# Суд

Амнуэль и Павел

Историческая фантастика или, точнее, попытка реконструкции, основанная на реальных фактах из истории Древнего Египта.

Павел Амнуэль, Роман Леонидов


СУД


Серебряный полумесяц - небесная ладья Озириса - заходил за горизонт. Минхотеп, лежавший на тростниковой циновке, протянул руку, пытаясь поймать ладонью блестящий рог луны. Полумесяц ускользал, он возникал то слева, то справа от ладони. Тогда Минхотеп понял, что у него дрожат руки.

Старость... Она подбиралась незаметно, и Минхотеп думал, что ее приход вообще минует его. Он любил удивлять учеников и раньше за несколько дней высекал из гранита прекрасное надгробие. Кончилось. Шестьдесят пять лет - предел для скульптора. Великий Раоми, создатель пирамиды Хуфу, прожил меньше. Что ж, Минхотепу есть чем гордиться. Может, и его спустя много лет назовут великим создателем храма Хафры. Назовут ли? Его, Минхотепа, судьба похожа на судьбу фараона Джедефре: его так же быстро забудут. Уже забыли. Даже на копях Каграта, в северной части Синайских владений, скульптора знают немногие. А ведь он прожил здесь больше тридцати лет. Каграт был хуже темницы, но имел по сравнению с ней одно преимущество: здесь Минхотеп мог спокойно работать...

Луна зашла. В осязаемо густом мраке звезды висели над головой, словно светляки. Минхотеп встал, подошел к краю плоской кровли одноэтажного дома, на которой проводил недолгие летние ночи. Селение спало, но в южной его части заметно было какое-то движение. Послышался цокот копыт, и два всадника проскакали мимо. Первый размахивал факелом, и скульптор успел увидеть на голове второго убор из страусовых перьев. Посланец фараона! Несомненно, что-то важное. Минхотеп побрел к своему ложу. Его не интересовали новости, исходившие от великого, милостивого, всеведущего, проклятого богами Хафры.

На лестнице послышался топот ног. На крышу поднялись ученики Минхотепа - Хатор и Сетеб. Голос Сетеба прерывался от сдерживаемых рыданий:

- Великий Дом умер!

Минхотеп равнодушно смотрел на юношей. Так вот какую весть принес гонец: фараон умер, и прах его посвящен Анубису . А разве это не означает, что он, Минхотеп, изгнанный волей Царя царей в глухую провинцию, вновь обрел свободу?

Хатор скорбным голосом начал рассказ.

- В этом году Яро разлился широко. По этому случаю в Сильсилэ отправился торжественный кортеж фараона. Великий Дом согласно обычаю предков должен был принести жертву Птаху . Но плодородный Яро нес не только жирный ил, в его водах плавали раздувшиеся трупы животных, дохлая рыба, ядовитые водоросли. Наутро после жертвоприношения у фараона начался сильный жар. Лекари и жрецы пытались исцелить тяжкий недуг. Но три ночи спустя царь Верхнего и Нижнего Кемта , Хафра, рожденный небом, порождение Сэба, бога земли, ушел в страну Озириса, повергнув в печаль свой осиротевший народ.

Хатор умолк. Сетеб бессвязно бормотал молитву. Решение пришло неожиданно, и Минхотеп поднялся во весь рост. Голос его звучал спокойно, даже торжественно:

- Хапи взывает к справедливости. Я иду в столицу. Нужно исполнить священный обычай предков, перед которым равны боги и смертные .


* * *

Редко кто шел в Меннефер через горы на юго-запад от Синайской пустыни. Поход через пески опасен, но такая опасность привычна для жителя Кемта. Солнце и жажда - с этим каждый учится бороться с детства. В Магхаре к ним прибавлялась третья трудность - горы.

Ученики не осмелились возражать, а Минхотеп не объяснил им причину своего решения. Он был в Магхаре несколько раз, правда, давно, в молодости, когда следил за обработкой известняковых плит, предназначавшихся для гигантской статуи Гора . Вышли они с рассветом, но к полудню Минхотеп устал и едва передвигал ноги. Скульптор шел и с привычным отвращением вспоминал слова из заветов отца сыну, слова, которые он, как и все, заучил наизусть еще шестилетним ребенком:

"Смотри, это фараон! Пока мы утром спим еще, он уже бодрствует и заботится о нас. Пока мы предаемся удовольствиям, он сидит за работой, за работой для нас. Он заботится о поддержании каналов, он распоряжается постройкой храмов, он бдит над нами, чтобы не было сделано несправедливости, и защищает нас от произвола. Он оказывает милости там, где закон карает неумолимо. Кричи громко, во весь голос кричи: хвала Сыну солнца, хвала, хвала!"

Слова эти давно потеряли для Минхотепа всякий смысл. Он говорил "фараон", но не ощущал при этом трепета. Говорил "Сын солнца", а сам думал: скорее сын Гатгара, бога тьмы, заблудший, нелюбимый сын.

Минхотеп не мог заставить себя думать о Хафре с почтением даже теперь, когда фараон ушел в мир теней. Не мог, потому что знал. Это знание много лет лежало на его плечах тяжким бременем, но так ли необходимо избавляться от него сейчас? Нужно ли, чтобы тот, кто верил, начал сомневаться, а тот, кто сомневался, - начал проклинать? Нужно ли людям знать всю правду о своем владыке?

Минхотеп никогда не рассказывал ученикам о днях своей молодости. Хатор и Сетеб были слишком юны и слишком чтили власть, чтобы понять его. Хатор умен и сам когда-нибудь придет к тем же мыслям, что и учитель, поймет лживость канонов "Книги Меонг". Хотя "Книга Меонг" священна, нарушение ее канонов считается святотатством. Но Сетеб... Неглуп, расторопен, однако нет в нем того, что Минхотеп называл "душой души", нет искры, которая делает человека творцом. "Книга Меонг" - его идеал именно потому, что показывает удобную дорогу в жизни. Мужество сойти с этой дороги дано немногим, Минхотеп свернул с нее, прошел через муки и изгнание, но не жалел об этом. Он пристально вглядывался в лица учеников, нередко верил им, чаще - сомневался...

Когда полуденная жара стала невыносимой, Сетеб отыскал небольшую пещеру. В ней была тень, и камни еще не успели прогреться. Минхотеп сел, прислонился к шершавой стене.

Тихий насмешливый голос заставил юношей, присевших рядом с учителем, вскочить на ноги.

- Людям становится тесно в этом мире?

Из темноты выступила низенькая фигура старика в изорванном хитоне. Отстранив Хатора, преградившего ему путь, отшельник склонился над Минхотепом и, ощупав его изрезанный морщинами лоб, сказал:

- Твой дух намного крепче тела. Лучшее средство против усталости - глоток вина Эрп-Ен-Тапе. Оно охлаждает кровь.

- У нас нет ничего, кроме воды, - пробормотал Сетеб.

- Что же заставило тебя идти через горы? - спросил отшельник, обращаясь к Минхотепу.

- Возмездие, - ответил скульптор.

Хатор вздрогнул. Так вот какова цель встречи с Ним: нс поклонение и не любовь, но месть?! - подумал юноша, и ему стал понятен смысл слов, произнесенных учителем в ту роковую ночь, когда посланец фараона примчался в Каграт: "Я должен исполнить обычай предков..."

Спокойный голос отшельника прервал мысли Хатора:

- Кто он? В чем его вина перед тобой?

- Вина передо мной?.. Вина не заставила бы меня пуститься в далекий путь, - ответил Минхотеп. - В тысячу раз хуже незаслуженная награда, которая ожидает его.

- Награда? - повторил отшельник и презрительно перечислил: - Почет, слава, женщины, власть, деньги...

- Бессмертие, - Минхотеп посмотрел на высокий свод пещеры. - Для всех, кто придет после нас, он будет олицетворением справедливости.

- Я догадываюсь, кто он, - сказал отшельник. - Неужели ты думаешь, что правду можно скрыть во мраке времен?

- Ах, старик, разве ты не знаешь слов, начертанных в храме Озириса на острове Филэ?! - воскликнул скульптор. - "Минует все быстротечное, и рухнет владычество Кемта, погаснут жертвенные огни, исчезнут храмы, и останутся от нас только басни и более ничего". Послушай же одну из этих басен, я все равно хотел рассказать ее ученикам.


* * *

Много лет назад, когда я был молод и учился искусству у мудрого Раоми, Кемтом правил великий фараон Хуфу. Царь царей был в то время уже глубоким стариком и часто глядел в сторону города мертвых, где возвышалась его пирамида. Во всем Кемте не было человека, почитаемого больше, чем мой учитель, создатель этого каменного исполина.

Мы с учителем жили во дворце фараона в специально отведенных покоях, потому что Царь царей мог в любую минуту позвать к себе своего скульптора и строителя.

Ты, старик, возможно, помнишь дни, когда в Меннефер с победой вернулся полководец Ипу и привел семнадцать тысяч пленных нубийцев. Среди них были знатнейшие люди побежденной страны. Ипу захватил главный город Нубии и сжег его дотла.

Большинство пленников были посланы на каменоломни в Турру, где добывался камень для усыпальниц и храмов. Пятьдесят рабов отобрал себе верховный сановник Фалех. Сын убитого чужеземного царя чистил горшки на кухне, а дочь нубийского казначея верховный сановник сделал своей наложницей.

Пленного царевича звали Ахром. Ему было двадцать лет, немногим меньше, чем мне. Вряд ли я обратил бы внимание на этого раба, но учитель как-то указал мне на него со словами:

- Видишь этого юношу? Какое сильное у него лицо! Став царем, он превзошел бы всех жестокостью и коварством. Он и здесь опасен, потому что отлично разбирается в интригах.

Раоми помолчал и добавил:

- Я хочу, чтобы ты вылепил скульптуру этого человека.

Я опешил - мне, создававшему царские статуи, делать скульптуру раба? - и хотел возразить, но учитель крепко сжал мне запястье и оказал:

- Ты сделаешь это, Минхотеп!

Я не посмел ослушаться и в тот же вечер, когда Раоми отправился на вечерний прием, начал работу.

Ты знаешь, старик, что искусство Кемта уходит корнями во времена, когда боги только создали мир и учили людей ремеслу. Боги передали людям правила изображения мира, которые записаны в виде канонов "Книги Меонг". Трудно представить, чем было бы искусство Кемта без этой книги. Каждое поколение художников воспитывается на "Книге Меонг", и любую работу мастер начинает с того, что вспоминает нужный канон.

Наши мастера почти никогда не рисуют чужеземцев. Кемт - вот та почва, на которой они выросли, вот тот мир, который они могут изобразить на папирусе или в камне. Сами художники редко задумываются над этим. "Книгу" дали людям боги, кому придет в голову обсуждать повеления Озириса?

Подумав, я решил: если лицо нубийца не соответствует канонам, тем хуже для нубийца.

Я принялся за работу, и в несколько дней глиняная заготовка была вчерне вылеплена. Как требовали каноны, я разделил статую в высоту на восемьдесят семь частей, из которых тридцать пришлись на голову, сорок три на ноги... Вылепил лицо, ничуть не похожее на лицо нубийца, и велел привести Ахрома. Раба привели и усадили передо мной. Ахром сидел смирно, но смотрел на меня гордо и вызывающе. Меня бесило, что он видел мое смущение и понимал его причину. Несколькими движениями я примял у скульптуры нос и подбородок, постарался придать лицу более варварское выражение, не нарушая, однако, классических пропорций, и объявил, что работа закончена.

Ахрома увели, и мне показалось, что молодой нубиец остался доволен своим изображением. Из дворцового храма послышалось пение жрецов: фараон приступил к вечерней молитве. Отворилась дверь, вошел Раоми. Учитель долго смотрел на статую.

- Настало время, - сказал он наконец, - когда ты достиг такого совершенства в своем творчестве, что в слепом поклонении магическим числам дошел до нелепости. Даже лицо варвара, само по себе прекрасное, ты мыслишь как жалкое подобие кемтского.

