# Посланник

Леонид Александрович Ашкинази

Посланник


Игорю Сибиряку, моему другу

и преподавателю иврита

- Значит, так...


Мой собеседник явно не спешит излагать свое дело. А я так просто

теряюсь в догадках.


- Вы только что окончили курсы иврита? С отличием?...


Ну, ясно, - думаю я, - или переводы предложат, или на

преподавание будут вербовать. Ну могли бы сказать ясно. Не в

разведку же? Гы-ы...


- Так вот, ваши педагоги нам очень вас рекомендовали... Нужно

одному человеку... кое-что сообщить...


Я более чем вежливо улыбаюсь и продолжаю ничего не понимать.


- Видите ли, - после очередной паузы продолжает неторопливо мой

собеседник, - вы вот меня не торопите, не пытаетесь выяснить,

чего от вас хочу, хотя вам ведь интересно?...


Я делаю некоторый неопределенно-вежливый жест: мол, с одной

стороны - да, конечно, а с другой - рад побеседовать с таким

интересным человеком, как вы, уважаемый... даже не представился,

пижон...


- Для выполнения этого задания вам потребуется не только и, как

говорится, не столько знание языка, сколько адаптабельность,

умение оказаться незаметным, умение не удивляться или не

показывать удивления, естественность поведения в незнакомой

обстановке...


Вот теперь он, похоже, ждет моего ответа. Ну что ж, - отвечаю я,

- это интересно. Вас мне, а меня вам рекомендовало руководство

наших курсов. Так что мы другу вполне доверяем... А в чем,

собственно, состоит задание?


- Мы высадим вас вблизи города. Вы будете одеты по местной моде и

внешне не будете отличаться. Немного грима... Дойдете до города -

там близко, войдете в него... Стражнику у ворот скажете, что

идете на рынок, продавать... ну, мы вам что-нибудь с собой

дадим... корзину с финиками. Пройдете через город, зайдете в дом,

найдете конкретного человека и сообщите ему кое-что.

- А почему так сложно? Нельзя прямо высадить меня в городе? Да, а

что значит высадить? И зачем так сложно? Там что, телефонов нет,

электронной почты... Хотя рынок... финики... Где это?

- Рынок, финики, иврит...

- Ага, Ближний Восток. А телефон?

- Тридцать веков назад - телефон? Что вы, голубчик...


Я немного наклоняю голову набок, задумчиво провожу рукой по носу

и рту - жест одной моей знакомой, а для меня - признак крайней

растерянности - и, медленно остолбеневая, смотрю на собеседника.


- Мы не можем высадить вас прямо в Иерусалиме. Будет паника.

Человек возник из пустоты, да еще с громом и порывом ветра. Так

уж работает наша машина времени. Поэтому вас высадят поблизости, в

роще. Знаменитая, кстати, роща, но до того будет еще 10 веков. Вы

дойдете до Иерусалима, найдете дом Эйтана и покажете ему Тегилим,

чтобы он знал, что некоторые из написанных им псалмов

просуществовали тридцать веков.

- Интересное задание. Можно два вопроса, нет, три.

- Конечно.

- Первый. Зачем это делать? Как вы формулируете цель акции?

- Очень просто. Это - справедливость.

- Второй вопрос. Кто вы?

- Я - ничтожнейший из ничтожных, как это принято формулировать на

Востоке. Я - слуга Конструктора, как бы это назвали вы. Выражаясь

вашим языком - чертежник в Его конструкторском бюро...

- Но тогда почему так сложно? Отправьте туда, к нему на стол,

книгу Псалмов или сами туда отправьтесь. Зачем я? Не поймите, что

не хочу, мне это все очень интересно, но непонятно...

- Существуют законы природы. И законы психики. У Эйтана сейчас

сложный период в жизни. Его надо поддержать - ему еще предстоит

немало написать. Но чтобы он и поверил, и не возомнил себя

пророком, надо, чтобы к нему пришел человек, пусть из другого

времени и места, но человек.

