кто казался им перспективными с точки зрения наших институтских разработок, они к нам и направляли. Принимал народ милейший человек Иван Павлович Курдюмов, я не уверен в том, что он и сейчас там не сидит, во всяком случае, когда я уезжал в Израиль, Иван Павлович еще был на месте, хотя прошло столько лет, и все сменилось - от строя до начальства, а он все так же с улыбкой принимал каждого, каждого выслушивал, и - это может показаться странным, но так было на самом деле, - после разговора с Курдюмовым многие, почти все, если быть точным, возвращались домой и никогда больше ни нам, ни кому бы то ни было о своих способностях не рассказывали. А некоторым - очень малому числу - Иван Павлович говорил: "Золотко, у вас талант!", и как он это определял, было никому решительно непонятно. Однако Курдюмов не ошибся ни разу, и все реципиенты, кого он с коротенькой запиской для бюро пропусков присылал к нам в институт, были людьми интересными до чрезвычайности. Когда-нибудь я о них тебе расскажу, Алина... да, Веня, когда-нибудь я с интересом послушаю... да, я только хочу сказать, что мимо твоего техникума я проходил довольно часто, когда бывал в Москве и наведывался на нашу неприметную базу.

Может быть, мы даже встречались с тобой на улице и не обратили друг на друга внимания? Я думаю, Веня, такого не могло быть, я уверена, что, если бы увидела тебя даже в огромной толпе... Нет, Алиночка, ты бы скользнула по мне взглядом и, может, подумала бы: "Не очень приметный мужчина, такие мне не нравятся". Потому что не пришло еще время. Как же так, Веня? Я видела тебя в алой стране, и ты тоже видел меня... да, видел, но знал, я-то точно знал, что это фантом, прекрасный, удивительный, но чужой, и мы действительно могли в то время пройти друг мимо друга, потому что в мире еще не возникли существенные связи - не между нами, хотя, впрочем, и между нами тоже. В бесконечной связности мироздания еще не сформировались тогда какие-то тончайшие нити, которые могли бы связать тебя и меня.

Представляю, как тебе было худо в те годы. Нет, Веня, не худо, мне было хорошо, я так радовалась, что могу в любое время купить билет в любимый театр или пойти на выставку Шемякина, народ валил валом... а ты хотела смотреть в одиночестве, толпы тебя пугали, лишали энергии, и на все выставки или в музеи ты приходила за полчаса до закрытия, в залах уже почти никого не было, а когда раздавался звонок и старушки-смотрительницы грозно кричали: "Закрываемся! Пожалуйста, на выход!", ты шла последней, и останавливалась перед каждой картиной хотя бы на секунду, на долю секунды, на мгновение, и этого оказывалось достаточно, чтобы не только увидеть, не только запомнить, но впитать в себя дух произведения, и когда потом, лежа ночью без сна, ты вспоминала собственные впечатления, то видела не полотно Рубенса, не девушку, сидевшую перед окном и глядевшую на закат, но то, чего видеть было невозможно физически, и что, кроме тебя, наверняка не видел никто в течение многих десятилетий или веков...

Да, я действительно... Мне казалось, что это наваждение: я понимала не то, что художник изобразил, а то, о чем он думал, когда накладывал последние мазки... Не только, родная моя, ты понимала и это тоже, но чувствовала больше - душу той девушки, не нарисованной, а жившей четыреста лет назад, ты знала то, о чем даже художник не догадывался: что у Кристины - так ее звали на самом деле, эту девушку с картины - больна мать, и что ей после сеанса у художника нужно будет побежать к ростовщику, не к тому, кому они уже должны сорок гульденов, а к другому, который еще может дать взаймы, потому что деньги художник заплатит только в следующем месяце, а может, не заплатит вообще, он человек довольно богатый, но, говорят, прижимист до неприличия, хотя какое ж это неприличие, неприличие это когда он после сеанса приглашает сесть рядом с ним и смотрит странно, а потом пытается обнять, тебе не хочется, но ты понимаешь, что иначе завтра он найдет другую натурщицу, и хорошо еще, что он пишет пристойную картину, а если бы ему заказали портрет обнаженной, вот как Нелла, ей пришлось позировать в таком холоде...

Веня, ты прав, я это действительно чувствовала, не нужно мне рассказывать, не напоминай... Я всего лишь пытаюсь объяснить тебя тебе самой. Ты видела суть вещей, а воображала, что это твои фантазии, которые мешают жить, ты видела жизнь в неживых предметах, потому что когда-то они были живыми, в то время, когда их касалась рука мастера или подмастерья, или даже просто халтурщика, но живого человека, передававшего в момент создания вещи свою жизненную энергию, свои воспоминания и свой смысл, и эта энергия, эти воспоминания, этот смысл застывали, закукливались, исчезали в вещи - для всех, но не для тебя. А живых людей ты порой не видела, не понимала, тебе казалось, что они неживые куклы, ведомые жизнью по извилистым тропам. Тебе казалось, что люди - даже самые умные и дальновидные - поступают не так, как хотят, а так, как велят обстоятельства, жизненная программа, заложенная в каждом, и в тебе, конечно, тоже, иногда ты и себя считала неживой куклой, выполняющей чьи-то порой нелепые задания, и начинала бунтовать - обычно во вред себе.

Могли мы в то время, встретившись на улице, узнать друг в друге того, кого видели в самом прекрасном сне своей жизни? Думаю, что нет. Да о чем, собственно, говорить, мы почти наверняка хотя бы раз столкнулись друг с другом на улице возле техникума. И что? Ты помнишь этот момент? Я не помню. Я тоже.

И если бы я не участвовал в тех экспериментах, если бы не облучение...

О чем ты?

...Мы никогда не встретились бы. Наши волновые пакеты так и прошли бы друг сквозь друга, без резонанса, без понимания... "без божества, без вдохновенья, без слез, без жизни..."

Без любви.

А с тетей Зиной получилась странная история. Тебе она и сейчас кажется странной, Алиночка? Нормальная история, я предполагал, что произойдет нечто подобное... Ты думаешь - нормальная?.. Конечно, я тебе скажу, как я это вижу, не так, как видишь ты, я, конечно, смотрю твоими глазами и помню твоей памятью, но оцениваю собственным умом, и, по-моему, все получилось именно так, как было нужно для сохранения мировой гармонии. Мирового равновесия, если хочешь.

Ты ведь не желала тете Зине ничего плохого, хотя и понимала, что без нее вам жилось бы спокойнее и, главное, правильнее. В тот день у тебя с утра разболелась голова, и ты не пошла в техникум, лежала в постели до девяти, тебе не нужно было смотреть на часы, ты прекрасно чувствовала время, и когда в прихожей раздался звонок, ты про себя отметила, что было восемь часов сорок три минуты. Мама уже ушла на работу, она уходила рано, а тетя Зина всегда задерживалась, она была совой, и ей трудно было подниматься с утра пораньше. Ты услышала, как тетя Зина тяжело, будто глиняный Голем, прошла из своей спальни в прихожую и тихо о чем-то спросила человека, стоявшего за дверью. Это был мужчина, ты сразу поняла, хотя, конечно, не могла знать наверняка, и слов тети Зины тоже не могла слышать, но чувствовала и понимала все нюансы их поведения, будто стояла рядом и наблюдала, как тетя Зина впускает в квартиру странного человека, которого твое внутреннее зрение увидело коротышкой с длинным черепом, большими ушами и влажным блеском в огромных черных глазах.

Тетя Зина повела гостя в гостиную, там еще была не убрана постель, мама спала на диване и уходила на работу обычно, оставив постель не застеленной, ты потом наводила порядок перед тем, как отправиться на лекции, а сегодня ты еще не встала, и у тебя возникло ощущение, будто гость подглядывает за твоей мамой - как она одевается, как натягивает лифчик на свою большую и еще довольно крепкую грудь, тянется рукой за спину, чтобы застегнуть бретельки... Ты увидела это глазами гостя и поразилась, потому что мамы давно не было дома, она уже час как сидела за своим столом в бухгалтерии, да и тетя Зина не демонстрировала свои прелести - была одета в любимый домашний халат из темно-бордовой парчи.

Ты уже тогда поняла, кем был этот человек... Нет, мой хороший, ты ошибаешься, я совсем ничего не поняла, я лежала в постели и боялась пошевелиться, мне так не хотелось, чтобы тетя Зина знала, что я не ушла и все слышу... Алиночка, не спорь, я вижу тебя лучше: внутренним ощущением, совершенно тобой не осознанным в те минуты, ты поняла, что к Зине пришел ее давний знакомый, с которым она рассталась лет десять назад при очень неприятных для нее обстоятельствах, и вот он нашел ее и явился - совсем не для того, чтобы вспомнить былое и попытаться наладить давно исчерпанные отношения. Этот человек пришел забрать свое - ты это поняла, и Зина тоже поняла это, она с огромным энтузиазмом выставила бы нежданного гостя за порог, а лучше спустила бы его с лестницы, но сделать ничего не могла, разве только отвлечь внимание. Ты слышала - Зина с гостем были уже в гостиной, отделенной от твоего закутка тонкой перегородкой, - как тетя сказала: "Ах, это не моя постель, здесь у меня квартирантка живет, старая подруга, ты ее не знаешь, это было до тебя". Твой слух резануло, что маму Зина назвала квартиранткой, но еще больнее было понять другое: внимание гостя на мгновение переключилось, он поднял свисавшее до пола скомканное одеяло, смял край в ладони и сказал: "Приятная женщина, не молодая, но еще вполне..."