Я был поражен, услышав, что учитель называет прекрасным лицо раба, но то, что Раоми сказал дальше, повергло меня в ужас:

- Запомни, Минхотеп, одну-единственную мудрость: нет правил, нет канонов, все это ложь. Разве живое человеческое лицо собрано по канонам "Книги Меонг"? Нет! И это не уродует его, но делает прекраснее... Ты знаешь, Минхотеп, я изъездил всю страну в поисках редких пород камня. Однажды в каменоломне Суана обвалилась гранитная глыба, и на моих глазах погиб молодой раб-ливиец. Видя, с каким равнодушием отнеслись к смерти его товарищи, я склонился над юношей, чтобы он не умер в одиночестве, как пес. Я закрыл мертвецу глаза, но не мог успокоиться. За несколько дней из обломка той глыбы, что убила раба, я высек его лик, заставив себя забыть каноны и пропорции "Книги Меонг". Да, я кощунствовал! И знал: если мою работу увидит хоть один жрец, этого будет достаточно, чтобы оставить меня в Суане навсегда... Утром я вышел из шатра, чтобы при первых лучах солнца посмотреть на законченную работу. Я увидел старика с дряблым телом, изъеденным язвами. Он плакал и целовал скульптуру в каменный лоб. Надсмотрщик сказал мне, что это отец погибшего юноши. Старик бросился мне в ноги, точно я вернул ему живого сына...

Раоми умолк. Пение жрецов доносилось все отчетливее сквозь завесу тонких тканей. Учитель направился к двери, на пороге остановился и сказал:

- Истине нельзя научить, Минхотеп. Она рождается и умирает в душе человека. Ее нужно открыть. И если ты хочешь постичь ее тайны, найди к ней путь... даже если этот путь ведет к гибели.

Раоми ушел в свои покои, оставив меня в лихорадочном волнении. Я вышел в сад, чтобы подумать над словами учителя.

Ночь была лунной, прохладной. У священного бассейна я опустился на холодную плиту, нагнулся к воде, пытаясь разглядеть сверкающие плавники золотых рыбок. Неожиданно брызги попали мне в лицо. Я поднял голову. Рядом стояла Юра, дочь верховного сановника Фалеха. Заметив мое смущение, она тихо засмеялась:

- Что ты здесь делаешь?

- Думаю, Юра.

- Вот оно что! Ты лепишь раба, а обо мне не вспоминаешь!

- Я помню о тебе, Юра. Скоро я сделаю твою статую, и она будет самой прекрасной из всех...

В лунном свете лицо Юры показалось мне высеченным из белого мрамора, и я решил запечатлеть ее именно такой: задумчивой, чуть улыбающейся девочкой. Но мне не удалось тогда осуществить свой замысел, потому что утром умер божественный Хуфу. Страна погрузилась в траур, Фалех увез Юру в свое поместье, и я больше не встречал ее у священного бассейна, даже потом, когда во дворце вновь наступило спокойствие, и на престол взошел молодой Джедефре.

В одну из первых недель своего правления Великий Дом позвал к себе учителя и меня. В тронном зале собрался Большой совет. По правую руку от фараона стоял верховный жрец, по левую - верховный сановник Фалех. У трона толпились номархи, государственные советники, жрецы храма Ра. Но, едва мы вошли, мне бросилось в глаза, что чуть позади Фалеха стоял Ахром и что-то записывал в свиток папируса. Куда делось тряпье, которое он носил после своего пленения? Он был одет, как придворный.

Мы приблизились к трону и преклонили колени. Царь царей был бледен, казался уставшим. Он заговорил тихо, не глядя в нашу сторону:

- Вступив на трон, мы хотим, как и наши предки, оставить о себе достойную память. Тебе, Раоми, мы предлагаем приступить к сооружению новой усыпальницы в городе мертвых близ пирамиды нашего великого отца. Сто десять тысяч рабов в твоей власти, мой скульптор и строитель Раоми.

Учитель, казалось, воспринял новую почесть как должное. Каково же было мое изумление, когда Раоми обратился к фараону:

- Честь, оказанная мне, безгранична. Но здоровье мое слабо. Я знаю, что не доживу до конца работ. Рядом со мной стоит юноша, чей талант много больше моего. Пусть Царь царей поручит ему священный заказ.

Верховный сановник что-то сказал на ухо фараону. Лицо Великого Дома было лицом статуи, которой совершенно все равно в этом мире. Но зато раба Ахрома живо заинтересовали слова Фалеха. Он весь напрягся, вытянул шею. Когда Фалех вернулся на место, раб сказал вполголоса, но во внезапно наступившей тишине его гулкий бас услышали все:

- Молодая антилопа покладистее старого шакала.

Раоми схватился за рукоять тема , висевшего у него на поясе, повернулся и быстро вышел из зала. Я бросился за учителем, но голос верховного жреца заставил меня остановиться:

- Раоми совершил кощунство, отказавшись выполнить волю Царя царей. Совет жрецов решит судьбу Раоми.

Верховный сановник продолжал, когда жрец умолк:

- Ты талантлив, юноша, ты возведешь усыпальницу.

Фараон кивнул и встал. Прием закончился. Я выбежал из тронного зала, перехватив насмешливый взгляд Ахрома, Помчался к учителю, чтобы передать ему слова верховного жреца, но Раоми не дал мне говорить:

- Я знаю все, - сказал он. - Жрецы давно хотят избавиться от меня. А теперь представился случай. Они могут обвинить меня в кощунстве, даже если я возьмусь за строительство усыпальницы. Ведь я стар, могу умереть до окончания работ, пирамида останется недостроенной. Они все обдумали, Минхотеп...

Совет жрецов решил судьбу учителя. Раоми вышел проводить меня, мы попрощались, и я ушел, глубоко задумавшись. Сзади послышались крики, я обернулся. Учитель лежал на камнях, убийцы склонились над ним. Я крикнул и бросился назад. Увидев меня, убийцы разбежались. Раоми был мертв, тем торчал у него между лопаток. Я рыдал, как женщина, и в конце концов упал в беспамятстве.

Я провалялся в болезни две недели. Сначала бредил, и мне виделись ожившие памятники, потрясавшие каменными руками, каменные лица с нубийскими приплюснутыми носами хохотали гулким смехом...

Богам было угодно, чтобы, едва я начал понемногу вставать с постели, ко мне явился сам верховный сановник Фалех. Меня призывал Царь царей. Зачем?

Слуги повели меня под руки, а Фалех шел рядом и говорил:

- Раоми понес заслуженную кару, ибо перед богами равны и простой землепашец, и великий скульптор. Царь царей даст тебе новый заказ. Но ты не должен удивляться. Ты должен помнить: то, что происходит в Кемте, угодно богам.

Когда мы подошли к тронному залу, слуги отпустили меня, и мы с верховным сановником вошли вдвоем. Я поднял голову к возвышению, на котором стоял трон, и посреди зала упал на колени, ибо силы оставили меня, когда я увидел.

На троне владыки Кемта восседал, величественно подняв голову, осененную уреем , нубиец Ахром.

- Раб?! - вырвалось у меня. Лица писцов вытянулись, а нубиец, отшвырнув в сторону кнут и связку прутьев - символы царской власти - бросился на меня. Схватив меня за волосы, он прохрипел:

- Ты - мой раб! Ты - мой пес! Стоит мне пожелать, и тебя раздавят!

Ахром был смешон в эту минуту гнева, потому что до сих пор фараоны вершили дела как боги - одно короткое слово, один скупой жест... Нубиец понял свою ошибку, вернулся к трону.

- Но ты не умрешь, - сказал он. - Нам нужно твое искусство. Я, Хафра, владыка Верхнего и Нижнего Кемта, сын Озириса, нареченный брат Хуфу, повелеваю тебе, Минхотеп, высечь мою статую для тронного зала с тем, чтобы эта статуя стала образцом для всех последующих скульптур, рельефов и изображений.

- Я выполню все, что ты приказал, о, владыка, и да будет вечно сиять твое величие над страной Озириса. - То был шепот Фалеха, достаточно четкий, чтобы его мог услышать тот, кому он предназначался. Я понял, что спасло меня от мести нубийца: глиняная модель, которую я вылепил по приказу учителя. Сейчас, когда случай так странно вознес раба над смертными, Ахром понимал, что только искусство скульпторов, художников и писцов придаст ему то неземное совершенство, которое неспособны дать ни самые стремительные колесницы, ни несметные сокровища, ни победы над ливийцами...

Мне пришлось повторить вслед за Фалехом: "И да будет вечно..." Я был слаб, очень слаб. И предал учителя.

Впоследствии мне стали известны кое-какие подробности возвышения Ахрома, Дворцовые тайны хранились свято, ничто не могло открыть их потомству: ни пирамиды, ни храмы. В печах сгорали папирусы, стирались в пыль таблицы, стачивались неугодные надписи на вечных камнях пирамид и склепов. Вот почему истинная причина гибели молодого Джедефре и стремительного возвышения Хафры никогда не будет раскрыта.

В детстве Джедефре воспитывался не жрецами, а мудрецом Шамаилом, которого покойная царица дала в наставники сыну. Шамаил внушал царевичу отвращение к золоту и войнам, любовь к искусству и поэзии. Совет жрецов обвинил мудреца в святотатстве и сослал в каменоломни Силили, где тот вскоре погиб. Джедефре отдали под надзор жрецов храма Птаха, Но наследник возненавидел новых наставников за убийство Шамаила, и жрецы усердно молили богов, чтобы те продлили бесценную жизнь Хуфу. Но этого было мало, и верховный жрец Хаорес подумывал о смене династии. Он мог сам стать фараоном, но тогда получил бы могучего противника в лице верховного сановника. Возникла бы смута, война - этого жрецы не хотели. Тогда они обратились к Фалеху. Поразмыслив и посовещавшись, верховный жрец и верховный сановник решили посадить на престол человека, полностью покорного их воле. Управлять Кемтом, оставаясь в тени. Тогда-то многоопытный Фалех и вывел в свет нубийца, заметив в Ахроме - все же он был сыном царя - удачное сочетание властолюбия, сметливости, завистливости и покорности богам.

Ахрома-Хафру представили как нареченного брата Хуфу, который юные годы провел в жреческой школе храма Ра. Выдать нубийца за уроженца Кемта нелегко, и Хафра первое время не покидал пределов дворца. Потом выход был найден: слой румян, накладная борода... Издалека нубийские черты лица владыки, оставшегося рабом, не бросались в глаза. А вблизи... Владыку видят не таким, каков он на самом деле, а таким, каким его изображают художники, скульпторы, писцы, сказители. Они должны были создать Хафру для народа Кемта. И создали. Я был среди них. Более того: я создал новый канон. Наверно, мой поступок достоин презрения, но тогда все виделось мне в ином свете, а многого я просто не понимал. Судите сами.

Помню: из тронного зала меня вывели все те же слуги, посадили в повозку и куда-то долго везли. Соображал я плохо и весь дрожал. Забылся тяжелым сном и очнулся в комнате с широким окном, затянутым тонкой бронзовой сеткой. В этой комнате я провел десять дней, не видя никого, кроме рабов, приносивших мне еду и воду. Силы вернулись ко мне, но на душе было тяжело.

Лишь на одиннадцатый день вместо раба на пороге появилась черноволосая девушка с тонкими руками.

- Кто ты? - спросил я.

- Иддиба, рабыня дочери верховного сановника Фалеха. Госпожа хочет видеть тебя.

Мы вышли в сад. Рабыня быстро шла по запутанным тропинкам. Деревья расступились, открыв небольшой пруд с белыми кувшинками. В воздухе пропела стрела и вонзилась в ствол акации. Возле пруда появилась Юра с луком в руках.

- Испугался? - воскликнула она, довольная своей шуткой.

- Нет, госпожа. Где я, что все это значит?