- Хорошо.

- Вы уже задали три вопроса, поэтому на тот, который вы хотели

задать третьим, я отвечу сам. Вы вернетесь в ту рощу, на то

место, где мы вас высадим, и мы вернем вас сюда.

- Хорошо.

- Ну что ж... идемте, переоденетесь...


* * *


Меня переодели, меня немного загримировали, сделали смуглее,

сказали, чтобы я посидел минуту неподвижно... я закрыл глаза,

мысленно представил себе тебя, а когда открыл - увидел финиковую

рощу. Я сидел на плоском камне, у моих ног стояла корзина. Город

был виден с холма.


Через час я уже стоял перед стражником. Тот запустил лапу в

корзину, достал жменю фиников, сунул несколько в рот, прожевал и

буркнул что-то вроде "проходи". И я прошел. Нормально. Вся беда в

том, как говаривал Эркюль Пуаро, что люди не меняются. А может, в

этом счастье. Город был невелик, и нужный дом я нашел быстро. На

мой диалект народ реагировал спокойно, хотя понимал не сразу, но

кого только тут не было на улицах! Так что ничего странного. Ну,

диалект, ну, плохое произношение... Я подошел к дому и через

невысокий заборчик увидел его. Автора пяти псалмов (или даже

семи? - ученые до сих пор спорят), прошедших, как нож сквозь

масло, сквозь три тысячи лет, сто пятьдесят поколений, тридцать

веков... Нечесаная голова, затрапезный вид. Пересекает дворик,

глаза бессмысленны. Значит, сочиняет. Садится. Проводит рукой,

левой ладонью, вот так, по носу и рту, на секунду ее задерживает -

где я видел этот жест... Я вхожу.


- Господин мой Эйтан? - он кивает.

- Свет нашей поэзии, украшение престола Соломонова... - он

смотрит на меня с тоскливым недоумением. Ну да, оторвал от

процесса...

- Прости меня, господин мой, что оторвал тебя от богоугодного

дела, - он морщится, - я буду краток. Посмотри, - говорю я и

протягиваю ему книгу, - смотри внимательно, господин мой Эйтан, я

покину тебя скоро и книгу эту не могу оставить здесь. Она издана

- смотри, вот год издания - через тридцать веков. Но ты можешь

читать ее, хоть рисунок букв и изменился немного. Смотри сюда -

ведом ли тебе этот текст?


Он подымает на меня изумленные глаза.

Встает. Садится. Опять встает и хрипло произносит: "Мариам, подай

гостю вина". Я сажусь, в руке у меня оказывается чаша.

Тихий голос в левом ухе произносит "минута". Я сижу и попиваю.

Винцо среднее. Время идет. Голос тихо произносит "две минуты". Он

листает книгу. Закрывает глаза. Проводит пальцами по тексту. О,

чего бы я ни отдал, чтоб кто-то так провел пальцами по моей книге.

"Три минуты". Он пролистал почти всю. А, вот и всю... Он подымает

глаза на меня.


И говорит - говорит почти спокойно, хотя я вижу, чего это ему

стоит: - Если бы у меня было что-то, что ты, посланец господина

моего, твоего и Соломонова, мог бы взять взамен этой книги...


Не говори этого, - обрываю я. И продолжаю: - В глазах Господина

нашего у тебя нет ничего, кроме таланта и дочери, но человеческих

жертв мы не принимаем, а твой талант может быть только в тебе.

Твори и помни об этой книге.


Я беру ее у него из рук, отдаю ему чашу, кланяюсь чуть ниже, чем

предписывает традиция, и выхожу.


* * *


Я подымаюсь по лестнице, открываю дверь, раздеваюсь, моюсь,

наливаю себе кофе, ставлю чашку на стол, подложив под нее кусок

бумаги, сажусь, беру в руку ручку и растерянно провожу рукой по

лицу.


При взгляде на чистый лист бумаги некоторая растерянность вполне

простительна.