Откуда он мог знать это про маму?

"В твоем вкусе", - неожиданно льстивым голосом сказала Зина, и ты испугалась, ощутив, наконец, сознанием то, что интуиция уже отметила и записала в памяти.

"В моем вкусе", - повторил гость задумчиво, и ты опять увидела его глазами то, чего в комнате на самом деле не происходило: как он приходит в отсутствие Зины, звонит в дверь и нетерпеливо ждет, покусывая ноготь на мизинце, открывает мама, она дома одна, и гость целует ее в щеку, даже еще не переступив порога, а переступив, резко захлопывает за собой дверь и смотрит маме в глаза, такие глубокие и такие неожиданно мелкие, будто вся их глубина перетекает к гостю, и мамы уже нет, вместо нее - кролик, испуганный, но готовый ко всему. Мама осторожными движениями начинает расстегивать пуговицы на блузке, гость одобрительно смотрит и улыбается, эта улыбка заполняет все пространство, воздух квартиры, ты бьешься в патоке улыбки, как рыба в отравленном водоеме, а гость отталкивает маму от себя и возвращается к тете Зине, в свое сегодня из своего выдуманного завтра.

"Нет, - говорит он, - не совсем в моем вкусе, Зиночка. Я к тебе пришел, к тебе, моя милая"...

Он не смотрит на Зину, он прислушивается к чему-то в себе, и ты тоже слушаешь внутренний голос, который советует: "Замри, не высовывайся, не шевелись, тебя здесь нет, ты ушла, ты отсутствуешь"... И тебя действительно здесь нет, гость не слышит тебя, он весь в процессе, привычном для него, легком и до изнеможения приятном. Он берет тетю Зину за обе руки и тихонько сжимает ей ладони. Они стоят, не шевелясь, будто любовники, давно не видевшие друг друга. Тетя Зина пытается отвести от гостя взгляд, но не может, у нее больше нет взгляда, взгляд - это суть души, а души у нее тоже нет, и еще у нее нет больше сил держаться на ногах, и она опускается на колени. Гость целует тетю Зину в макушку, будто допивает последнюю каплю души из пустеющего сосуда. Тетя Зина блаженно всхлипывает и падает вперед, на гостя, он поспешно отступает, смотрит на неподвижное тело своей бывшей подруги (столько лет прошло, а она так хорошо сохранилась!) и, удовлетворенный, выходит в прихожую.

Ты ничего не видишь, в глазах у тебя клубится туман, но видеть тебе не нужно, ты знаешь, что происходит за стенкой - этот человек останавливается на пороге, он чувствует в себе столько свежих сил, что, кажется, готов своротить горы, он всегда знал, что Зина - замечательная женщина, но хорошо, что они не поженились тогда, вдвоем им тесно, вдвоем они бы довели друг друга до могилы, хорошо, что они расстались, и хорошо, что он нашел ее и пришел вот так, без предупреждения, когда она ни сном, ни духом, и взял ее, не тело ее взял, зачем ему дряблое тело пятидесятилетней женщины, он душу ее взял, полную энергии, той энергии, что сама Зина отбирала у других - у своей квартирантки, например, той, что с большой грудью...

Ты закрываешь себя - не одеялом, знаешь, что одеяло не поможет, ты прикрываешься мыслью, воображая, что тебя нет ни здесь, ни в гостиной, ни в техникуме - нигде на всей планете. Гостю на мгновение представляется видение молодой девушки, и он замирает от предвкушения, но ты успела закрыться, видение ускользает, и он недовольно качает головой. Мерещится всякое...

Уходит.

А ты бессильно опускаешься на подушку, и время обтекает тебя, как река обтекает песчаный, освещенный солнцем, остров, и, когда ты приходишь в себя, то понимаешь, что уже далеко за полдень, скоро мама придет с работы, а в гостиной...

Ты вскакиваешь, суетишься, не можешь понять, как допустила, чтобы прошло столько времени, не можешь найти тапочки и босыми ногами по холодному полу бежишь, бежишь, тебе кажется, что проходит вечность, прежде чем ты вбегаешь, наконец, в сумрачную гостиную - занавески на окнах задернуты, в комнате полумрак, скомканное одеяло валяется на полу, как обессиленный человек, а тетя Зина, будто скомканное одеяло, лежит рядом, и кажется, что спит. Она действительно спит, ты слышишь спокойное дыхание, значит, ничего страшного не случилось, и тот человек, может, всего лишь причудился, а почему тетя Зина спит на полу... ну, Господи, мало ли что придет в голову этой вздорной женщине!

Ты так и не вызвала "скорую", мама вернулась с работы полчаса спустя и позвонила сама, удивляясь твоей недогадливости. А потом вы сидели в приемном покое "Склифа", хмурый врач подошел к вам и сказал: "Не могу дать гарантии. Обширный ишемический инсульт. Вы ей кто будете?"

И мама сказала, будто за тетей Зиной повторила вслед: "Квартиранты. Комнату мы у нее снимаем". А могла сказать иначе: старые, мол, подруги, живем вместе.

Да, мой хороший, я подумала тогда, что тот человек почувствовал маму, когда был у нас, и протянул к ней нить, и теперь маме от него не отделаться, как не смогла отделаться тетя Зина, хотя она-то была куда более сильным человеком.

Тебе стало страшно... Мне стало очень страшно, хотя, как я теперь понимаю, ничего между ними, конечно, не было, а про квартирантов у мамы просто вырвалось, она была растеряна, ей было душно в маленьком закрытом помещении.

Тетя Зина к утру умерла... Не говори, не показывай, я вижу, тебе не хочется вспоминать, а мне не хочется вспоминать то, что тебе неприятно, закрой это.

Теперь ты понимаешь, мой хороший, как получилось, что мы с мамой оказались одни в квартире, которую тетя Зина переписала на нас в своем завещании. Почему она составила завещание? Дата на нем стояла: через две недели после нашего переезда в столицу. Что-то она предчувствовала?

Ты ничего не сказала маме о госте, приходившем к тете Зине в то утро. Но помнила о нем и хотела понять: узнаешь ли, если встретишь на улице, или если он придет опять. Ты хотела понять: приходил ли он на похороны, наверняка приходил, но никто из мужчин, кто был дома, или из тех, кто поехал на кладбище, не пробудил в тебе никаких ассоциаций. Ты их всех знала, видела прежде: вот сосед с третьего этажа, провожавший тетю Зину обожающим взглядом, вот двое ее сослуживцев, всегда готовые оказать услугу, что-то починить, чем-нибудь помочь, вот начальник, а это представитель домоуправления... Чужих не было. Значит, не пришел. Но ты знала: пришел, был, смотрел, питался той энергией смерти, что излучает кладбище и чьим проводником в час похорон являются пришедшие проститься люди. Когда их много, можно хорошо насытиться. На похоронах тети Зины было человек двадцать, реденькая толпа, мужчины плакали, а женщинам было не по себе - женщины тетю Зину не любили, женщины лучше мужчин понимали, что она пила людей, как пьют воду из живого стакана. После смерти тети Зины, когда оборвались невидимые связи, они это осознали определенно и возненавидели умершую так же, как тянулись к ней при жизни.

Я это почувствовала и еще поняла, что маму нужно спасать. Она не могла отойти от могилы, от песчаного холмика с воткнутым в землю деревянным крестиком, на котором кривыми буквами была выведена фамилия тети Зины - я только тогда узнала, что она была Черниковой, прежде я думала, что она Злотина, это и на двери у нее было написано, - и две даты: тете Зине, оказывается, уже перевалило за шестьдесят, я ни за что не дала бы ей столько, пятьдесят максимум, как маме, они ведь были подруги, а если такая большая разница в возрасте, что могло быть между ними общего?

Маму нужно было спасать, потому что она стояла у черного креста, будто Иисус перед подъемом на Голгофу. Я ощущала - никогда в жизни мне так не были близки мамины переживания, - она потеряла стержень, ей не на кого опереться, мир стал пустым, а на самом деле все было наоборот, но ведь не объяснишь наркоману, лишенному зелья, что только теперь он и заживет по-настоящему. Он готов все отдать, включая жизнь, лишь бы вернуться в прежнее блаженное состояние, вот и мама хотела того же - отдавать тете Зине собственное будущее, укорачивая себе дорогу к смерти, к такому же черному крестику с кривой надписью.

Я обняла маму за плечи и почувствовала, как она иссохла за два дня, прошедшие после смерти Зины. Неужели даже мертвая, тетя Зина умела отбирать у людей то, что, как она считала, принадлежало ей по праву? И если она действительно отбирала жизнь у живых, то почему сама лежала сейчас под слоем земли и не колотила изнутри в гроб, не рвалась наружу - были такие случаи, я читала о них и не верила, а теперь узнала, что такое возможно.

Я попыталась увести маму прочь от страшного места, и мне удалось это только после того, как зашло солнце, и кладбищенский сторож, молча приблизившись, подал знак, что пора покинуть вверенную ему территорию. Когда мы выходили за ворота (сторож сразу захлопнул их за нами и загрохотал засовом), мне почудилось движение среди могил, и я подумала, что, если Зина и здесь проявит себя, то покойники на кладбище быстрее превратятся в скелеты, а она будет лежать все такая же нарумяненная и не тронутая тлением.