- Иди за мной, Минхотеп.

В дальнем конце сада стояло невысокое строение с решетчатыми окнами. Вслед за Юрой я вступил в сводчатое помещение, пол которого был устлан мягкими циновками.

- Здесь все для тебя, Минхотеп, - сказала Юра. - Но помни: ты обещал мне скульптуру.

Я огляделся в восхищении. Какой скульптор остался бы равнодушным при виде великолепно оборудованной мастерской? Здесь были тяжелые медные пилы с резными рукоятями, сверлильные трубки, нефритовые кувалды, бронзовые стамески, полировочный песок из Магхара и драгоценные резцы с алмазами. На деревянных подпорках стояли две заготовки для парадных статуй: одна из белого мрамора, другая из редкого пятнистого мрамора "митт", который впоследствии назвали "камнем Хафры". У окна я увидел и две глиняные заготовки. Теперь я понял, чем был вызван мой вынужденный переезд в имение Фалеха. Срочность заказа фараона заставила верховного сановника создать у себя эту мастерскую. Впоследствии мне стала ясной и дальняя цель заказа Царя царей, цель, о которой в то время я не мог и догадываться.

- Эти инструменты - подарок отца, - сказала Юра, - а лучшие подмастерья помогут тебе выполнить заказ Великого Дома и... обещание, которое ты дал мне.

Я понял, что она многого не знает, и решил не открывать ей того, чему сам стал свидетелем.

- Мое сердце у твоих ног, госпожа, - сказал я.

С этого дня я начал работать над двумя статуями под неусыпным наблюдением подмастерьев Хирама и Джхути, которых с удовольствием колотил при каждом удобном случае. Работал быстро. Если одну из скульптур - фараона - надлежало выполнить, точно соблюдая все каноны, то вторую никто не мог помешать мне высечь так, как я хотел. Работая, я размышлял о том, что умею, оказывается, меньше, чем какой-нибудь раб из Вавилона. Как-то Раоми показывал мне привезенную с далекого севера вещицу: вырезанную из кости головку девушки. Лицо северной красавицы, удлиненное, с острым профилем. В то время я не смел признаться самому себе, что никогда не видел лица более прекрасного, и упорно твердил, что это работа варвара, даже смотреть на нее - кощунство...

Когда обе статуи были почти готовы, я бросил работу. С утра до ночи бродил по саду, хотел видеть Юру и встретил ее в одном из коридоров дворца. Вероятно, я выглядел довольно странно, потому что Юра подбежала ко мне:

- Что случилось, Минхотеп?

- Я почти закончил работу. Осталось самое важное, и мне хочется, госпожа, чтобы ты была со мной.

Мы вернулись в мастерскую, и, усадив Юру у окна, я приступил к работе. Подмастерья пыхтели у меня за спиной, я чувствовал на себе их подозрительные взгляды. Иддиба принесла еду, мы немного поели и продолжили работу. Юра уснула, и лишь тогда до меня дошло, что уже ночь. Я разбудил Юру, проводил ее во дворец. Вернулся и прогнал подмастерьев. Они вышли и встали у дверей: было слышно, как они переговаривались.

Я работал до утра. В окне брезжил свет зари, когда я забылся тяжелым сном, полным кошмарных сновидений,

Проснувшись, прежде всего увидел серые от ярости лица подмастерьев, а затем - Юру. Девушка смотрела на свое изваяние с испугом, сложив руки у подбородка.

- Минхотеп... Что ты сделал, Минхотеп? - тихо сказала она.

И только тогда, увидев свою работу при ярком дневном свете, я понял, что сотворил чудо. Мраморная Юра была живой. Лицо казалось грустным, углы рта опущены, в них затаилась обида. Это лицо можно было узнать среди тысяч одноликих парадных статуй, потому что только оно жило своей, а не чужой жизнью. Да, это было чудо. И святотатство. Я надеялся найти в глазах Юры признание своей победы, но прочел лишь испуг.

- Ты сошел с ума, Минхотеп, - прошептала она. Открылась дверь, и Юра исчезла.

- Господин, - мрачно сказал тощий Хирам, - мы не можем оставаться здесь.

- Убирайтесь, - приказал я.

Они вышли из мастерской на цыпочках, стараясь не касаться ни одного предмета. Отныне моя душа была предназначена Гатгару. Я знал, что обречен, но расставаться с жизнью мне не хотелось. И я понял, что должен делать. Увидел единственный способ, который мог не только спасти меня, но дать возможность создавать, я уже знал, какое это счастье - лепить людей так, как хочет душа.

Позавтракав плодами, запер дверь мастерской, взял резец и подошел к незаконченной статуе Хафры. Работал до вечера, а когда голод и усталость взяли верх, пошел во дворец в надежде найти Фалеха.

У порога мастерской я натолкнулся на Хирама. Пес, оказывается, стерег меня, как раба.

- Мне нужно видеть верховного сановника, - сказал я.

Хирам быстро залопотал, и я с трудом понял из его скороговорки, что Фалех в Меннефере, а завтра Царь царей, божественный Хафра, почтит своим присутствием дворец верховного сановника. Такая удача мне и не снилась.

- Принеси еды, - потребовал я и вернулся в мастерскую. Отдохнув, взялся за работу и завершил ее лишь поздней ночью.

Утром, выйдя в сад, я увидел, что он полон людей: воинов, сановников, жрецов. Меня окликнул жрец и призвал именем Великого Дома во дворец.

В большом зале стояло царское возвышение. Ахром-Хафра сидел на троне так непринужденно, будто на самом деле занял это место по праву рождения. Его лицо показалось мне более светлым, чем раньше. Приглядевшись, я понял, что это искусно наложенный грим. Рядом с фараоном стояли Фалех и верховный жрец. Нужно было пасть на колени, но я стоял столбом: ноги отказывались сгибаться. Хафра усмехнулся:

- Ты, я вижу, не вполне оправился после болезни. Только этим я могу объяснить, что моя статуя еще не готова.

- Она готова, о, владыка, - сказал я. - Она высечена из мрамора "митт"...

- Мы придем в мастерскую после совета, - кивнул Хафра.

Совет военачальников затянулся, и фараон со свитой появился в мастерской, когда солнце стояло у самой черты горизонта. В свите Хафры не было жрецов, и сам Царь царей выглядел рассерженным. Теперь моя жизнь зависела от случая.

Фараон подошел к своей статуе и не смог сдержать возгласа восхищения. Хафра был высечен сидящим на троне. Руки со сжатыми кулаками лежали на коленях. Голова, покрытая царским платком, гордо поднята кверху. Прямой нос, прижатые к голове уши и клиновидная бородка придавали лицу нубийца черты, которые делали фараона уроженцем Кемта!

Хафра бросил на меня один только взгляд, и я понял, что спасен.

- Это я, - коротко сказал Царь царей.

Что ж, это оказалось правдой. С того дня Хафра стал таким, каким был изображен. Дворцовые умельцы изготовили изумительной работы маску, о существовании которой знали очень немногие, а те, кто догадывался, не смели говорить. Все дальнейшие изображения фараона, кто бы ни делал их, были лишь точной копией моей работы. Я действительно создал канон. Спасая свою жизнь, я об этом не думал, но так получилось: я, скульптор Минхотеп, сотворил того Хафру, какого тридцать лет знал и любил народ Кемта.

Насмотревшись на собственное изображение, Хафра подошел к статуе Юры. Он стоял перед ней очень долго. Солнце зашло, мастерская погрузилась в полумрак. Хафра громко сказал:

- Девушка прекрасна. Кто она?

- Это скульптура моей дочери Юры, владыка, - ответил Фалех, - но я нахожу...

- Почему я раньше не видел твоей дочери? - прервал его Хафра. - Ты не приводил ее в мой дворец?

Помолчав, он добавил:

- Мы поговорим о ней позднее, сановник.

Фалех поклонился. Фараон обратился ко мне:

- Я доволен, Минхотеп. И велю выставить свою статую в тронном зале в Меннефере. Тебе поручаю начать строить в городе мертвых усыпальницу, достойную Царя царей. В помощь я вызвал из Она строителя Ментаха.

С этими словами Хафра покинул мастерскую. После ухода фараона я долго искал Юру в саду и во дворце. Вернулся к себе и здесь застал Иддибу.

- Где твоя госпожа? - воскликнул я.

- Госпожа, - голос Иддибы дрожал, - не сможет больше видеться с тобой. Моя госпожа - невеста Великого Дома. Это решилось сейчас. Мы переезжаем в Меннефер. Госпожа велела передать тебе амулет. Просила, чтобы ты всегда носил его в память о ней.

Я увидел тонкую золотую пластинку на цепочке. На одной стороне амулета было выбито имя Озириса, на другой - божество сфинкса. Изумительная древняя работа. Неожиданно мне показалось, что сфинкс улыбается странной и непонятной улыбкой. Улыбкой нубийца...


* * *

Наступил вечер, но в пещере было довольно светло, потому что взошла луна. В ее свете можно было разглядеть жалкое ложе отшельника, несколько кувшинов с водой и пищей.

Минхотеп лежал, закрыв глаза. Отшельник стоял над ним, сложив на груди короткие руки. Хатор, сидя подле Минхотепа на коленях, смачивал лоб скульптора влажной тряпочкой. Отшельник нарушил молчание:

- Учитель ваш ослаб. Пусть отдохнет. Я продолжу его рассказ. - И, увидев удивленные лица юношей, добавил: - Да, я - Ментах, бывший зодчий фараона, строитель царской усыпальницы.

Хатор так и впился взглядом в хмурое скуластое лицо отшельника. Он верил каждому слову учителя и ждал продолжения.

Сетеб притаился в глубине пещеры. Он тоже слушал, но что, кроме страха, ощущал в себе? Еще и еще раз повторял он страшное слово "святотатство" и видел, как душа его, обливаясь кровью, попадает в лапы Амамат , обреченная на вечные муки.

А отшельник, чьи не утратившие зоркости глаза заметили эту внутреннюю борьбу, начал говорить медленно, обращаясь, казалось, не к ученикам, а к Минхотепу.


* * *

Жреческая школа в Оне - лучшая в Кемте. Я попал туда в детстве. Должен был стать жрецом. Ничего не знал о своих родителях. Мне сказали только, что они были убиты. Война! Орды нубийцев напали на Верхний Кемт. Многих убили. Многих.

Меня учили, как устроен мир. Учили десятикратности человеческого "я". Учили, что нет людей выше жрецов. Учили повиноваться только гласу богов. Не учили меня одному: искусству строителя. Должно быть, великий Тот в доброте своей сам обучил меня этому.

Мне исполнилось шестнадцать. По моим указаниям перестроили правое крыло храма Ра. Я заслужил величайшую милость наставников: был посвящен в первую ступень жреческого сана. Стал жрецом и продолжал оставаться строителем, В девятнадцать я прошел вторую ступень посвящения. Знал все, что может знать жрец. И, кроме того, у меня был талант. Я скрывал свое презрение ко всему, чему меня учили. У меня не было друзей. Все дни я проводил в работе и молениях. Наставники не могли нарадоваться моему усердию. А между тем я был лицемером и вольнодумцем. Я не верил! Нет, не в богов, но в людей, их представлявших. Впрочем, я готов был и от богов отказаться. Боги, которые прощают зло, - какой в них толк? Однажды меня вызвал к себе верховный жрец Ханусенеб.

- Слушай, Ментах, - сказал он. - Великий Дом, прослышав о твоих талантах, повелел мне подготовить тебя к строительству царской усыпальницы. Завтра ты отправишься в Меннефер.

Путешествие из Она в столицу оказалось легче, чем я ожидал. Меннефер привел меня в восторг. Дворцы знати, лачуги бальзамировщиков, ремесленников, горшечников. Неприступный портик храма Птаха. Островерхий, с крылатыми сфинксами у входа, дворец фараона.