- Почему она ушла? - бормотала мама. - Почему? Как мы теперь жить будем, доченька?

"Прекрасно будем жить, - хотела сказать я. - Замечательно. Только сейчас мы и заживем в полную силу".

Но чтобы получилось именно так, должно было пройти еще много времени.

Я знаю, родная моя, у мамы твоей случился нервный срыв, когда вы вернулись домой - так, во всяком случае, определили врачи в больнице, где ее оставили на пару недель, чтобы провести полное обследование. А ты была уверена, что нервы тут вообще ни при чем - у мамы просто не осталось энергии жить. Той функции человеческого организма, которую ни врачи, ни биологи не определяют ни при каких анализах.

Ты готова была отдать маме собственную жизненную энергию - по капле, по кванту, - но не имела представления о том, что нужно для этого делать. Сидеть у ее постели, держать за руку и смотреть в глаза? Ты попробовала, и в первую же ночь тебе показалось, что мама по-прежнему излучает энергию, как это было при Зине, но теперь - в твою сторону, ты видела, как мама смотрит в потолок и не может заснуть, что-то шепчет сухими губами, и к тебе тоже сон не шел, но не потому, что ты нервничала, хотя было и это, а просто потому, что не ощущала ни малейшей усталости, время шло, а ты была бодрой, и около двух часов ночи поняла, наконец, что это означало. Тогда ты выбежала из палаты, спряталась в женском туалете и просидела там до утра, дрожа и действительно не представляя, как быть дальше.

Рано утром - сестрички еще не начали разносить термометры - ты вдруг ощутила резкий упадок сил и едва дотащилась до палаты, где обнаружила странную картину: у маминого изголовья сидел на кончике стула сухой и высокий, как осенний тростник, дед, редкие седые волоски на его блестящем черепе торчали во все стороны, будто наэлектризованные, приплюснутый нос напоминал старую сморщенную картофелину, а скулы так заострились, что, казалось, обнажились лицевые кости черепа. И только глаза этого странного человека горели черным огнем, вывернутым наизнанку пламенем, освещавшим не тело, а душу. И душа оказалась так глубока и так полна, что ее одной хватило бы на всех, а уж для мамы достаточно было самой малости, которой дед сейчас с ней и делился.

Ты стояла на пороге, ноги у тебя подгибались, а дед вдруг сказал, хотя не смотрел в твою сторону:

- Нет в ногах правды. Отдохни. Все теперь будет хорошо.

Сесть тебе было негде, единственный стул занимал странный дед, на трех других кроватях нервно спали мамины соседки по палате, но стоять ты действительно больше не могла и неожиданно для себя опустилась перед дедом на колени, не опустилась - упала, а он, по-прежнему не переводя взгляда, положил тебе на затылок сухую жилистую ладонь и, как тебе показалось, надавил на твою память, размещавшуюся где-то в затылочных долях. Ты обо всем забыла в тот момент, будто отключилась, а когда пришла в себя, то обнаружила, что сидишь на том самом стуле, где прежде сидел дед, мама спокойно спит на правом боку, повернувшись к стене, и соседки мамины спят тоже, наполняя воздух тихим дыханием, будто кто-то равномерно раздувал мехи гармони. Деда не было, вместо него в палату заглядывало серое утро, рассеянное и необязательное.

- Подъем! - вошла в палату толстая, как бочонок, медсестра. - Сейчас температуру будем мерить!

Ты хотела спросить у нее, в какой палате лежит лысый старик с носом-картошкой, но не смогла сформулировать вопроса... нет, мой хороший, не то чтобы не смогла, я испугалась, понимаешь? Мне стало страшно: вдруг она скажет, что такого в больнице вообще нет?

И ты промолчала... И я промолчала. Я до сих пор не знаю, был ли тот старичок живым человеком или фантомом, энергетическим донором, потом я читала о таких случаях, да, я тоже читал; по-моему, все подобные описания - чушь, я и сейчас так думаю, особенно после того, что мы с тобой теперь о себе знаем...

После того утра все действительно стало хорошо - мама быстро пошла на поправку, врачи говорили, что у нее вообще-то здоровый организм, просто случился нервный срыв, из которого ее вывели - палатный врач, добрый, но совершенно, по-моему, глупый Михаил Степанович уверен был, что это его курс лечения, его таблетки и уколы помогли маме встать на ноги.

Я понимаю, Алиночка, многие так думают - совпадение тех или иных событий во времени принимают за прямое причинно-следственное взаимодействие. Хочется думать, что это ты, твое умение помогло, а не случайная связь... Ты думаешь, что существуют случайные связи? По-моему, Веня, - я не могу тебя в этом убедить, но я так чувствую, - в мире вообще нет ничего случайного, и все, что происходит, связано друг с другом. Например, тайфун в Японии и потеря сережки, выпавшей из твоего уха, когда ты везла маму из больницы домой? Да, даже это, связь наверняка очень сложная, и чтобы в ней разобраться, нужно понять и расставить по местам миллиарды других событий, но есть, - я уверена, - связь между тайфуном и сережкой, странно, что ты о ней вспомнил.

Я? Это ты вспомнила, моя хорошая, а я увидел и поднял это воспоминание, оно лежало на крутой тропинке и уже готово было покатиться вниз, в подсознание, я успел его подхватить и... Разве это так важно - потерянная сережка?

Да, важно, и ты поймешь... Я вела маму к машине, чтобы везти домой, и когда наклонилась, чтобы помочь ей сесть, сережка с левого уха - она, видимо, уже и так плохо держалась, вот где влияние японского тайфуна! - упала и закатилась под сиденье.

Водитель спросил адрес и всю дорогу смотрел на меня в зеркальце - не навязчиво смотрел, как некоторые, а так, поглядывал, будто невзначай, но я знала, что он меня изучает, и ему нравилось все, что я делала, каждое мое движение. Я все время думала о том, что его взгляд задержится, он не успеет вовремя посмотреть на дорогу, и мы непременно врежемся, или кто-нибудь врежется в нас, но мы домчались до дома по самой короткой дороге, и водитель взял с меня вполне по-божески, даже чуть меньше, чем та сумма, которую он мне назвал при посадке. Я тогда подумала: и среди таксистов попадаются честные люди. Глупая мысль, правда?.. Если бы я был таксистом, моя хорошая, то наверняка обиделся бы, но на самом деле ты права: честные люди попадаются и среди таксистов, и среди квартирных воров, и среди дипломатов, и даже среди врачей скорой помощи. Даже? Даже, и пусть тебя не удивляет это сопоставление. На самом ведь деле нет и не может быть людей, честных абсолютно, как нет абсолютно чистых металлов или абсолютной истины. Честный перед собой оказывается лжецом в глазах друга, а честный с точки зрения одного окружения человек бывает бесчестен, если посмотреть на него из другой жизненной амбразуры.

Странные вещи ты думаешь, Веня... нет, Алиночка, ничего странного, честность - это не только и даже не столько неспособность человека украсть или обмануть, изменить или предать. Честность - это, к примеру, способность объяснить самому себе, что женщина, которую ты взглядом раздел, проходя мимо нее по тротуару, может понять твою мысль, твой взгляд и ответить своим, и независимо от того, что когда-нибудь произойдет или не произойдет между вами, вы уже связаны на всю вашу оставшуюся жизнь невидимой нитью, которая будет то натягиваться, то провисать и влиять на вас обоих сильнее, чем пресловутый тайфун в Японии.

Это слишком сложное для меня рассуждение, родной мой... нет, моя хорошая, не сложное, ты его прекрасно чувствуешь сама, иначе ты бы так не волновалась, когда, рассчитавшись с водителем, вела маму под руку к квартире, где вам теперь предстояло жить вдвоем... Ты думаешь, что... Я не думаю, это думаешь ты, и если ты, моя хорошая, честна сама с собой... Господи, Веня, я ведь даже не запомнила водителя в лицо, только его глаза, потому что видела их в зеркальце... Но если ты честна сама с собой, то должна признать... Взгляд Валеры? Да, очень похож, он смотрел так же, я никогда об этом не думала, мне и в голову не приходило, но, если хорошенько вспомнить, то да, верно, очень похожий взгляд, но ведь из больницы нас домой вез не Валера, Валера никогда не работал таксистом... Да, да, да, конечно, но как тогда получилось, что однажды, много месяцев спустя, уже потом, когда у тебя с Валерой началось то, что ты называла отношениями, как получилось, что ты нашла сережку, потерянную так давно и давно забытую, потому что ты купила другую похожую пару?

Ну, я подумала... Знаю, что ты подумала. Сережка лежала у ножки дивана в гостиной, ты вымела ее в воскресенье с мусором, скопившимся за неделю, и удивленно взяла в руки, почувствовав странный укол под лопаткой.

Да, я совсем не ожидала... Я потеряла сережку много месяцев назад, была тогда точно уверена, что она закатилась в такси под сиденье... конечно, ты еще думала: не поискать ли того таксиста, он ведь, если нашел сережку, не откажется ее отдать - он так смотрел на тебя в зеркальце... Господи, ты думаешь, что я... Я ничего не думаю, родная моя, просто хочу обратить твое ощущение в мысль...

Сережка лежала у меня на ладони, и я решила, что это знак. Знак возвращения прежней жизни, той, когда я только купила эти сережки в ювелирном магазинчике на углу, мы только переехали в Москву, и мне жилось так радостно, как никогда в жизни, я еще ничего не понимала в тете Зине, и в московской возвышенной суетливости ничего не понимала тоже. Мы с мамой вырвались из обреченности захолустья, и это так меня радовало, что я решила потратить первую свою стипендию и половину первой маминой зарплаты в придачу (конечно, мама мне разрешила - она, видимо, ощущала то же, что и я) и купила сережки с зеленым камнем, они мне понравились, я их сразу захотела, это была такая радость, когда они стали моими! А потом прежняя жизнь кончилась, и все пошло прахом - так мне казалось, - а сережку я потеряла в такси. И вдруг обнаруживаю - наверно, я ее не в такси потеряла, а раньше, дома, и не обратила внимания, я только о маме думала, а сережка закатилась под диван и лежала в ожидании...

Ты действительно так думала, родная моя? Конечно... Это ведь именно тот уровень честности, о котором я только что с тобой думал. Нет, я действительно... Вспомни. Нет, я... Ты же помнишь, я вижу, я это читаю в тебе, а ты хочешь сказать, что в тебе нет такого воспоминания? Это невозможно, верно?

Может быть. Если честно... Да. Если честно, то я была уверена, что сережки под диваном быть не могло. За месяцы, прошедшие после возвращения мамы из больницы, мы с ней дважды производили дома полную уборку - в первый раз буквально через несколько дней, когда мама оказалась в состоянии, нам не хотелось жить в квартире, где все было пропитано духом тети Зины, мы бы отсюда ушли, но некуда было, и глупо бы это было вообще - бросить квартиру, оставленную нам совершенно законно.

Мы двигали диван, и сережки на том месте, где он стоял, не было... А потом двигали диван еще примерно месяца через два, потому что хотели переставить его к противоположной стене, но так оказалось хуже, и мы поставили диван на старое место.

Но если сережка оказалась под диваном, значит, она там находилась все время, это ясно! Она могла притаиться в щели между досками, там было много щелей, и пыли в них было достаточно, тетя Зина не очень-то следила за чистотой в квартире...

А теперь... Теперь? Да, теперь, когда ты поняла, что сережка появилась под диваном только в тот день, когда ты ее там нашла... Когда познакомилась с Валерой. Будь честна сама с собой, как ты честна сейчас со мной... Я... Я не могу и не хочу скрывать от тебя ни одной мысли и ни одного уголка памяти... да, тебе кажется, что не скрываешь, как от самой себя. На самом деле я вижу в тебе то, чего ты не замечаешь, потому что между этим этажом твоей памяти и твоим сознанием поставлен блок, я его обхожу, а ты не можешь, давай попробуем вместе, и тогда...

Господи... Ага, видишь? Получилось. Но ведь этого не может... А как иначе?

Я не видела того человека, который...

Но в памяти твоей сохранился его образ, созданный подсознанием по таким мелочам, как тембр голоса, шаги, шелест одежды, ты не представляешь, родная моя, на какие чудеса способна память - то, что Шерлок Холмс проделывал сознательно, наша интуиция постоянно делает без того, чтобы сообщать нам о своих выводах. Каждый из нас на самом деле куда лучший сыщик-аналитик, нежели Холмс, только узнать нам об этом доводится лишь в редчайших случаях, когда интуитивно сплетенная сеть получается или слишком тяжелой, или слишком легкой, когда в ней или слишком много важного знания, или, наоборот, слишком мало. В обоих случаях интуиция или опускает сеть на дно, или выталкивает ее вверх, и тогда - эврика! - мы вдруг чувствуем, как что-то поняли.

В твоем мозгу эта картинка, эта сложнейшая мозаика, где даже тайфун в Японии занимает собственное место, сложилась и выстроилась, но помнить ты этого не могла, понять - тем более, но сейчас-то...

Погоди, Веня, я попробую сама. Не помогай. Ты сдвинул с места лавину, и она покатилась. Тот старик, что приходил к Зине и голос которого я слышала из своей комнаты, и тот таксист, что отвозил нас с мамой домой из больницы, и Валера, с которым я познакомилась значительно позднее, - одно и то же лицо?

Одна и та же суть.

Разные люди, но с одной душой? Ты это хочешь сказать?

Нет, души у них могли быть и разными, но суть одна - суть их в материальном мире.

Не понимаю.

"Клон". Ключевое слово.

Не понимаю.

Послушай: в мироздании, которое я как-то представил троекратным - материальное, духовное, нематериальное, - существуют сути вещей... Идеи - в третьем мире. Волновые пакеты - во втором. Материальные воплощения - в первом. Нашем. Тело умирает быстро в масштабах Вселенной. Волновой пакет распадается медленно. Идея вечна. Адам и Ева были первыми, в чьих земных телах воплотилась вечная идея любви. Идеальная любовь, потому что души их были идентичны. Не знаю, правильно ли говорить - клоны одной души. Но "родственные души" - еще хуже, это определение ненаучное и неверное. Пришло время, Адам и Ева умерли. Их волновые пакеты, мировые линии... Хорошо, назови это душами. Их души не раз возвращались в материальный мир, но всякий раз... почти всякий... приходили порознь, в разное время, в разных странах... клоны не могли найти друг друга в материальном мире и возвращались в свой. Лишь очень редко... Орфей и Эвридика. И еще некто Айно и Кербела, я не знаю кто это, может, они жили где-то на островах Океании или в джунглях Индии, но их любовь тоже изменила мир.

Как наша.

Мир изменится?

Мир уже меняется, происходят процессы, которых не было прежде, и это скоро станет заметно. Не сегодня. Может, не через год. Мироздание медленно обретает новое равновесие.

А Валера?

Да, тоже клон. Клон нашей с тобой общей души. Без него невозможно победить смерть. Он нужен, как катализатор в химической реакции. Как Змей для Адама и Евы. Ад для Орфея и Эвридики.

Айно и Кербела?.. Что-то было и тогда, но нам не дано узнать...

Я чувствую, что ты прав, мой хороший, мне не нужно доказывать, что это так, но... как все-таки?

Как... Ты ведь с Валерой познакомилась при странных обстоятельствах, и, если не думать о нашей общей сути и его роли в нашей судьбе, то я не понимаю, как могла ты быть с ним так долго - несколько лет! Конечно, у тебя и мысли не было выходить за него замуж, сколько раз он тебе предлагал оформить отношения, а ты отказывалась, ты не представляла, как этот человек будет жить в вашей квартире, вставать по утрам и пить холодную воду из крана на кухне, где мама будет в это время жарить всем яичницу... Почему-то эта воображаемая картина пугала тебя больше всего, даже больше другой картины, столь же воображаемой: Валера приходит поздно ночью домой пьяный, он провел вечер с приятелями, ты их прекрасно знала, ничтожные люди, и обстоятельства у них ничтожные, ты с ними как-то познакомилась - не со всеми сразу, конечно, а по одному, - и ужаснулась пропасти, что между вами лежала: вроде бы человек пожимает тебе руку, а на самом деле стоит по другую сторону обрыва, и даже лицо его видится в тумане, а рука тянется издалека, будто щупальце, ищущее добычу.

Родной мой, ты видишь во мне этот образ? Он часто мне снился, и утром я его боялась, но действительно - я не хотела выходить за Валеру, а почему мы были вместе столько времени... С ним было просто. С другими мне было сложно, я не находила общего языка с подругами ни в техникуме, ни потом, когда начала работать, я не могла говорить с мужчинами, потому что нас интересовали совершенно разные вещи. Я все время играла какую-нибудь роль - и каждый собеседник ожидал, что роль, которую я играю, окажется в его вкусе, той ролью, какую он сам любит в жизни. А я играла не так, каждый раз и со всеми не так, как они ожидали, хотя прекрасно понимала, что нужно делать, чтобы понравиться, войти в круг, быть принятой. Мне этого хотелось, но в роли, которые нужно было играть, я всегда вносила элементы театра абсурда. То есть, это им казалось, что я играю пьесу абсурда, которая никак не соотносится с их жизненным спектаклем. На самом деле я всегда играла правильно, так, как нужно было - я видела людей такими, какими они были на самом деле, а не такими, какими хотели казаться. Они тоже играли роли, но играли поверхностно, скользили по видимости, а я забиралась в глубь, и только потому всем казалось, что я переигрываю или веду роль неправильно, а то и просто шокирую своим поведением. Потом они задумывались - о себе, кстати, а вовсе не обо мне, я как бы выводила их на ту дорогу, по которой они могли идти к самим себе, и они шли, и понимали себя лучше, чем раньше, и делали выводы, и изменялись, но обо мне не вспоминали, - не вспоминает уже разгоревшийся огонь о той спичке, что создала первый язычок пламени...

Мне было сложно играть, и потому я долго не задерживалась ни в одной компании, и ни один мужчина не мог вызвать во мне ответного чувства - резонанса не получалось, потому что каждый раз я играла глубже, чем требовалось партнеру.

А с Валерой...

Валера был таким же, совсем таким же, я это с самого начала понимала прекрасно, но с ним все происходило иначе, и этого я не понимала вообще.

Тебя это пугало... да, но только в первый вечер, когда мы познакомились, а потом представилось естественным... Конечно, лягушке, глядящей в глаза удава, тоже представляется естественным процесс сближения тел и душ. Так и должно быть... Но в первый момент страшно - будто в ледяную воду бросаешься, спрашиваешь себя: зачем? Утонешь... Или судороги... И темнота в глубине... Но вытягиваешься в струну, руки поднимаешь над головой, чтобы войти в воду свечкой, без всплеска, - и бросаешься, закрыв глаза... Так?