Тронный зал оказался узким, высоким. Потолок его терялся в темноте. Передо мной на возвышении сидел владыка Верхнего и Нижнего Кемта божественный Хафра.

Аудиенция продолжалась недолго. Я был наполнен впечатлениями. Слова Великого Дома с трудом доходили до моего сознания. Пришел в себя, когда носильщики вынесли меня из Меннефера. Вдалеке показалась вершина пирамиды Хуфу. Около пирамиды лагерем расположился отряд копейщиков. Дальше слышался шум голосов, метался свет факелов. Это сто десять тысяч рабов - нубийцев, мидийцев, вавилонян - ожидали сигнала к началу работ.

Ко мне подошли двое. В одном я узнал жреца храма Птаха. Рядом стоял юноша немногим старше меня. При свете факелов лицо его казалось траурной маской. Я подумал, что такие лица не способны улыбаться. Юноша смотрел на меня недоверчиво. Его приветствие было холодным. Пожелание долгих лет - нарочитым, неискренним. Он с первого взгляда не понравился мне. Этим юношей был ты, Минхотеп.


* * *

- Скоро ты переменил свое мнение...

- Я думаю, - медленно сказал Ментах, - думаю, вспоминаю и вижу. Передо мной растет гора камней... С востока тянется бесконечная вереница людей. В этой массе, будто живые, шевелятся глыбы известняка. Люди как река. Словно плоты, камни плывут по ее течению. Растет кладка, рядом растет пирамида мертвых тел. Рабов не хватает. Фараон приказывает послать на строительство тридцать тысяч крестьян-должников. Свободных землепашцев, принужденных умереть ради величия Хафры. Я думаю, Минхотеп, и эта картина заслоняет от меня другое. Не могу вспомнить, когда мы решили вырубить Сфинкса.

- Это было, - сказал Минхотеп, - на седьмую осень после начала работ, когда на небе появился Себек .

- При чем здесь божественные предзнаменования, Мянхотвп? Мне кажется, это произошло, когда строительство почтил своим присутствием фараон.

- Ты прав. Ментах. Но дело не только в посещении фараона. Сыграло роль появление Себека и еще то, что именно тогда рабы натолкнулись на скалу вблизи заупокойного храма. До этого разве я не старался казаться верным подданным? Разве не старался оправдать свое звание царского скульптора? Возле пирамиды, которую возводил ты, Ментах, я построил храм, впервые пробуя свои силы в строительстве. Внутренние стены храма облицевал полированными плитами из розового гранита, а в залах установил семьдесят фигур фараона из диорита, гранита, мрамора. И все скульптуры были подобны той, что я создал когда-то во дворце верховного сановника. Да иначе и нельзя было. Хафру дозволено было изображать только так. Никто не представлял себе Царя царей иным. Народ любил владыку - ведь все великие дела приписывались ему. Он был для жителей Кемта как отец родной, этот нареченный брат Хуфу. Его и боялись, как боятся отца, строгого, но справедливого... Я ничего не забыл, Ментах, ты это хорошо знал, ведь мы часто говорили об этом, я ничего не забыл и не простил, но я ждал. Хотел, чтобы весь Кемт увидел, кому поклоняется.

Храм был готов, когда пирамида поднялась от земли на сто локтей. Стоял месяц паопи , Яро только что разлился, и к востоку от города мертвых виднелись покрытые мутной красной водой поля.

Жрецы устроили у пирамиды жертвоприношение в момент восхода звезды Сотис . И тогда пронеслась весть: по пути из Сильсилэ, после молений богу Яро, строительство почтит своим присутствием владыка Верхнего и Нижнего Кемта.

Мы встречали Хафру, распростершись на песке у заупокойного храма. Помнишь, Ментах, ты старался разглядеть лицо нубийца сквозь тончайшую маску? Я не смотрел на Хафру, я видел только молодую прекрасную женщину, стоявшую позади фараона. Это была Юра! Она видела меня, но, казалось, не замечала моего волнения. Лицо ее оставалось бесстрастным, оно совсем не было похоже на то милое, полное юной радости лицо, которое я запечатлел в мраморе и ради которого совершил святотатство.

Явилось ли посещение Хафры каплей, переполнившей чашу? Я ненавидел фараона, но дело было не во мне одном. Речь шла о Кемте, о попранной чести страны, об осквернении богов. О людях, которые поклонялись не доброму, но строгому владыке, а жестокому властолюбцу. Беседы с тобой, Ментах, укрепили мой дух. К истине через святотатство, говорил Раоми. А ты, Ментах, сказал, что "Книга Меонг" придумана жрецами.

Есть один смысл в искусстве, говорил ты, этот смысл - правда. И в тот день, когда фараон, чрезвычайно довольный, отбыл в Меннефер, нам открылась правда.

Царский кортеж медленно исчез в песках, и с ним навсегда исчезла Юра, больше я не видел ее.

Еще утром я велел копать песок в двух хетах от храма, чтобы начать оттуда закладку стены, опоясывающей усыпальницу. Солнце только-только опустилось. Мы с тобой, Ментах, стояли на холме и смотрели, как рабы заполняют камнями очередной ряд пирамиды. Я увидел надсмотрщика, который поднимался к нам и что-то кричал на бегу. Рабы у храма перестали копать, они стояли и смотрели в нашу сторону. Надсмотрщик взбежал на холм.

- Господин, - обратился он ко мне, - мы натолкнулись на скалу.

- Велика ли скала? - спросил я.

- Не знаю, господин.

- Выкопайте землю вокруг, узнайте размеры и форму.

Надсмотрщик побежал вниз, а ты. Ментах, удивленно спросил:

- Зачем тебе понадобилось окапывать скалу, Минхотеп?

Я и сам не знал, мне казалось, что скала натолкнет меня на мысль, которую я искал долгие годы. Рабы поволокли корзины с песком, скала стала медленно показывать свои шероховатые грани. И тогда, Ментах, ты схватил меня за руку. Помнишь? Ты прошептал: "Смотри, Минхотеп, это Себек..."

Запад полыхал багрянцем, и в этой расплавленной массе плавала, дрожа, желтоватая крупинка.

- Это Себек, он светит нам, Минхотеп! Редко кто может похвастать, что видел его. Говорят, что людям, увидевшим Себек, открывается правда!

И мы, не сговариваясь, посмотрели туда, где из-под песка появлялись контуры скалы. Мы вместе подумали об одном, и я сказал:

- Статуя?

Ты покачал головой:

- Сфинкс!

Прошло несколько дней, и скала, окруженная копошащимися рабами, черной львицей легла меж изрытых дюн. Ее массивная бесформенная голова с тоскливой ненавистью смотрела на восток. Тогда, Ментах, ты сказал:

- Себек дарит нам Сфинкса, которого еще не видел Кемт. Нужно следовать естественной линии камня. Придется немного поработать, чтобы придать ему совершенную форму. Конечно, если Фалех даст дополнительные средства.

У тебя был практичный ум, Ментах. А я думал о том, что мое искусство должно будет проклясть не только фараона, но и то, что стояло за ним, - вековое невежество и страх, тиранию жрецов и сановников, продажность знати. Должно будет показать жалкую природу властителя, запрещавшего народные празднества, опустошавшего амбары крестьян, назначавшего непосильные налоги - все ради пирамиды. Показать Хафру в его истинном облике. Помнишь, Ментах, как мы обсуждали подробности? Неожиданно ты помрачнел. "Минхотеп, - сказал ты, - нам не дадут довести дело до конца. Подмастерья мигом поймут, какого Сфинкса мы задумали ставить в городе мертвых. Остальное не нужно даже воображать".

- Необходимость - сестра мудрости, - сказал отшельник. - Как сохранить Сфинкса для тех, кто придет после нас? Я вспомнил маску на лице Хафры, о которой рассказывал ты, Минхотеп. Подумал: не закрыть ли и нам лицо Сфинкса алебастровой маской? Умело наложенные слои алебастра придадут статуе кемтские черты и выражение лживого величия. Раскрасить по канонам: лицо коричневой охрой, бороду - синайской чернью, головной платок - синим шессилитом и ракушечной потравой. Такой Сфинкс ни у кого не вызовет подозрений. Но пройдет время. Зной и ветер раскрошат тонкую алебастровую корку. Тогда весь Кемт увидит, какое коварное существо охраняло великие пирамиды. Но жрецы уже не смогут отдать приказ распилить Сфинкса на плиты. Время обожествит в их глазах кощунственную вольность царских строителей...

Отшельник вскочил на ноги и, порывшись в темном углу пещеры, вернулся со свитком папируса.

Ментах бережно расправил папирус, и Хатор увидел чертежи и рисунки львиного Сфинкса.

- Таким мы высекли Сфинкса спустя шесть лет, - сказал Ментах. - Смотрите, юноши. Рука вашего учителя изобразила Сфинкса в алебастровой маске. Какое благородство на лице владыки двух стран! Вспомните "Книгу Меонг" и сверьте пропорции. Они не нарушены.

Ментах передвинул изображение и открыл новый рисунок. Хатор вскрикнул от изумления. Черты Сфинкса неузнаваемо изменились. Это был не Хафра - отец Кемта, верный защитник народа, это был другой Хафра, правду о котором Хатор узнал сейчас.

- Сфинкс без маски, - сказал отшельник. - Таким он должен был стать тысячу лун спустя. Вглядитесь в лицо фараона. Какое безволие, подлость, какая жестокость... А улыбка? Разве не смеется Хафра над легковерием народа?

- Прости, господин, - Хатор дотронулся пальцем до рисунка. - Никто никогда не говорил нам, что близ пирамиды Великого Дома стоит Сфинкс.

- Время обогнало наши стремления, - сказал Минхотеп. - Скала поддавалась с большим трудом. Пришлось вырубить в ней многочисленные уступы, замуровать щели, чтобы придать камню монолитность. Шесть лет... Наконец рабы сняли леса, и Сфинкс стал виден на много хетов вокруг. Величие его подавляло всех, даже тех, кто недавно обтачивал бронзовым скребком когти льва. Слухи быстрее ветра неслись через пустыню и гнали в город мертвых тысячи любопытных.

Мы с нетерпением ждали Хафру, чье имя было дважды высечено на подножии Сфинкса. В полдень мы с тобой. Ментах, вместе с начальником стражи и мастерами встречали Царя царей. Хафра говорил с нами приветливо, изволил слегка наклонить голову. Но тут я увидел Хирама, который что-то шептал верховному жрецу. Жрец приблизился к фараону и сказал несколько слов. В это время Хирам с группой мастеров начали взбираться на плечо Сфинкса, Хирам первым ударил киркой по лицу Сфинкса. Алебастр посыпался. Кирки все глубже вгрызались в хрупкое покрытие, и второй лик фараона начал медленно выступать из камня. Статуя ожила, линия подбородка и скул закруглилась, глаза расширились, брови взметнулись вверх. Рот, строгая линия которого ранее дышала отрешенностью от всего земного, расплылся в улыбке, хищно вздернулись ноздри широкого носа. Хафра, подавшись вперед, визгливо прокричал:

- Не вижу! Я ничего не вижу!

И он действительно больше не увидел Сфинкса, потому что за одну ночь рабы засыпали его. Землю на том месте, где была голова нубийца, утоптали... Сам я не видел, мне рассказал обо всем начальник дворцовой стражи, когда я ожидал в темнице решения Хафры. Мне грозила смерть, но Царь царей проявил милосердие... Я остался один. Тебя, Ментах, не было со мной ни тогда, ни после, когда объявили приговор и меня сослали на соляные копи Каграта.

- Я бежал, - коротко сказал отшельник и, поскольку Минхотеп молчал, продолжал: - Когда Хирам с мастерами полез на плечо Сфинкса, я понял, что наши дни сочтены, и подал тебе знак, Минхотеп. Ты не видел. Тогда я побежал. Никто не замечал меня. Все смотрели на менявшееся лицо Сфинкса.