Так.

Это было через несколько месяцев после смерти Зины на вечеринке у Карповых - очень милая пара, кстати, только к ним я ходила с удовольствием, муж и жена, оба студенты, они учились в нашей группе, а поженились, как только закончили школу. Они бы не стали тянуть со свадьбой, потому что любили друг друга то ли с шестого, то ли с седьмого класса, но прекрасно понимали, какой окажется реакция родителей, и что скажут в школе. И они ждали, ни от кого, впрочем, не скрывая своей нежной дружбы, но и не создавая ненужных осложнений... Это все Валя, Валерия, она была мудра не по годам, мудра настоящей женской мудростью - и поженились они, как только получили аттестаты.

А Валера оказался Валиным родным братом. Сначала, когда она нас познакомила, я даже решила, что они близнецы, так много у них было общего в чертах лица.

Они не могли быть близнецами, Алиночка, потому что жизненные их сути диаметрально противоположны... Да, я это сейчас понимаю, и тогда я, конечно, тоже знала, что они не близнецы, Валера на три года старше сестры. Они не очень-то и дружили - настолько "не очень", что Валера, живший в нескольких кварталах от Вали с Толиком, бывал у них хорошо если раз в полгода, а к себе не приглашал вообще. Он жил в купленной квартире, где сестра с мужем не были ни разу. Я слышала от Вали, что у нее есть брат, и когда разговор заходил о Валере, Валя хмурилась, закусывала губу, не говорила о нем ничего плохого, но чувствовалось, что разговор о брате ей не очень приятен. Значительно позднее я узнала причину этой неприязни и отчуждения, а в тот вечер передо мной был молодой красивый мужчина: высокий, но не каланча, скуластый, но не настолько, чтобы скулы составляли главную достопримечательность узкого лица, и главное - с огромными серо-зелеными глазами, абсолютно к этому лицу не подходившими, будто солнечный луч, пересекающий картину с изображением дождливой осенней улицы.

"Это моя лучшая подруга Алина", - сказала Валя, представляя меня своему брату, зашедшему по случайной, казалось бы, причине: недели три назад, когда Толик вешал в гостиной книжные полки, Валя одолжила у брата дрель, и теперь этот инструмент ему срочно понадобился.

- Алина, - повторил Валера и посмотрел мне в глаза.

Не могу тебе описать, что я в тот момент почувствовала... И не нужно, Алиночка, я все вижу и попробую описать тебе сам. Когда всматриваешься в себя другими глазами, замечаешь, наверно, такие детали, которые сама не помнишь...

Он, кстати, не смотрел тебе в глаза. Он никогда - ни разу! - не посмотрел в твои глаза прямо, а не искоса... Да? По-моему, ты неправ, Веня, я ведь... Вспомни, Алиночка, не то вспомни, что ты сама создала для удобства воспоминаний, а то, что происходило на самом деле и что, конечно, тоже отпечаталось в памяти, но было поверх всего задернуто тонкой тканью искусственных впечатлений, создаваемых подсознанием, чтобы от себя же спрятать неудобное, неприятное и, в конечном счете, ненужное.

Ты видела его взгляд, направленный куда-то тебе в подбородок, и тебя поразило, что - так тебе показалось! - взгляд этот вполне материален, ты видела два серых полупрозрачных луча, источниками которых были зрачки Валеры, лучи эти, разрывая на своем пути воздух, тянулись к твоему подбородку и губам, и ты почувствовала жар в том месте, где взгляд проникал в твою кожу, взрезая ее будто скальпелем. Было больно, но было и приятно - тепло, спокойно, хорошо.

Боль и спокойствие. Боль и ощущение тепла. Впрочем, укол боли был мгновенным, а тепло и спокойствие остались. Тебе почему-то вспомнилось в тот момент, как у тебя в детстве брали в поликлинике кровь для анализа. Сначала был острый укол, и ты вся напрягалась, готовая заплакать, но в следующую секунду боль волшебно исчезала, оставляя ощущение теплоты, истекающей из пальца.

"Алина", - повторил Валера, и боль окончательно исчезла, и лучи истончились тоже, стали прозрачными, но узлы уже были завязаны, хотя ты не понимала этого, для тебя этот мужчина все еще был братом Вали и не больше. К тому же, личностью не очень приятной - во-первых, сказывалось Валино отношение, а во-вторых, обошелся он с тобой не очень-то вежливо: постоял, посмотрел и, в конце концов, отвернулся, дав понять, что не ты ему нужна, а Толик, и не Толик, собственно, а его дрель, забрать которую он явился в такой неурочный час. Знал бы, что у сестры гости, пришел бы в другое время.

Он отошел, а я стояла посреди комнаты, ноги стали ватными, в голове шумело, подбородок был теплым, и казалось, с него что-то капает. Я даже руками потрогала и, ничего не обнаружив, испытала странное сожаление.

Вышла в кухню, где Валя нарезала хлеб для бутербродов, взяла в руки второй нож и молча принялась помогать подруге.

"Твой брат, - спросила я неожиданно для себя, - он сильная личность?"

Валя пожала плечами, она не хотела говорить о брате.

"Он вообще не личность, - сказала она, наконец. - Водопроводчик".

Должно быть, в ее понимании эта профессия ставила человека на нижнюю ступень социальной лестницы. Вроде золотаря или ассенизатора.

"Водопроводчик", - повторила я, и мне представились чистые струи воды, бьющие из земли в небо, и Валера-укротитель, одним движением руки заставляющий эти пенные фонтаны становиться уже или шире, выше или ниже.

Валера вошел в кухню с пакетом, в котором лежала дрель, и сказал, обращаясь ко мне, но глядя в спину даже не обернувшейся сестры:

"Я провожу вас, а то уже поздно, и по улице ходят белые медведи, сбежавшие из зоопарка".

Валя удивленно обернулась, она, похоже, впервые слышала от брата столь сложно организованную фразу, да еще и замешанную на фантазии, которая у Валеры, по мнению сестры, всегда была в зачаточном состоянии.

Я не собиралась домой. Впрочем, и у Вали делать было нечего. Положила нож, вытерла руки кухонным полотенцем и сказала:

"Хорошо".

Так это и началось.

Да, ты шла рядом с Валерой, и вы оба молчали. Шли долго, потому что он повел тебя кружной дорогой, хотя от Валиного дома до твоего дойти можно было за десять минут. Шли, молчали, и ты чувствовала, что молчанием он притягивает значительно сильнее, чем если бы распушил перья и принялся говорить, рассказывать, произносить обычные в таких случаях слова...

Он уже привязал тебя к себе своим взглядом, и слова теперь были не нужны, они бы только мешали, он понимал это, а ты - нет, и ты сердилась, хотела прервать нелепое молчание, но не находила слов и оттого сердилась еще больше, не понимала, почему не бросаешь этого человека на полпути и не бежишь домой короткой дорогой, и, не понимая этого, еще больше сердилась, ты будто шла по шершавой колючей поверхности злости, впитывала ее, растила в себе, и вдруг не смогла себя больше сдерживать, встала перед Валерой и потребовала:

"Ну! Скажите же, наконец!"

"Да я, собственно, - пробормотал Валера, - погулять хотел. С вами. И вообще".

Иногда нужны тысячи слов, чтобы объяснить женщине свои ощущения, желания, чувства. Валера обошелся двумя, одно из которых было союзом. И тем не менее, ничего больше говорить было не нужно, ничего и не было сказано, ты стояла перед ним, ему достаточно было протянуть к тебе руки, чтобы обнять, он так и поступил.

Я не помню... Ты сейчас сказал, и я увидела, а раньше я всего этого не знала, думала, что забыла, все было в тумане после того, как Валера вошел в кухню, сказал "Я провожу вас", и до того, как я вдруг обнаружила, что целуюсь с ним на тротуаре под ярким фонарем.

Этот провал в памяти меня так поразил тогда, что я просто не могла сопротивляться.

Нет, Алиночка, не только. А может, и не столько. Ты почувствовала, что знаешь Валеру, что уже видела его когда-то, и голос слышала, и еще тебе показалось, что ты уже с ним целовалась где-то и когда-то.

Дежа вю.

Да, я знаю, это было наваждение, я прибежала домой сама не своя, было уже поздно, мама спала, я специально гремела посудой на кухне и переставляла стулья в своей комнате, хотела, чтобы мама проснулась и спросила "Как погуляла, доченька?", и тогда я бы рассказала ей обо всем, а, рассказывая, все бы вспомнила из того, что забыла. Я хотела, чтобы мама посоветовала, как быть с этим человеком, который мне совершенно не нравился, но притягивал, как притягиваются две половинки магдебургских полушарий.

Вот. Ты сказала это, Алина. Две половинки.

Но этого не могло быть!

Почему?

Потому что моя половинка - ты. Ты!

Конечно. И Валера - тоже.

Да, я теперь понимаю. Наш с тобой клон...

Это было неизбежно - твоя встреча с Валерой, неизбежно было и то, что встретилась ты с ним в тот вечер, когда увидела меня во сне. А наутро нашла потерянную сережку.

Веня, этого не могло быть. К тете Зине приходил другой человек. Я его не видела, но знаю - другой. Не мог то быть Валера. Он никогда даже не намекал мне на знакомство с Зиной. И Валя не говорила - впрочем, она могла и не знать, что она вообще знала о своем брате?