Я ушел в пустыню. Бродил, как шакал, в поисках пищи и воды. Несколько месяцев спустя вернулся в Меннефер. Узнал, что бывший царский скульптор Минхотеп сослан куда-то по решению суда жрецов. Из отдельных фраз, намеков, случайных слов я понял, что произошло в городе мертвых. Там было в тот день больше ста тысяч человек. Рабы, крестьяне, воины, жрецы. Почти все они погибли. Рабы - в Ливийской пустыне, куда их погнали, как стадо. Крестьян забили насмерть, сгноили в каменоломнях Турры. Такой была цена царского спокойствия. Хватали всех в слепом стремлении уничтожить любого, кто видел.

Я ушел из Меннефера. Скитался. В каждой деревне рассказывал легенды о фараоне, об искусстве, о Сфинксе. Рассказывал о тебе, Минхотеп. Некоторые верили. Большинство - нет. Крепким было убеждение в непогрешимости фараона. Но все же, все же...

Шли годы. Я ослаб. Не мог больше скитаться. Но и жить с людьми не хотел. Подчиняться тому, кого осмеял? Пришел сюда. Лишь за пищей и водой хожу на запад, к Яро.

Я сделал что мог, Минхотеп. Пойди в любое селение Дельты или Верхнего Кемта. Везде ты сможешь услышать передаваемую шепотом легенду, как фараон пошел против воли Озириса, запретил празднества, унижал крестьян, осквернил землю города мертвых. И как Озирис велел показать всем лик того человека, которого называют Великим Домом. Ничье имя не будет названо, Никто не скажет о Сфинксе. Но все намеки будут понятны для каждого, кто захочет понять.

Единственная мысль терзала меня. Я думал, что предал тебя, Минхотеп. Был уверен, что ты погиб. И вот - ты жив! Сегодня, Минхотеп, я стал счастливым...

Ментах опустился на колени перед скульптором и провел ладонью по его лбу. Хатор не смог сдержать рыдания. Отшельник встал, дотронулся рукой до груди юноши:

- Ты знаешь теперь историю своего учителя. Назови его святотатцем.

- Нет! - Хатор отпрянул, но тут же, будто очнувшись, опустился на земляной пол пещеры и тихо добавил: - Не знаю.

- Хороший ответ, юноша, - одобрил Ментах. - Я тоже не знаю, хотя с той поры прошло много лет. Мы нарушили каноны - это грех. Мы ненавидели Царя царей - это грех. Но каноны придуманы жрецами. А Царь царей - тиран. Подумай, могли ли мы поступить иначе?

- Не знаю, - повторил Хатор.

- А твой друг и брат знает, - сказал Ментах.

Только теперь Хатор увидел, что Сетеба нет в пещере.

- Бежал, - сказал Ментах, - и это хорошо. Было бы хуже, если бы он предал вас уже в Меннефере.

Помолчав, отшельник добавил:

- Ты понял теперь, почему твой учитель идет в столицу?

- Суд, - пробормотал Хатор. - Суд над мертвым...


* * *

На шестидесятый день после смерти фараона все подступы к Меннеферу были забиты толпами людей, пришедших из Верхнего и Нижнего Кемта, из Синая и Ливийских владений. Люди жили под открытым небом, проводя дни в молениях, спорах, разговорах, драках, благочестии и разврате.

В заупокойном храме Хафры стоял саркофаг с мумией фараона. Круглые сутки не смолкали здесь стоны и вопли, приносились жертвы Озирису и Анубису,

В царском дворце верховный сановник вместе с царицей Юрой и сыном-наследником Менкау-Ра обсуждали план погребальных шествий и коронации нового владыки.

В узкой и высокой келье храма Птаха смуглый юноша, преклонив колени перед жрецом Пахором, молил бога простить ему тяжкий грех. Это был Сетеб. Долгий переход совершенно истощил его, и только глаза голодно сверкали из-под слипшихся на лбу волос.

Пахор слушал сбивчивый рассказ юноши с удивлением и затаенной радостью. Он знал, какие выгоды сулит ему поимка святотатца. Упустить случай подняться на следующую ступень посвящения было бы глупо.

- Преступление твое, - пропел Пахор с фальшивой тоской в голосе, - это преступление чревозвездной Нут . Нелегко будет очистить твоего божественного Ка от скверны.

- Я искуплю, искуплю! - твердил Сетеб, ползая у ног жреца.

Пахор поставил перед юношей кувшин с молоком, прикрытый лепешками. Сетеб набросился на еду. Он уже был уверен в том, что жрец вызволит его душу из пасти Амамат. Великий Дом - воплощение добра и справедливости. Верить в легенду о Сфинксе может только безумец или враг народа Кемта.

Когда Сетеб уснул, Пахор задул светильник и вышел из кельи.


* * *

Смеркалось, нужно было торопиться, скоро верховный жрец Иссахар отбудет в царский дворец, чтобы попасть к церемонии отхода наследника ко сну. Плотно запахнув плащ, жрец направился к ступеням главного входа. Четверо рабов пронесли перед храмом черные носилки, и Пахор вздрогнул: дурной знак - встретить носилки бальзамировщика. Чтобы отвести предзнаменование, он незаметно плюнул на ладонь.

Медленно покачиваясь на плечах рослых рабов, носилки свернули в переулок, где, окруженный высоким забором, стоял дом знаменитого бальзамировщика Сархаддоиа. Заскрипели массивные петли ворот, и траурная процессия скрылась в затененной навесами глубине двора. Опустив носилки, рабы присели на корточки, но перед ними вырос могучий Сархаддон и велел убираться. Привычным движением бальзамировщик сдернул с носилок покрывало и усмехнулся. Минхотеп лежал неподвижно, глаза его были закрыты. Сархаддон хлопнул в ладоши. Из дома выбежали слуги, скульптора внесли в низкое каменное помещение, где в центре прямоугольной комнаты стоял большой, обитый медью стол. Рослый нубиец выкладывал на нем толстый слой веток, пересыпая их рубленой соломой. Минхотепа уложили на стол. Все вышли, остались только Сархаддон и Хатор. Минхотеп открыл глаза.

- Ну вот, - сказал он, слезая со стола, - разве можно верить сказкам о том, что стол бальзамировщика - это дверь в царство Озириса?

- Я заткнул бы рты моих мастеров тряпками, но это не поможет, - мрачно сказал Сархаддон. - Предательство, доносы, подкуп - вот зараза, которая страшнее чумы. Так говорил мой отец, и он был прав.

- Да, Нормат знал, что такое предательство, - согласился Минхотеп, - но он знал также, что такое дружба. Иначе разве я нашел бы приют в этой стохрамной тюрьме?

- Твой ученик едва не поплатился жизнью, когда забрался ко мне в дом. Только узнав амулет со сфинксом, я понял, что должен помочь. Слава Озирису, теперь мы оба в безопасности.


* * *

Вечерний прием закончился. Слуги гасили светильники в малом тронном зале. Другие собирали в корзины благовонные травы, разбросанные по мраморным ступеням между колоннами. Утром траву отнесут в храмы, где жаждущие исцеления станут прикладывать к ранам сухие пучки.

В зале остались двое: царевич Менкау-Ра и верховный жрец Иссахар.

- ...Он опасен, хотя опасность можно предотвратить, - хрипел жрец. - Мне достоверно известно, что преступник скрывается близ Меннефера. Мы ищем пути для того, чтобы оградить церемонию от возможных случайностей. Внутренняя охрана с этой задачей не справится. Безопасность владыки должна находиться в надежных руках, и эти руки можно найти среди ревностных слуг Озириса и Птаха. Стража должна перейти в подчинение жрецов. Верховный сановник не способен вернуть Кемту былое спокойствие.

- Вот как! - воскликнул царевич. - Не способен? Так знай же, что преступник, о котором идет речь, пойман. Он находится сейчас в доме бальзамировщика Сархаддона. Стоит мне приказать, и от него останется безмолвная мумия. И не о чем будет беспокоиться.

Хитрость Менкау-Ра унаследовал от нубийца, подумал жрец. Придав лицу горестное выражение, Иссахар сказал:

- Что я слышал? Неужели в Кемте забыты законы великой Девятки ? Убить того, кто находится под защитой самого Озириса?

Царевич нервно закусил губу. О какой защите идет речь, если на чашу весов положено бессмертие отца? Неужели этот жрец, которого боялся и ненавидел отец, будет распоряжаться и им, будущим фараоном Менкау-Ра? Наследник вспомнил детство, вспомнил день, когда увидел отца, божественного сына Ра, могущественного Хафру ползающим на коленях перед Иссахаром.

- Законы великой Девятки? Я должен знать о них! - заявил царевич.

- Знать законы - желание, достойное будущего владыки Кемта, - сказал Иссахар с подобострастием. - Законы гласят: кто в день Суда над мертвым хочет потребовать отмщения, носит в себе частицу божественного гнева Гора. Он неприкосновенен. Нужно убедить святотатца отказаться от Суда. Он будет упрям. Придется пустить в ход золото, сыграть на тщеславии. Можно и оставить его в покое - пусть говорит. Имя Хафры столь чисто, что народ может сам расправиться с этим Минхотепом. Но стоит ли так рисковать? Нужно быть полностью уверенным в том, что погребение владыки пройдет как задумано и ничто не помешает Великому Дому стать бессмертным. Нельзя допустить, чтобы люди начали сомневаться в том, кому верили безгранично. У нас нет времени, до погребения всего две ночи. Этот шаг - визит царицы к бальзамировщику.

- Это необходимо? - Царевич не мог уловить связи между предстоящим подкупом мятежного скульптора и визитом матери к Сархаддону.

- Так угодно богам, - пояснил Иссахар, давая понять наследнику, что есть вещи, которые навсегда останутся для него тайной. Попрощались они холодно.


* * *

Меннефер засыпал. Улицы гудели: узкие, стиснутые лавками и мастерскими, они пели надрывно, им отвечали ровной басовитой нотой кварталы богачей и храмы.

Минхотеп долго прислушивался к этой забытой в песках Каграта музыке города фараонов. Воспоминания больше не мучили его, скульптор думал о будущем, и этим будущим был Суд Озириса. Все остальное не имело смысла.

Лязг засовов прервал размышления скульптора. Каморка наполнилась дрожащим светом факелов. Могучая фигура Сархаддона выплыла из темной рамы двери. За дверью угадывались силуэты вооруженных людей. Сархаддон направился к Минхотепу, но на его пути вырос Хатор:

- Нас предали!

- Что я слышу! - Сархаддон воздел к небу руки и принялся шумно рассказывать о том, как царская стража уличила его в укрывательстве, но в последний момент, когда он чувствовал уже, что его голова становится слишком тяжелой для плеч, от него потребовали молчания и отпустили.

- Но меня заверили, - продолжал Сархаддон, - что долг гостеприимства не будет нарушен. Клянусь святым карпом...

- Веди! - неожиданно сказал Минхотеп.

Скульптор подошел к Хатору и, поцеловав его в голову, шепнул:

- Если сможешь, беги...

В маленьком зале для приема богатых клиентов ярко горели ароматные светильники. Царские храбрецы в черных накидках стояли неподвижно у стен. В большом золоченом кресле сидела высокая полная женщина в дорогих сирийских тканях, усыпанных хризолитовым бисером. Ее часто мигавшие глаза выдавали волнение, которому она и сама удивлялась.

"Неужели этот дряхлый старик с взлохмаченной шевелюрой - Минхотеп? - думала царица Юра. - Как странно, ведь я любила его когда-то. И спасла его от смерти, когда взбешенный Хафра хотел уничтожить безумца. А теперь прошлое вернулось..."

Она вспомнила слова, сказанные Иссахаром перед этим странным визитом к грязному бальзамировщику.

- Нет ничего страшнее Суда Озириса. Он дает право, установленное и охраняемое богами. Каждый может воспользоваться этим правом. Но никто еще не воспользовался им, потому что для каждого из смертных Великий Дом - воплощение мудрости и справедливости. Но Минхотеп не способен увидеть божественное сияние, окружающее непогрешимого Хафру. Он может обвинить, вызвать смуту. Наши молитвы не остановили его. Пусть же материнская сила Изиды поможет тебе обезвредить жало скорпиона.

Минхотеп подошел к креслу и едва удержался от крика. Перед ним была его статуя из белого мрамора. Нежный овал почти живого лица, каждая черточка которого переполнена быстротекущим временем. Неожиданно статуя ожила, и лицо обмякло, расплылось под слоем румян, потускнело. Царица Юра - он узнавал ее и не узнавал.

- Великий Ра решил, что мы должны встретиться сейчас... зачем? - сказал Минхотеп, отступив.

- Ты не знаешь?

Голос... Нет, это не голос Юры, Минхотеп покачал головой, и царице показалось, что скульптор сказал "нет".

- Суд, - сказала она. - Через два дня у гробницы Великого Дома ты выйдешь к судьям и произнесешь: "О, Гор, великое солнце!"

- Открыть народу правду, - Минхотеп сжал кулаки, - это единственное, что я могу сделать. Сказать, что лик, который каждодневно лицезреют на фресках, барельефах, статуях - не лик владыки, а только маска. Сказать, что владыка был тираном, что он, а не его подданные виновны в бедствиях народа. Проклятие богов...

- Богов? Ты отрекся от них!

- Нет! Я знаю - боги желают Суда! За твою разбитую жизнь...

- Я царица! Я мать! Мой сын должен стать владыкой Кемта, и ему не придется носить на лице маску. Ни он, ни я никогда не думали о себе. Твоя правда, Минхотеп, вызовет смуту. Но ведь Суд может обратиться и против тебя. Вторично я не смогу спасти тебя, Минхотеп... Боги говорят, жизнь - это покорность.

- А жестокость, подлость - тоже от богов?

- Ты похож на Сфинкса, - царица утомленно откинулась в кресле. - Думаешь о долге и забываешь о людях.

- Сфинкс, - Минхотеп неожиданно улыбнулся. - Сфинкс - это правда. Когда-нибудь ветры развеют песок...

- Минхотеп... Забвение Хафры - это и твое забвение. Ведь это ты возвысил его своим искусством. Его лицо - твое создание. Значит, и твое имя исчезнет со скульптур и рельефов.

Юра была уверена, что сыграла на самой чувствительной струнке в душе Минхотепа. Ее намек слишком прозрачен.

- Есть вещи, - сказал Минхотеп, повторив слова Ментаха, - которые прочнее пирамид. Человеческая память...

Царица вздрогнула. Давая понять, что визит закончен, она медленно поднялась и хлопнула в ладоши. Вбежали служанки и закутали царицу в тяжелую накидку.

- Помнишь, Минхотеп, - сказала Юра, - однажды во дворце моего отца я передала тебе амулет?

- Он всегда со мной.

- Пришли его мне, когда поймешь. Я буду знать. Прощай.

Она вышла. Царские храбрецы с топотом двинулись вслед. Скульптор остался один в пустом зале.


* * *

Для Сетеба настали спокойные размеренные дни: он молился Птаху, а в остальное время возился с испорченной каким-то подмастерьем глыбой мрамора. Вечером являлся Пахор и вел с Сетебом беседы о покорности и верности богам Кемта.

- Мне жаль тебя, юноша, - сказал жрец однажды. - Я услышал голос: "Молитвы твои не доходят до великой Девятки, ибо тот, за кого ты молишься, связан паутиной Сета с тем, кто покинул дорогу истины. Пусть бросит он в святотатца гарпун Гора и скажет: я пронзаю того, кто замышляет против Озириса"... Дела, а не молитвы спасут твою душу.

Сетеб склонил голову. Он понял, чего ждет от него жрец. Пахор протянул Сетебу нож.

- Это оружие выковано из бронзы, которая упала со шлема Гора, пронзающего гиппопотама. Нож этот не знал промаха в руке жреца, когда приносились жертвы Птаху. Пусть он будет точен и в твоей руке.

Сетеб взял клинок, укололся и вскрикнул.

- А теперь идем, - сказал Пахор. - Боги ждут.


* * *

В последнюю ночь перед Судом Хатор не мог заснуть. В каморке, где он жил теперь один, было сыро и смрадно. Хатор думал об учителе. Со вчерашнего вечера, после визита знатной женщины, скульптор стал почетным гостем в доме Сархаддона. Ему отвели лучшие комнаты, но Хатору в гостеприимстве было отказано, и даже сам учитель будто забыл о его существовании. Хатору казалось, что Минхотеп неспроста избегает встреч с ним, - юноша помнил взволнованный шепот: "Если сможешь, беги!" Но бежать - значит оставить учителя в опасности.

Хатор долго ворочался на жесткой подстилке. Вскочил, вышел из каморки. Среди навесов послышался шорох, Хатор прижался к стене и похолодел от ужаса: ему показалось, что это бродят беспокойные души мертвых. В лунном свете Хатор увидел человека, который, озираясь, шел к тяжелой, украшенной медными кольцами двери в хозяйские покои. Дверь легко поддалась нажиму его плеча. Когда неизвестный скрылся в доме, юноша проскользнул следом. Незнакомец что-то высматривал. Наконец они оказались в небольшой комнате, устланной мягкими циновками. Человек опустил ниже светильник, который нес в левой руке, и Хатор едва не вскрикнул, узнав Сетеба, склонившегося над спавшим скульптором.

Сверкнуло лезвие ножа. Хатор метнулся вперед, выхватив из-за пояса тем. Оружие обрушилось на голову убийцы. Сетеб дико закричал и рухнул навзничь. Светильник выпал из его рук и погас.

- Учитель! - Хатор бросился к старику.

Дом наполнился движением. Крики слуг, шум распахиваемых дверей. Сархаддон в сопровождении телохранителей ворвался в спальню,

- Что здесь происходит?! - вскричал бальзамировщик. - Убийство в моем доме, о боги!

Минхотеп, стоявший на коленях перед Сетебом, поднял голову.

- Убийцы - там, - сказал он, с трудом переводя дыхание. - Они убивают в людях самое лучшее - совесть...

Старый скульптор замолк на полуслове. Страшная усталость охватила его. Он понял, что все бессмысленно. Цель, которой Минхотеп посвятил жизнь, не стоит тех мук, какие пришлось вынести. Вопреки справедливости он может простить Хафре его зло, потому что более ценным, единственно ценным стали для него ученики. Его мастерство, душа, которую он вложил в них. Теперь остался один Хатор. Нельзя рисковать и его жизнью.

Скульптор рванул тонкую золотую цепочку и швырнул амулет к ногам Сархаддона.

- Передай это... сам знаешь кому, - сказал он.

Бальзамировщик схватил амулет и скрылся, окруженный слугами.

- Что теперь будет с нами, учитель? - спросил Хатор.

- Суд, - сказал Минхотеп. - Но не над мертвым - над живыми.


* * *

На семьдесят второй день после смерти Великого Дома Кемт являл собой страшную картину запустения и горя. Стоял месяц хойяк , разлив Яро достиг высшей точки, но шадуфы , перекачивавшие воду на сухие поля, бездействовали.

В городе мертвых неисчислимые толпы народа с самого утра стояли на коленях, устремив взгляды в сторону заупокойного храма. Оттуда доносилось пение: жрецы приносили последнюю перед погребением жертву. Царские храбрецы освободили от людей широкий проход от храма к усыпальнице. Единственная плита, которая должна была после погребения навсегда закрыть вход в могилу фараона, держалась в поднятом положении канатом.

Минхотепу удалось пробраться близко к помосту у пирамиды, и он в каком-то отупении разглядывал многотысячную толпу. Хатор поддерживал учителя за плечи. Юноша был насторожен, угрюм. Он видел перед собой Сетеба, свой занесенный для удара тем, струю крови...

А Минхотеп думал. И проклинал себя за слабость. Он совершил глупость, вернув амулет. Минутная слабость прошла, но теперь уже поздно менять решение. Слово дано. Вот они, крестьяне Кемта, стоят на коленях, как стояли всю жизнь. Бедняки, обираемые жрецами и царской казной, замученные и затравленные, но свято верящие, что проклятый богами Хафра - посланец Озириса. Скажи им правду, Минхотеп, и тысячи рук протянутся к тебе, тысячи глоток выплеснут на тебя ругань и проклятия, и даже царские храбрецы не спасут тебя от растерзания. Великая вещь вера, но слепая вера в праведность порока - ужасна. И все-таки Минхотеп промолчит.

Пение, доносившееся из храма, стало громче. У начала дороги показалась процессия. Во главе ее, держа в руках бело-красную корону царя обеих стран, шел верховный жрец Иссахар. Он ступал медленно, устремив взгляд в одну точку, туда, где у входа в усыпальницу стоял жрец с мечом наизготовку. Следом на повозке, влекомой буйволами, везли саркофаг. Минхотеп хорошо представлял себе лицо Хафры, скрытое под тремя гробами - гранитным, алебастровым и золотым. Лицо тирана, губителя, возможно, и сейчас скрытое под маской. Лицо человека, которого он, Минхотеп, может лишить погребения. Зачем он вернул амулет?

Шествие замыкала группа из сорока двух жрецов - это были Судьи над мертвым. Они не пели вместе со всеми - ритуал запрещал Судьям перед началом обряда воздавать хвалу умершему. Но тем с большим рвением они запоют гимн Озирису, когда признают Царя царей чистым от грехов. Протопали мимо жрецы, саркофаг водрузили на помост. Гул пронесся над долиной: верховный жрец подал знак, и люди встали с колен, речь наследника нужно было слушать стоя. Минхотеп открыл глаза, встал, опираясь на руку Хатора.

Тихо стало вокруг. Менкау-Ра вышел к изголовью саркофага, и в тишине слышен был скрип его сандалий. Минхотеп всматривался в этого человека, думал: какой он? Что общего между ним и тем, кто лежит в гробу и к кому царевич, сын Юры, обращает сейчас свою молитву?

Суд над мертвым начался.

Менкау-Ра воздел руки к вершине пирамиды, сказал громко, его слышно было у дальних могил:

- Так говорит царь, покоящийся здесь. Я любил тебя, народ Кемта, и все заботы посвящал тебе. Я думал только о твоем благе и твоем счастье, никакое бремя не было для меня слишком тяжелым, никакой труд слишком большим. Я не грабил храмов, не обманывал, не опечалил никого. Никогда не закрывал я уха от голоса истины.

Усмешка на лице Минхотепа застыла. Не грабил храмов? О да, если не считать того, что потрачено на строительство пирамиды. Не обманывал? Еще бы, если считать правдой ложь, а истиной - святотатство! Заботы посвящал народу? А кому же еще? Разве не о спокойствии народа заботился Хафра, когда приказал уничтожить всех, кто видел Сфинкса? О, воистину благословенный владыка!

Наследник вернулся к семье, взял за руку царицу. Минхотеп не видел лица Юры: она стояла с низко опущенной головой, сгорбившись, жалкая несчастная женщина.

Из группы Судей вышел Глава - высокий жрец с несоразмерно короткими руками. Опираясь на посох, он приблизился к саркофагу,

- Народ Кемта! - воззвал жрец. - Царь твой, лежащий здесь, просит тебя о почетном погребении. Кто может обвинить умершего в злодействе, кто может упрекнуть его за тягостную жизнь, кому он причинил вред телесный или по имуществу, пусть выйдет и пожалуется на него. Здесь стоят его Судьи, которые решат честно и справедливо, без ненависти и пристрастия. И пусть жалобы будут без ненависти и мстительности! Кто пожалуется ложно, тот наказание за вымышленную вину навлечет на собственную голову. Но у кого есть справедливое основание для жалобы, пусть тот выйдет без страха и робости!