Это был он, Алина.

И в такси...

Да, и в такси.

Но Валера никогда не работал в такси.

Я помню, Алиночка. Скажи мне только одно, родная моя. Я знаю все, что происходило между тобой и Валерой, даже то, что невозможно сказать, потому что... Знаю, и не будем об этом. Но я не понимаю одного. Ответь мне, если можешь.

Да, спрашивай.

Ты была с ним счастлива? Не все время, но хотя бы мгновение. Настоящее счастье, когда мироздание перестает быть.

Я... Не знаю. Я должна сказать: "Нет", но не могу. Я могла бы сказать: "Да", но это будет неправдой. Я не знаю...

Вы встретились на следующий день после того, как у тебя закончились занятия в техникуме... Да, он ждал меня, и это было так обычно, так пресно, так предсказуемо - каждое его слово, и букетик цветов (ландыши, их продавали на каждом углу, каждая вторая девушка шла по улице с таким букетиком), и приглашение в кафе... Как это было банально, если вспомнить. Но я никогда не вспоминала так, как помог мне вспомнить ты. Господи, Алиночка, банальности, если находишься внутри них, обычно представляются откровениями. Лишь при взгляде со стороны - или из другого времени, будущего или прошлого, - банальность видится такой, какая она на самом деле.

Что общего было между нами? Валера рассказывал о своей работе, о приятелях, о каких-то муфтах и переходниках, я пропускала его рассказы мимо ушей, потому что, когда мы встречались, ощущала только его мужское притяжение. Так мне тогда казалось - мужское. На самом деле - это я понимаю сейчас - это было притяжение моей же сути, не мужское, вообще не человеческое. Но если крайности сходятся, если разноименные заряды притягивают друг друга, если свет непременно поглощает тьму и сам поглощается ею, порождая серый рассвет, если все это происходит в мире, то естественной была и моя связь с Валерой - связь не мужчины с женщиной, а двух разноименных зарядов, двух крайностей, света и тьмы.

И родилась серость - ты это хочешь сказать, родная моя?

А что же еще могло родиться?

Я не думала о том, как и почему мы познакомились. Я не вспоминала о Зине и человеке, посетившем ее в день смерти. И о взгляде Валеры, подобном тугой нити, я не вспоминала тоже. Все странное, что сопровождало нашу первую встречу, исчезло из памяти.

Мама иногда спрашивала меня: "Что ты в нем нашла, доченька?" Не то чтобы Валера ей активно не нравился, он был приветлив, помогал по дому, чинил все, что ломалось, ездил с мамой по субботам на рынок и тащил домой тяжелые сумки с продуктами, в общем, был настоящим мужчиной-хозяином, но мама все равно смотрела на него, как на чужеродное тело. "Что ты в нем нашла?" Ей не нравилось, как он замирал перед телевизором, когда показывали хоккейный матч, и как он отмахивался от любого более или менее сложного вопроса - какой бы темы этот вопрос ни касался. Мы много говорили с мамой о будущем, когда Валеры не было или когда он, починив обувной ящик в прихожей, смотрел матч "Спартака" с "Зенитом". Валеру будущее не интересовало совсем. Впрочем, прошлое его не интересовало тоже. Он жил настоящим. И когда мы оставались с ним вдвоем - обычно в его квартире, а не в нашей, в нашей получалось редко, - Валера вел себя так, будто ничего между нами не было раньше и ничего не будет завтра, все вмещается в тот краткий миг, в который втискивается вечность, если мир создается и уничтожается в одно-единственное мгновение. Это было удивительно и, наверное, правильно - так ведь и восточные мудрецы советуют жить на этом свете: будто в следующий миг случится катастрофа, и мир погибнет.

Когда я заводила с ним разговор на эту тему - "Ты живешь, как йог, у тебя интуитивно философское мышление", - Валера смотрел с удивлением, он не понимал, что я хочу сказать, вся восточная философия заключалась для него в песне Высоцкого: "И будешь баобабом тыщу лет, пока помрешь..."

Валера появился на твоем пути не случайно и не случайно оставался с тобой столько времени, не приближаясь и не отдаляясь, не допуская тебя к самой себе и не позволяя видеть мир таким, каким он был на самом деле. Ни ты, ни я - мы оба еще не были готовы к встрече. Действительно, родная, куда нужно было идти, кого и где искать, даже сознавая, что идти нужно и искать обязательно? Это в сказках и легендах герой-рыцарь мог все бросить, надеть кольчугу, взять в руки меч, сесть на коня, поскакать куда глаза глядят и непременно встретить свою любовь в тридевятом царстве...

А мы с тобой? Мы с тобой, Венечка, пытаемся оправдать друг друга, оправдать собственное многолетнее бездействие.

Нет, ты не права. Все эти годы мы должны были жить сами по себе, мы не могли встретиться, не настало время.

Валера пришел ко мне, чтобы помешать нам с тобой быть вместе?

Нет, не так. Он пришел, чтобы помочь нам встретиться. Это клон нашей сути.

Что мы можем с ним сделать?.. Что может жизнь сделать со смертью, кроме одного: бежать от нее... Куда? В ту же смерть, потому что по жизни от нее не скроешься.

Значит, нужно идти в смерть?

Ты сказала это первая.

Ты подсказал мне.

Я не хочу. Я тоже. Я боюсь, мой хороший. Мне тоже страшно, родная моя. Он ждет, когда мы придем. Мы придем, чтобы вернуться. Ты знаешь дорогу назад - оттуда?

Я и туда дороги, к счастью, не знаю.

Дай мне руку, отпусти меня из своих мыслей, какое яркое солнце. И кто эти двое, идущие по тропинке нам навстречу?

Я вижу, родная, и ты тоже видишь и понимаешь.

Это мы, да?


Глава двадцать первая


Шторы в палате были опущены, чтобы яркий солнечный свет не падал на циферблаты и экраны мониторов, стоявших, будто солдаты в строю почетного караула, вдоль стены, выкрашенной в безучастный зеленоватый цвет. Линии на экранах, подобные бесконечным змеям, вяло шевелились, демонстрируя собравшимся в палате врачам, что пациент скорее жив, чем мертв, хотя, по мнению большинства участников консилиума, лучше бы ему, бедняге, оказаться мертвым - проще и для него, и для медицины, не способной пока исправлять несовместимые с жизнью повреждения.

Бородулин наверняка придерживался бы иного мнения, но его никто не спрашивал по той причине, что никому в голову не приходило, что следователь находится в полном сознании, все видит, а понимает даже больше, чем можно было бы ожидать от мозга, третий час получавшего кислород из аппарата искусственной вентиляции легких. Глаза Бородулина были закрыты (он их не сам закрыл, это сделал санитар в "скорой", которому жутко было смотреть в прозрачно-глубокие зрачки, веки при прикосновении лопнули, санитар отдернул руку и больше к этому живому, но хрупкому, как стекло, человеку не прикасался), однако он видел все, происходившее в палате, а слух был обострен настолько, что он слышал не только разговоры врачей, столпившихся у мониторов, но и шепот нянечек в коридоре за плотно закрытой дверью, и щебет воробьев за так же плотно прикрытыми окнами, и еще какие-то звуки, которые, как он сразу понял, к этой реальности отношения не имели.

Зои, его любимой жены, в коридоре не было, это Бородулин знал точно - иначе она перекричала бы всех и прорвалась бы даже в эту палату, отделенную от прочих длинным коридором. Наверно, ее не пустили на этаж реанимации и правильно сделали, ему было бы тяжелее умирать в ее присутствии, Зоя только мешала бы, но и без ее тягучего милого голоса ему тоже было плохо. Бородулин сделал резкое движение, пытаясь привлечь внимание врачей, но ни одна мышца в его теле не натянулась, да и не могла этого сделать - все они, и сухожилия в придачу, были порваны, как непременно рвется даже прочная нить, если ее пытаться растянуть, поместив предварительно в дюаров сосуд с жидким азотом.

Попытка Бородулина отразилась на экранах вялым всплеском нескольких кривых, фиксировавших мозговую и сердечную деятельность. Мгновение спустя линии спрямились, и врачи, прервавшие было разговор, вернулись к обсуждению медицинских мероприятий.

"Ах, - подумал Бородулин, - почему никто не хочет понять, никто не подходит ко мне, никому ничего не нужно"...

Собственные веки казались ему треснувшей дверью во внешний мир, дверь заклинило, и она не желала открываться.

"А мертвый ушел, - услышал Бородулин голос одной из медицинских сестер, обсуждавших за стеклянной перегородкой обстоятельства, предшествовавшие появлению в реанимации этого странного пациента. - Если бы я там была, то умерла бы от страха. А он не побоялся"...

"И теперь сам умрет, - заключил другой женский голос. - Лера, ты веришь всему, что рассказывала Тоня? Читала, что написано в заключении "скорой"?"

"Читала. А что они должны были написать? Обморожение от трупа?"

"Вот именно. Ты что, сегодня на свет родилась? Температура трупа - тридцать четыре градуса. Плюс, а не минус. Какое, к дьяволу, обморожение? Болтаете черт те что, уши вянут".

"Но был же мертвец..."

"Не было. Придите, наконец, в себя, девочки! Можно подумать, мы в каком-нибудь средневековье! Свалился мужик в жидкий азот - посмотрела бы я на вас после такого купания. Жаль человека, но должен был соображать, что делал. Наверно, пьян был в стельку".