Молчание. А ведь они действуют наверняка, думал Минхотеп. Богам угодно, чтобы каждого умершего, будь то пекарь или фараон, судили после смерти Судом людей. Сколько раз за малейшую провинность, неуплату налога Судьи отказывали в погребении крестьянину. Ка не может покинуть тело и отправиться на поля Иалу - вечный позор. Но Царь царей... Никто не слышал, чтобы его осудили земные Судьи. Кто решится? Да ведь они и не знают ничего о Хафре, эти люди...

Еще раз выступил вперед жрец, снова прозвучали над толпой ритуальные слова призыва. Стоявшие далеко не слышали, что говорил жрец, но каждый знал с детства слова обращения, каждый знал: настанет день, и на великом Суде он, как и все, простит Царю царей его грехи. Простит вытоптанные лучниками посевы - Великий Дом не мог знать о такой мелочи. Простит угнанного в рабство за долги сына - таковы законы. Простит умерших от голода внуков - так повелели боги, а не фараон. Простит все, и встанет на колени, и скажет вслед за Главой Суда: "Войди, оправданный, войди в покой1" И будет счастлив: он видел погребение владыки.

Минхотеп едва держался на ногах: мир вокруг него начал растекаться расплавленным оловом, пирамида осела. Он оперся на плечо Хатора и в зыбкой тишине услышал голос, насмешливый, низкий, знакомый:

- Великий Озирис, неужели все вы слепы?!

Минхотеп невольно шагнул вперед: у края помоста лицом к толпе стоял Ментах. Хитон висел на нем клочьями, борода спутана.

- Я Ментах, бывший царский зодчий, строитель пирамиды!

Толпа всколыхнулась. Минхотеп не смел обернуться, оторвать взгляда от лица друга. Озирис не потерпел, думал он, Озирис не потерпел...

- Вы все, - продолжал Ментах, - трусливые шакалы. Я жил среди вас. Я знаю вас. Знаю, что каждый таит в сердце легенду о Сфинксе. Что сказать вам? Сфинкс у вас под ногами. Копайте! Копайте мотыгами, руками. Копайте, и вам откроется правда о вашем владыке. Ну! Чего вы ждете?!

Ментах побежал к толпе. Иссахар молча поднял два пальца. Никто не увидел, откуда была пущена стрела, она вонзилась в спину отшельника, затрепетала. Ментах упал, и Минхотеп услышал крик, свой крик, смешанный с тысячеголосым воплем толпы. Святотатство! Невиданное святотатство - убийство на Великом Суде! Минхотеп почувствовал боль разрываемых тканей, ощутил в своем сердце острый холодный наконечник. Пирамида рассыпалась на отдельные песчинки, Минхотеп тонул в песчаной реке, кричал, протягивая к солнцу слабеющие руки...

- Учитель, учитель, - голос Хатора вернул скульптора к жизни.

Минхотеп приподнялся на локте, ничего не понимая. Где он? Где Ментах? Стрела... Кровь на песке... В двух шагах плавал в луже крови труп крестьянина. Поодаль - еще и еще. Скульптора затошнило. Он остановил дыхание, поискал рукой руку Хатора, не нашел. Хатор стоял рядом, но не смотрел на учителя. Минхотеп огляделся. Обморок, вероятно, продолжался долго, потому что Хатор успел перенести скульптора на свободную площадку в десятке хетов от храма. Минхотеп вздрогнул: прямо на него смотрело хищное улыбающееся лицо Ахрома, коричневое широкоскулое лицо нубийца. Оно будто возвышалось прямо из песка, и народ в бесчисленном множестве копошился рядом. Вопили крестьяне и стражники, летели стрелы, на головы людей обрушивались темы и мечи, но никто не уходил, никто не отступал. Сфинкс медленно вырастал из песка.

Суд свершился, думал Минхотеп. Суд свершился, потому что легенда о Сфинксе жила в сердцах. Ментах рассчитал верно - Суд свершился, и теперь Кемт навеки проклят, навеки оставлен богами.

Неожиданно глухой удар пронесся над долиной, и мгновенно смолкло, застыло все: чья-то неловкая или злая рука перерубила канат, державший на весу плиту у входа в пирамиду. Плита обрушилась и с грохотом закрыла отверстие.

Вопль горя и радости, ненависти и ликования вознесся над городом мертвых. Царю царей нечего было ждать теперь от своего народа и от богов: закрытый склеп священен, никто не может открыть его вновь, пирамида останется пустой, тело Хафры обречено позору, а душа - вечным скитаниям по земле. Проклятие Кемту, проклятие Великому Дому, горе, горе.

Радость.

- Пойдем, - сказал Минхотеп. - Все кончено. Суд свершился.

Они уходили на север. Они шли мимо залитых водой полей, мимо скрипевших шадуфов, мимо пустых землянок и хижин. Сфинкс был виден долго, но они ни разу не обернулись.


ПОСЛЕСЛОВИЕ (1968)


Более трех тысячелетий прошло после смерти фараона Хафры (Хефрена). За это время истлели многие папирусы, потускнели настенные изображения, стерлись фрески. Трудно воспроизвести в деталях события многовековой давности. Но в повести многое - правда. Суд над мертвым - не фантазия, в Древнем царстве такой ритуал действительно имел место. По описанию греческого историка Диодора, случалось и так, что фараону отказывали в праве на погребение. Со временем ритуал Суда применялся все реже и в Среднем царстве носил уже сугубо формальный характер. Вот мы и допустили, что Хафра был осужден своим народом. Ведь внутри пирамиды Хафры в Гизэ действительно нет саркофага с его мумией. У большого Сфинкса действительно негроидные черты лица, в то время как древние египтяне придерживались очень жестких правил и канонов при изображении людей (впрочем, "Книга Меонг" - наша выдумка). Сфинкс был действительно когда-то зарыт и полностью откопан только в 1817 году. И зарыт Сфинкс был намеренно, потому что, по описанию египтолога Карла Оппеля, "нашли попеременно слой песка и почти в фут высотой слой мелких камней, и все это было так твердо, что можно было высекать ступени". Менее уверенно можно говорить о том, что Хафра силой сверг с престола Джедефре, но ведь царствование Джедефре действительно было кратковременным, а имя его оказалось стертым с памятников...

Все это и дало нам пищу для фантазии. И разве то, о чем шла речь в повести, не могло случиться на самом деле?


ПОСЛЕСЛОВИЕ (2014)


В 1968 году мы с моим другом Романом Леонидовым написали небольшую историческую (никакой фантастики!) повесть "Суд". Идею повести подсказал нам Г. Альтов, дав почитать изданную еще в дореволюционной России книгу немецкого египтолога Карля Оппеля "Чудеса древней страны пирамид". Оппель очень увлекательно рассказывал о фараонах четвертой династии: Хуфу, Менкау-Ра, Хафре... О том, например, что в то далекое и вовсе не демократическое время каждый умерший египтянин (от простого крестьянина до фараона) подвергался суду - всякий желающий мог прийти на похороны и публично возложить на покойного какую-то не искупленную им при жизни вину. Если вина оказывалась серьезной, то в погребении отказывали, саркофаг с мумией вставляли в стену в доме, где жила семья покойного, да так там и оставляли - вечное напоминание о проступке или преступлении!

Понятно, что суд над мертвым вершили чаще всего, если умирал "простой" человек, а для фараонов эта процедура носила формальный характер. Но в случае фараона Хафры, которого на греческий лад называют Хефреном, все могло оказаться иначе. Мы обнаружили еще несколько интересных исторических фактов и построили на них сюжет повести - Хафру судил после его смерти народ Кемта и оставил без погребения. Вот почему уже в наши дни ученые, вскрыв пирамиду, не обнаружили в ней саркофага с мумией усопшего владыки.

Повесть отправили в журнал "Искатель" и достаточно по тем временам быстро получили от редактора Олега Соколова письмо, в котором говорилось что-то вроде: "Ребята, хорошо написали, но напечатать не можем - сами знаете почему".

Мы сделали вид, что не поняли намека, и попросили ответить прямым текстом. Отвечать редактор не стал - ни прямым текстом, ни косвенным, а когда я во время очередной командировки в Москву, явился в редакцию, Соколов прикрыл дверь кабинета и объяснил, наконец, ситуацию:

- Да вы что? У вас в каждой строчке намек на Сталина! Это нельзя. Линия сейчас такая, что да, были у Сталина кое-какие недостатки, но в целом это великий человек. Как ваш Хафра. Посмертный суд? Маска Сфинкса? Нет-нет...

- Но повесть-то хорошая, - продолжал Соколов в раздумье, - я действительно хотел ее напечатать... Что если для начала переменим название? "Суд" - ни в коем случае. Назовите нейтрально - например, "Сфинкс".

Я не стал спорить - пусть будет "Сфинкс". Вернулся в Баку, почти уверенный в том, что на этот раз ответ из редакции окажется положительным. Но времена, видимо, наступили совсем другие. "К сожалению, - написал Соколов месяца через два, - ваша повесть не может быть опубликована в "Искателе". Претензий к литературной стороне произведения у редакции нет, но повесть не соответствует профилю нашего издания".

Повесть, как мы потом убедились, не соответствовала профилю ни одного печатного издания в Советском Союзе. Мы стали посылать рукопись во все подряд редакции толстых и тонких журналов - от "Нового мира" до "Юности". Ответы, к счастью, приходили достаточно быстро, иначе эта процедура заняла бы лет сто. Но уже к концу 1970 года мы с Леонидовым пребывали в полном убеждении, что о Сталине нельзя не только писать что-то критическое, но даже намекать на то, что в повести могут содержаться намеки...

Формально же ответы сводились к фразе: "К литературной форме претензий нет, но профиль не наш". У всех журналов вдруг появился один и тот же профиль...

Поскольку посылать повесть больше было просто некуда, мы положили рукопись в папку, папку - на антресоли и забыли о ней на долгие семнадцать лет. Даже когда началась перестройка, я вспомнил об этой повести далеко не сразу. Лишь в 1988 году достал покрытую пылью папку, перепечатал рукопись (не отправлять же в редакцию желтые старые листы!), назвал повесть, как и было задумано, - "Суд", и отправил все в тот же "Искатель", предполагая пройти заново знакомый путь отказов.

Но времена действительно изменились! И редактор в "Искателе" был уже другой - Евгений Кузьмин, он отправил повесть на рецензию доктору исторических наук Игорю Можейко (которого любители фантастики прекрасно знали под именем Кира Булычева) и получил на этот раз положительный отзыв, который и переслал мне с кратким сопроводительным письмом: "Повесть будет опубликована в первом номере за 1989 год". Можейко, естественно, прекрасно понял все содержавшиеся в повести намеки и аллюзии. Более того, именно эти аллюзии стали теперь главным достоинством "Суда"!

Хотя на самом-то деле это была историческая повесть о судьбе художника в тоталитарном обществе. Будь то древний Кемт, современный СССР или иная страна, во главе которой стоит тиран...

Год спустя "Суд" был опубликован в сборнике антирелигиозных детективов "Брат Иуда". История тоже достаточно любопытная. Вскоре после публикации повести в "Искателе" я получил письмо-предложение от составителя сборника Сергея Белозерова.

"Но ведь это будет сборник детективов, да еще и на антирелигиозную тему, - с недоумением ответил я. - Ни к детективному жанру, ни к антирелигиозной пропаганде "Суд" отношения не имеет".

"Да, - согласился Белозеров, - но повесть мне очень понравилась, а объяснение, почему она оказалась в таком сборнике, мы уж как-нибудь придумаем".

И придумал - при этом Белозеров очень точно сформулировал политическую идею, которая в нашей повести содержалась и из-за которой "Суд" двадцать лет не мог найти издателя. "...Не стоит причислять повесть ни к историческому, ни к детективному жанру, хотя элементы обоих в ней налицо. Это скорее притча, обязанная своим возникновением одному из самых трагических периодов недавней истории нашей страны"...