Пьян в стельку, - повторил Бородулин. Глупости. Он должен сказать, как было на самом деле. Раскрыть рот и для начала дать врачам знать, что очнулся. Потом потребовать кого-нибудь из своих коллег - если прошло немного времени, то должен дежурить Максим, он хороший следователь, во всяком случае, умеет слушать, когда задержанный дает признательные показания, не прерывает, все фиксирует, даже нюансы, это сейчас самое важное, но как дать о себе знать - неужели его парализовало, все тело как стеклянное, может быть, даже прозрачное, нет, тогда и веки были бы прозрачными, и он видел бы потолок - зеленоватый, высокий, с белесой невнятной полосой серого света, протянувшейся от щели между портьерами, прикрывавшими окно.

"Почему я это знаю, - вяло удивился Бородулин, - если не могу открыть глаз?"

Он еще многое знал и хотел сказать, но не мог, и из-за собственного бессилия - в том числе и профессионального - начал плакать, но слезы застывали значительно раньше, чем могли выделиться из глазных пазух. "Неужели на их проклятых приборах, - думал Бородулин, - не видно, как я нервничаю, и что я давно в сознании? О чем они думают, эскулапы долбанные?"

Он не знал, о чем думали врачи, но тихий разговор был слышен отчетливо - настолько, что долго проходил мимо сознания, как, бывает, не обращаешь внимания на лежащую посреди стола вещь и ищешь ее по темным закоулкам в ярко освещенной комнате.

- ...И это, конечно, отражают приборы, - сказал один из врачей.

- Здесь физики нужны, - пробасил второй. - У меня есть знакомый физик, доктор наук, можно с ним проконсультироваться.

- По крайней мере, коллеги, к одному выводу мы пришли, не так ли? - произнес мягкий женский голос. - Ни о каком оперативном вмешательстве речи быть не может.

- Конечно, - согласился бас.

- Безусловно, - добавил тенорок и закашлялся.

- Все равно, - сказал странный голос, принадлежавший то ли мужчине, то ли женщине, - невозможно, чтобы тело имело минусовую температуру уже в течение трех с половиной часов и при этом не только не нагревалось, но и сохраняло определенные жизненные функции.

- Но вы сами видите, Ираклий Игнатьевич, - раздраженно начал бас и был прерван мягким женским голосом:

- Пожалуйста, не нужно начинать дискуссию заново. Игорь, позови своего физика, сами мы ни черта не поймем.

Три с половиной часа, - подумал Бородулин. - Где я был все это время? Что стало с мертвяком?

Задав себе этот вопрос, Бородулин понял, что знает ответ. Знание было визуальным - он увидел высокие кусты с большими листьями, похожими на крапиву, мир свернулся в узкий сектор перед глазами ("Как шоры надели", - мелькнула мысль и пропала). За кустами возникли две фигуры - мужская и женская, он не мог рассмотреть лиц, фигуры предстали тенями, и это было непонятно, потому что солнце стояло высоко, светило ему в спину и должно было освещать этих людей, но он все равно видел только тени, будто мужскую и женскую фигуры вырезали из трехмерного пространства, оставив вместо них пустые оболочки, в которых свет поглощался так же, как исчезает в огромных космических черных дырах, о которых Бородулин читал в популярном журнале и, конечно, считал выдумкой ученых, которые ради того, чтобы получить бабки на свои исследования, готовы вообразить всякую лабуду, и лучше бы на деньги, что тратятся на науку (один запуск спутника сколько стоит!), повысили зарплату оперативникам и следователям, тогда и незаконченных дел меньше станет, и мертвяки по городу не разгуливали бы, как по родному кладбищу.

Зашоренный взгляд Бородулина отметил, что мужская тень приблизилась на несколько шагов, а женская, напротив, отошла назад, к крапивному кусту. Бородулин ощутил беспокойство, он был уверен, что, кроме них - его и этих двух теней - неподалеку возникли еще двое. Они находились вне его поля зрения, возможно, совсем рядом, и он инстинктивно выбросил в стороны руки, кончики пальцев уперлись в стены, будто он стоял в узком коридоре, а те двое подходили к нему с обеих сторон, они еще не пересекли преграду, служившую коридору стеной, но это должно было произойти с секунды на секунду. Нельзя.

Почему?

Он не должен был задавать себе этого вопроса. Он все равно не мог на него ответить. Он не знал. Не хотел знать. А если не хотел - почему спросил?

Бородулин опустил руки и смог повернуться в узкой щели, предоставленной ему для жизни. Серый коридор протянулся и в противоположную сторону, солнце светило теперь в глаза, но лучи не слепили, они застывали в сухости воздуха, разламывались на части, падали на тропинку и расплывались на ней желто-оранжевыми лужицами, ненавистно жаркими и неприступными - переступить через лужицы света он не мог, они разделяли его и тех двоих, что стояли перед ним по эту сторону коридора: тени людей, обозначения сутей - в том числе, и его собственной.

Почему?

Он опять спросил напрасное.

Сути чего?

Неважно. Он должен пойти вперед, потому что за ним - две тени, это поддержка, это стена, к которой он сможет прислониться, если он... если ему...

Что?

Он пошел вперед, ощущая, как с пальцев его опущенных рук падают на землю капли холода - не влаги, не льда, даже не замерзшего воздуха, а холода в его чистом и первозданном состоянии. Мужчина и женщина стояли в сером коридоре, не делая попыток приблизиться, но и не отступая ни на шаг.

Он ощущал их страх, и это придавало ему сил.

- Значит, нужно идти в смерть? - сказала женщина, и тихий ее голос преломился в серых стенах коридора, частично отразился, частично был поглощен, прозвучав невнятно, глухо, без отдельных звуков, - но все же понятно.

- Ты сказала это первая, - произнес мужчина, взяв женщину на руку.

- Ты подсказал мне, - сказала она. - Я не хочу.

- Я тоже, - прошептал мужчина, воображая, что говорит в полный голос.

- Я боюсь, мой хороший.

- Мне тоже страшно, родная моя. Он ждет, когда мы придем. Мы придем, чтобы вернуться. Ты знаешь дорогу назад - оттуда?

- Я и туда дороги, к счастью, не знаю, - сказала женщина.

- Дай мне руку, отпусти меня из своих мыслей...

- Какое яркое солнце. И кто эти двое, идущие по тропинке нам навстречу?

- Я вижу, родная, и ты тоже видишь и понимаешь.

- Это мы, да?

Они узнали себя в двух тенях? Бородулин сделал шаг и неожиданно со всей четкостью предсмертного восприятия, когда сознание уже отрешено от реальности, но еще не получило сигнала о том, что можно покинуть настрадавшееся тело, он ощутил свое сродство с этими людьми, шедшими ему навстречу, и нежелание причинить им зло, более того, - он хотел, чтобы они, наконец, получили заслуженное, то, что должно им принадлежать, потому что так было предначертано в большом мире, о ком он ничего не знал. Стой, - сказал он себе, но продолжал идти, поняв вдруг, что оказался в этом теле случайно, только потому, что пытался его остановить, дотрагивался до него и был, похоже, заражен - не вирусом, конечно, а чем-то более проникающим и менее пригодным для описания.

Стой, - сказал он на этот раз не себе, а тому, кто впитал в себя его личность и пользовался ею, потому что иначе не был способен к принятию каких бы то ни было решений.

Почему же, - подумал Бородулин, тщетно пытаясь остановить тело Валеры, двигавшееся навстречу ярко освещенным фигурам мужчины и женщины, - почему ты не принимаешь моих решений? Ты не способен решать сам. Ты взял меня, чтобы я делал это вместо тебя. Я решил. Почему ты не выполняешь моего решения?

Расстояние сокращалось, мужчина и женщина стояли молча, взявшись за руки, между ними сейчас открылась еще более глубокая связь, нежели была прежде, им даже думать не нужно было друг о друге, чтобы понимать, сопереживать, ощущать, быть. А две их тени, которые медленно брели вслед за Валерой, все больше отдалялись друг от друга, мужская тень была более энергична и, протянув тень руки, могла даже коснуться Валериного затылка, а женщина отстала, она едва переставляла тени своих ног, Бородулин этого не видел, но каким-то образом знал и представлял.

Стой, - сказал он себе и этому телу, и понял ясным прозрением умирающего сознания, что остановить Валеру он сможет только одним способом: уйти, покинуть его, вернуться в себя, в больницу, где врачи, увидев изменения на экранах, уже суетились вокруг него, не ожидая от своих действий никакого реального эффекта.

Он должен был принять последнее решение: уйти - и умереть, или остаться - и вмешаться в судьбу этих двоих. Он, старший следователь Бородулин, вовсе не собирался вмешиваться в чьи-то отношения, он расследовал лишь насильственную смерть некоего Валерия Мельникова, и сейчас, принимая решение, понял, наконец, что расследование успешно завершено, все элементы мозаики сложились, и, когда он рассмотрит на свет сделанное им самим, то сможет, наконец, уйти, не оставив Валере возможности выбора.

Эта женщина, Алина Грибова, и этот мужчина, Вениамин Болеславский, - две половинки единой человеческой сути, две клона одной души, бродившие по бесконечному мирозданию в поисках друг друга. Валерий Мельников - клон их сутей, не позволявший двум половинкам, двум частям магдебургских полушарий, соединиться, прилипнуть друг к другу навсегда, так, чтобы никакие силы не могли их более разлепить.