Комментарий Г. С. Альтшуллера (Альтова):


Ко мне попала старая-престарая столетняя (издана в 1867 г.) книга Карла Оппеля "Чудеса древней страны пирамид". Книга интересная, особенно глава "Сын Солнца умер" (стр.90-97). Речь в этой главе шла, в сущности, о социально-изобретательской задаче. Фараон должен иметь неограниченную бесконтрольную власть, чтобы эффективно управлять большим государством (в тех исторических условиях авторитарное управление было самой компактной и действенной формой правления), и фараон должен находиться под полным контролем народа, чтобы управлять без безобразий и преступлений (при Иване Грозном, например, не разрешили это противоречие). В Древнем Египте противоречие было устранено разделением противоречивых требований во времени: при жизни любое (в том числе преступное) поведение фараона выполнялось беспрекословно, но после смерти народ судил своего владыку. И если хотя бы один человек предъявлял претензии и не прощал вину фараону - царь приговаривался к высшему наказанию: ему отказывали в погребении. А без погребения душа, по верованиям, была обречена на вечные муки... Мумию непогребенного фараона устанавливали - в назидание - в доме "наказанного", чтобы она была вечной укоризной наследникам. Блестящее социальное изобретение, делающее культ личности безвредным! Правда, изобретение это было пригодно только в далекую эпоху, когда господствовала искренняя вера в религиозные установления...

Я дал Амнуэлю и Леонидову книгу Оппеля, посоветовал написать "фантастику про суд над фараоном". Они написали "Суд". (Фантасты часто обращаются к жанру фантастической реконструкции прошлого. У А. Беляева есть, например, повесть "Последний человек из Атлантиды". У И. Ефремова - "Великая дуга", "Таис Афинская" и др.). Повесть они написали удачную. Но наступала эпоха застоя, перестраховщики боялись даже упоминания о культе... фараона. Рукопись долго ходила по редакциям и издательствам. Наступила эпоха перестройки, "Суд" снова попал в "Искатель", докт. ист. наук Можейко (он же фантаст К. Булычев) дал положительную рецензию. Издательство приняло решение - напечатать повесть.

Повесть интересна тем, что показывает: ЗАДАЧИ, ПРОТИВОРЕЧИЯ И ПРИЕМЫ РАЗРЕШЕНИЯ ПРОТИВОРЕЧИЙ СУЩЕСТВУЮТ И ВНЕ ТЕХНИКИ. В повести показаны задачи разные по масштабам. Герой повести - человек изобразительного искусства, а в Древнем Египте существовали очень строгие и дотошные правила: какого размера должны быть изображаемые фигуры, какого цвета, в какой позе и т. д. Герой повести ломает эти каноны, изобретая РЕАЛИСТИЧЕСКОЕ ИСКУССТВО. Ему приходится решать и конкретные технические задачи: например, надо сделать, чтобы лицо статуи была лицом египтянина (так требовал фараон-узурпатор) и лицом нубийца (так было на самом деле)..."

Добавлю к сказанному, что способ разрешения данного противоречия был вполне классическим: разнесение противоречащих друг другу элементов во времени.


Цитата из "Суда":


"- Таким мы высекли Сфинкса спустя шесть лет, - сказал Ментах, - Смотрите, юноши... Рука вашего учителя изобразила Сфинкса в алебастровой маске. Какое благородство на лице владыки двух стран! Вспомните "Книгу Меонг" и сверьте пропорции. Они не нарушены.

Ментах передвинул изображение и открыл новый рисунок. Хатор вскрикнул от изумления. Черты Сфинкса неузнаваемо изменились. Это был не Хафра - отец Кемта, верный защитник народа, это был другой Хафра, правду о котором Хатор узнал сейчас.

- Сфинкс без маски, - сказал отшельник. - Таким он должен был стать тысячу лун спустя. Вглядитесь в лицо фараона. Какое безволие, подлость, какая жестокость... А улыбка? Разве не смеется Хафра над легковерием народа?"


Второе противоречие, с которым сталкивается герой повести: как сделать, чтобы человек с лицом нубийца (фараон Хафра) предстал перед подданными, имея лицо египтянина? Фараон должен быть египтянином (династическое требование!), и он не должен им быть (решение жрецов!). Решение: разделение свойств в пространстве - на лицо фараона накладывается грим.

Прием этот многократно использовался всеми тиранами - включая Сталина, портреты которого не очень-то соответствовали оригиналу.


Цитата из "Суда":


"Ахрома-Хафру представили как нареченного брата Хуфу, который юные годы провел в жреческой школе храма Ра. Выдать нубийца за жителя Кемта нелегко, и Хафра первое время не покидал пределов дворца. Потом выход был найден: слой румян, накладная борода... Издалека нубийские черты лица владыки, оставшегося рабом, не бросались в глаза. А вблизи... Владыку видят не таким, каков он на самом деле, а таким, каким его изображают художники, скульпторы, писцы, сказители. Они должны были создать Хафру для народа Кемта. И создали. Я был среди них. Более того: я создал новый канон".


Из послесловия С. Белозерова к сборнику "Брат Иуда" (Издательство политической литературы, Москва, 1991)


Тема прокдятья затрагивается и в повести Павла Амнуэля и Романа Леонидова "Суд" - правда, здесь оно имеет статус метафоры и используется авторами с иными, прямо противоположными целями (по сравнению с романом Д. Хэммета "Проклятье Дейнов" - П. А.).

Мотив "мертвых без погребения" не нов для литературы (помимо одноименной пьесы Сартра, можно вспомнить хотя бы "Антигону" Софокла, в которой стержнем конфликта выступает намерение дочери Эдипа предать земле тело мертвого брата, его же "Аякса" и "Эдипа в Колоне"), как, впрочем, и тираноборческая окраска его. Сходную функцию этот прием, кстати сказать, выполняет и в фильме Тенгиза Абуладзе "Покаяние". Справедливости ради отметим, что повесть была написана еще в 1968 году и только теперь пришла к читателям.

Вообще же "Суд" представляет собой довольно интересное явление. Его можно было бы посчитать исторической повестью - действие-то происходит в Древнем Египте в период правления фараонов IV династии. С таким же успехом на первый план могла выйти детективная интрига - ведь Минхотепу и Ментаху приходится доказывать вину фараона Хафры в уничтожении ста сорока тысяч человек, и происходит это на суде, который правомочен осуществлять высшую юрисдикцию в стране. Однако, думается, не стоит причислять повесть ни к историческому, ни к детективному жанру, хотя элементы обоих в ней налицо. Это скорее притча, обязанная своим возникновением одному из самых трагических периодов недавней истории нашей страны.

Вряд ли, когда писался "Суд", авторам его был известен "Московский дневник" Ромена Роллана, переведенный на русский язык совсем недавно. Но и французскому писателю, приехавшему в СССР в 1935 году, приходил на память Древний Египет: "Это была уже не лихорадочная Россия времен гражданской войны. Это была Россия фараонов. И народ пел, строя для них пирамиды" .

Сюжетная кульминация повести - суд над мертвым фараоном , - пожалуй, даже слишком прозрачный намек на события, происходившие в нашей стране после смерти Сталина в марте 1953 года. После кончины "почетный вождь индейских племен" (был, оказывается, у Сталина и такой титул) был мумифицирован и помещен в Мавзолей рядом с Лениным (хотя затем и убран - еще один архетип для повести Амнуэля и Леонидова!). "Он был для жителей Кемта как отец родной... Его и боялись, как боятся отца, строгого, но справедливого", "Крепким было убеждение в непогрешимости фараона", "Для каждого из смертных Великий Дом - воплощение мудрости и справедливости". Точно так же "каждый знал с детства": "...настанет день, и на великом Суде он, как и все, простит Царю царей его грехи... И будет счастлив: он видел погребение владыки". И потому те, кто осмеливается "сомневаться в том, кому верили безгранично", те, "кто видел" Хафру олицетворением подлости, коварства и жестокости, исчезают, вычеркиваются им из жизни, как были вычеркнуты миллионы ни к чем не повинных "врагов народа", подчас слепо веривших "воплощению мудрости и справедливости".

Наряду с "отсеканием любого инакомыслия" и расправы с ним по алфавиту проскрипционных списков поощрение доносительства и наушничества ("Предательство, доносы, подкуп - вот зараза, которая страшнее чумы"), разжигание инстинктов угодничества, выслуживания и заискивания, грубая ретушь прошлого становятся и главным средством, с помощью которого в тоталитарном, на всех этапах пронизанном деспотизмом и подавлением личности обществе "убивают в людях самое лучшее - совесть" и насаждают культ живого бога. Исправление истории немыслимо без возвеличения Старшего Брата и придания ему атрибутов божественности.

Но сделать из нубийца египетского бога, как из низкорослого, сухорукого и рябого генсека - благородный и величественный иконный лик, могло только послушное перо, угодливая кисть и раболепный резец. "Ахром понимал, что только искусство скульпторов, художников и писцов придаст ему то неземное совершенство, которое не способны дать ни самые стремительные колесницы, ни несметные сокровища, ни победы над ливийцами..." Однако Амнуэль и Леонидов на этом не останавливаются и материализуют метафору: "С того дня Хвфра стал таким, каким был изображен. Дворцовые умельцы изготовили изумительной работы маску, о существовании которой знали очень немногие, а те, кто догадывался, не смели говорить". И снова нам трудно удержаться от параллели: "Где-то, неведомо где, отгородившись бронированными стенами от своего народа, таился некто, о ком не знали практически ничего: ни его подлинной биографии, ни действительной страшной роли, ни истинного лица. В стране и во всем мире представительствовал Портрет. "Все в Советском Союзе происходит под пристальным взглядом гипсового, бронзового, нарисованного или вышитого сталинского ока" - так воспринял жизнь нашей страны американский писатель Дж. Стейнбек, посетивший СССР в 1947 году. Всевидящее око принадлежало не реальному, живому человеку, но некоему мифологическому герою, божеству, созданному коллективными усилиями приближенных историографов, верноподданных художников, но не только: миф творил весь народ... Это было нечто абстрактное, существующее само по себе, независимо от живого человека, как бы взамен его: гипсовый, бронзовый, нарисованный и вышитый вождь, тиражированный в тысячах экземпляров, представлял "воплощение идеала народа, его устремлений, которые получают свое наиболее яркое воплощение в образе товарища Сталина" .

Идеологическая и эстетическая канонизация властителя при жизни - первая ступень и непременное условие посмертного апофеоза. При тоталитарной теократии все направлено на то, чтобы "величие его подавляло всех, даже тех, кто недавно обтачивал бронзовым скребком когти льва".

Но кроме тех, кто не устоял, кто не посовестился разменять "счастье лепить людей так, как хочет душа" и свой талант художника ради бренных земных благ или даже ради спасения собственной жизни, всегда находились те, для которых существовал только "один смысл в искусстве, и этот смысл - правда" и которые готовы идти к "истине через святотатство", через угрозы и соблазны. Падет от рук клевретов фараона Раоми - его место займут Минхотеп и Ментах, сгустятся тучи над их головами - приговор кровавому тирану и его жрецам произнесут уста Хатора. Подлинное искусство невозможно стреножить запретами и умиротворить блеском и звоном золота.

Разделять со своим народом его судьбу "во дни торжеств и бед народных" - так понимают свой художнический долг герои повести, хотя на первый взгляд может показаться, что их вовсе не волнует, "кто же, бедный, могучий и молчаливый, содержит этот мир, который истощается в ужасе и остервенелой радости, а не в творчестве, и ограждает себя частоколом идолов" . Так понимают свой долг и Павел Амнуэль и Роман Леонидов, написавшие честную, горькую и взволнованную повесть - взволнованную нашей общей болью, нашим общим недугом, от которого мы только-только начинаем избавляться. "Великая вещь - вера, но слепая вера в праведность порока ужасна". И потому нашему обществу, и по сей день не излечившемуся от ослепления тридцатилетним "ярким сиянием" недоучившегося семинариста-"богочеловека", показана терапия горькой, но честной литературой.