Они узнали друг о друге и узнали друг друга. Энергия притяжения оказалась больше энергии отталкивания. И тогда появился нож. Валера сам принес его, потому что, выполняя свою программу, понимал: это единственное, что ему осталось, если он хочет правильно завершить свою жизненную миссию.

Но всплеск энергии, которой обладала в тот момент Алина Грибова, оказался значительно больше, чем мог рассчитывать Валера. Он не знал, что она уже встретилась со своей половинкой, что начались резонансные процессы во множестве миров, не знал, что проиграл эту часть своей программы.

И нанес себе удар. Бородулин ясно это увидел, будто сам в тот момент находился в узкой и темной прихожей.

- Что ты? - сказала Алина, и я посмотрел ей в глаза, прочел в них все, что происходило вчера между ней и второй частью ее сути, я поднял руки, чтобы защитить если не глаза, то мысли, душу, лавина ударила в меня, как таран, смяла меня, я захлебнулся в этом сладком потоке, в медовом вязком любовном экстазе, я не принимал решения, я только выполнил программу. Клон выполняет программу, заложенную в него от рождения.

Нож лежал в моем кармане, я достал его и взял себе. Это оказалось совсем не больно. Еще не понимая происходившего, Алина опустилась передо мной на колени и тронула рукоять ножа.

Вот, - подумал Бородулин. Вот почему отпечатки ее пальцев оказались поверх отпечатков Мельникова. Это можно было предположить. Если, конечно, принять, как рабочую, версию о самоубийстве. Как же это было в духе мексиканских сериалов - покончить с собой на глазах возлюбленной, выбравшей другого! Не могла такая версия прийти никому в голову - и, конечно, не пришла.

А что дальше? Я не удержался в жизни и ушел, отняв у тела не только всю жизненную энергию, но и всю энергию косной физической структуры.

Бородулин удивился этой мысли, возникшей в его сознании. "Косная физическая структура" - он никогда не думал такими словами, это слова не из его лексикона. И не из лексикона Валерия Мельникова, скорее всего. Не похоже, чтобы он читал серьезные книги по физике и биологии. В его квартире оперативники нашли только несколько тощих брошюр по восточным единоборствам и груду газет. Даже странно показалось сначала Бородулину, почему такая женщина, как Алина, столько лет встречалась с человеком не ее круга. Не мог Валерий Мельников думать о косной физической структуре.

Тогда - кто?

Тот, кто сложил эту мозаику человеческих сутей и их клонов. Бородулин не верил в высшие силы, в предназначение, в другие миры, но события безумного сегодняшнего дня, начиная с утреннего вызова на место преступления, так сложились и повернулись к нему такими гранями, что всем его жизненным установкам был нанесен смертельный удар. Такой же смертельный, как удар, нанесенный телу, уже начавшему на больничной койке отсчет времени перехода в лучший из миров, не существующий на самом деле, но реальный для каждого, кто вынужден покинуть любимую с момента рождения физическую реальность.

Сознание следователя все еще удерживалось в промороженном насквозь сером веществе мозга Валерия Мельникова, висело на тонкой ниточке и не позволяло телу совершить последнее интуитивно, вне разума, рассчитанное движение. Бородулин перекусил эту нить и взлетел в воздух, с огорчением обнаружив, что серые стены узкого коридора тянутся вверх на непредсказуемую высоту, и, покинув тело, ему не удастся вырваться на простор, и в себя, умиравшего на больничной койке, вернуться не удастся тоже, потому что открытый сверху коридор вел только в двух направлениях, и оба были закрыты для движения - с одной стороны молча стояли две человеческие тени, с другой - два живых человека. И между ними - макет, муляж, нечто без жизни и энергии, клон, выполнивший миссию.

Сознанию без тела было легко. Это была не легкость взлетевшего в воздух наполненного гелием шарика, а состояние без тяжести, без ощущения не только земного, но и всякого другого притяжения. Он подумал, что так, возможно, парят ангелы, к числу которых его - неужели так может случиться? - скоро причислят.

Он видел сверху серый коридор во всю его длину - и этих людей видел тоже, но не обычным зрением, Бородулин понимал, что у него больше нет глаз, и наблюдение его имеет духовный, а не физический характер. Он видел только потому, что ощущал движение неосознанных мыслей - будто вода обтекает лежащий на дне протоки камень и создает завихрения, проявляющие невидимые контуры.

"Все, - подумал он, - я сделал это для вас. Что сделаете вы для меня?"

Он не знал, могли ли видеть его мужчина и женщина, державшие друг друга за руки и смотревшие не вокруг, а только в себя. Вероятно, они все-таки ощутили какое-то движение то ли в жарком неподвижном воздухе, то ли в пространстве, от воздуха отделенном отсутствием какой бы то ни было материальности.

Мужчина поднял голову, посмотрел Бородулину в глаза (так ему показалось, так ему хотелось видеть, так он понял это легкое движение) и сказал коротко:

- Спасибо.

Женщина тоже произнесла, глядя лишь в глаза своего спутника:

- Спасибо.

И лишь после этого, будто отпущенный на волю из стен тюрьмы, Бородулин ощутил настоящую свободу - свободу думать обо всем, быть везде и знать такое, во что прежде мог лишь верить или не верить.

Серые стены исчезли. Земля исчезла. Исчез тихий звон, звучавший откуда-то и когда-то. Только теперь, когда звон исчез, он подумал, что звуки ему мешали. Теперь, когда настала тишина, он сможет, наконец, быть собой.

Он стал собой и обнаружил, что сидит за столиком в маленьком кафе, а напротив улыбается ему Вера, женщина, которую он потерял много лет назад, она ушла от него после размолвки, сказала "не ищи меня", и он не искал. То есть, искал, конечно, но прошло столько времени, след затерялся, а теперь Вера улыбалась ему из-за столика, и они опять были вместе, об этом говорила Верина улыбка. Он протянул к ней руки ладонями вверх, а она протянула свои, пальцы соединились, между ними будто проскочила искра, и все исчезло, потому что кафе было воспоминанием, и образ Веры был воспоминанием тоже, но счастье осталось, ему больше не нужны были зрительные образы, даже более того - зрение обманывало всегда, а мысль говорила правду. Почему он прежде больше доверял зрению, чем интуиции?

"Мир изменился, - подумал он. - Новый век. Новый..."

Слова поникли.

Врач в реанимационном отделении отключил аппаратуру, обернулся к коллегам и сказал:

- Все.

- Я позвала Антона, - сказала женщина-врач, отнесясь к смерти странного пациента деловито, как к нерешенной проблеме. - Это физик-криогенщик, он будет здесь через полчаса.

- Если тело сохранит минусовую температуру, - пробормотал кто-то из врачей.

- А с чего бы ему нагреваться, - пожал плечами врач, отключивший мертвого Бородулина от аппарата "искусственное сердце". - Труп он и есть труп.


Глава двадцать вторая


Мы шли навстречу друг другу. Я держал тебя за руку, а я держала за руку тебя. Мы - другие - двигались нам навстречу, в спины им светило заходившее солнце, и мы - другие - казались тенями. Мы - другие - и были тенями, мы - другие - были темными сторонами нашей натуры, мне - и мне тоже - не хотелось соединяться с ними, а теперь и не нужно было, потому что холодный Валера, клон, стоявший на тропе между нами и тенями, повернулся к нам своим мертвым лицом, улыбнулся своими мертвыми губами и сказал странным голосом, зазвучавшим не в воздухе, а в чем-то, что вообще не принадлежало нашему миру, но не было ни сознанием, ни мыслью - ничем.

- Все, - произнес Валера, - я сделал для вас, что мог. Что сделаете вы для меня?

- Спасибо, - сказал я.

- Спасибо, - сказала я.

Валера закрыл глаза, повернулся к нам спиной и пошел, покачиваясь. Поравнявшись с нашими тенями, он прошел сквозь них, и я почему-то понял, что в этот момент землю покинула чья-то душа - не наша, не Валерина, чья-то еще, будто птица вспорхнула и исчезла, а я даже не успел ее рассмотреть.

Пройдя сквозь тени, Валера стал тенью сам - когда мы подошли, он лежал на сухой земле лицом вниз, саван прикрыл его, пальцы сжались в кулаки, тело казалось теплым, от него уже не исходил мороз - это было просто тело умершего человека, неизвестно как и почему оказавшегося на заброшенной тропе, такой же не нужной, как жизнь, лишенная смысла.

Я остановился над телом Валеры, я встала рядом с тобой и оглянулась, - мне (и мне тоже) показалось, что мы сами не отбрасываем теней и значит, с нами тоже случилась метаморфоза, но все оказалось в порядке, и я наклонился, перевернул Валеру на спину, грудь его раскрылась, впалая грудь с редкими волосками, неужели ты так долго могла прижиматься к этой груди, не говори так, тогда он был живым и был мне нужен, а сейчас - смотри, ты видишь рану? Нет, не вижу, и я не вижу тоже, раны нет, он просто ушел от нас, да, но ему помогли уйти - кто? Тот следователь, его фамилия Бородулин, он увел от нас Валеру.

Мир изменился, когда Ева и Адам вкусили плод от древа познания. И в новом мире возникла любовь.

Мир изменился вторично, когда Орфей спустился в Аид за своей Эвридикой.

Теперь мир изменился в третий раз с начала времен. И мы можем, наконец...

Что?

Стать собой.


1999, 2008