# "Улитка на склоне": Критическая рецепция - анализ реакции критиков, литераторов и читателей

Леонид Александрович Ашкинази

Кузнецова А.

"Улитка на склоне": Критическая рецепция - анализ реакции критиков, литераторов и читателей


Стругацкий А., Стругацкий Б. Улитка на склоне: Опыт академического издания. - М.: Новое литературное обозрение, 2006. - С.381-451.


Прежде чем говорить о критической рецепции повести, как мне кажется, имело бы смысл сказать несколько слов о ее издательской судьбе.


Б.Н. Стругацкий рассказал о том, как эта повесть писалась, но только вскользь упомянул, как она публиковалась. А это - история весьма занимательная.


Если бы речь шла о человеке, то наверняка было бы замечено что-то в духе "самые обстоятельства его рождения предвещали бурную и яркую жизнь". О книгах так обычно не говорят (хотя иногда очень хочется)...


Как известно, повесть состоит из двух частей - "Управление" и "Лес" (или "Перец" и "Кандид"). На первый взгляд части эти связаны между собой довольно слабо, и, вероятно, это стало одной из причин того, что сначала опубликованы они были отдельно: сначала - часть "Лес" (как более "безобидная", с точки зрения цензоров и редакторов, в сборнике фантастики, в одном из центральных издательств, тиражом в 65 000)1. И даже была удостоена нескольких критических упоминаний (о чем будет более подробно сказано ниже). Затем, почти двумя годами позже, была опубликована часть "Управление" (в периферийном журнале "Байкал", тиражом в 11 675 экземпляров2 - кстати, именно для этого издания С. Гансовский создал те иллюстрации, которые Б. Н. Стругацкий считает одними из лучших для данного произведения.)3.


Одним из побочных эффектов такой "раздельной" публикации явились некоторые иноязычные издания, для которых обе части просто "механически" соединили, четко выдержав чередование частей4 (как известно, в "исходном" тексте главы чередуются не столь четко, - например, "Лесу" посвящены подряд главы 7 и 8, а "Управлению" - 5, 6 и 9, 10). В некоторых же главы были переставлены.


Раз уж пошла речь об иноязычных публикациях, отметим, во-первых, что несколько раз эти части публиковались раздельно (что характерно, часть "Лес" - вдвое чаще "Управления"). Иногда же перевод "половины" выдавался за перевод "целого"5.


В целом же на протяжении долгого времени "заграница" явно лидировала по числу изданий "Улитки на склоне": 17 изданий (до 1985 года)... В СССР же (за этот же период) было 5 изданий6, из них 2 - на языках союзных республик. Затем, с 1985 по 1991 год, ситуация такова: 8 изданий за рубежом, 5 - в СССР. И наконец Россия берет реванш: с 1992 по 2004 год: 27 изданий в России, 9 - за рубежом.


Но до реванша надо было еще дожить. В те годы само упоминание реванша (правда, скорее всего, зарубежными политическими деятелями) могло вызвать отповедь, подобную приведенной Р. Кацем - ""О каком реванше сегодня толкуют в Вашингтоне и в Бонне? - вопрошали писатели. - Или, может быть, народы США и ФРГ забыли, кто был настоящим победителем во Второй мировой войне? И какая именно страна запустила в космос первый в мире пилотируемый корабль 'Восток'? Ваши угрозы не делают чести Соединенным Штатам, г-н президент. Ваши попытки перечеркнуть все великие достижения советской космической науки бесполезны и кощунственны". Письмо заканчивалось обращением к "нашим коллегам за океаном, американским писателям-фантастам Рэю Брэдбери, Роберту Шекли, Клиффорду Саймаку, Генри Каттнеру и другим" с пожеланиями вразумить своего президента на благо мира и прогресса"7.


Так вот, в те годы...


Так получилось, что в тех же номерах журнала "Байкал", где печатались Стругацкие, была опубликована работа А. Белинкова (главы из книги "Поэт и толстяк" - о Ю. Олеше). Когда журнал сдавался в печать, вероятно, все было в полном порядке. Но, когда он вышел из печати, А. Белинков покинул Советский Союз.


И журнал стал изыматься из библиотек. Вероятно, действительно "роковую роль" сыграла не публикация "Управления", а эмиграция А.Белинкова, но в среде любителей фантастики появился (и стал упорно циркулировать) слух, что у редколлегии "Байкала" были проблемы именно из-за публикации части повести "Улитка на склоне".


Возможно, этот слух был подогрет слухами же (вряд ли газета "Правда Бурятии" была настолько широко распространена) о разгромной статье В. Александрова - той самой, которую упомянул в своих воспоминаниях Б.Н. Стругацкий.


К этой статье мы еще вернемся.


А пока заметим, что все же редколлегии "Байкала" повезло существенно больше, нежели редколлегии альманаха "Ангара", в котором немного позже была опубликована "Сказка о Тройке"8. О судьбе альманаха сообщала краткая заметка "Партийные комитеты о прессе Иркутска"9:


"Обком КПСС рассмотрел вопрос об идейно-политических ошибках допущенных редакцией альманаха "Ангара".


На страницах этого издания была опубликована вредная в идейном отношении повесть А. и Б. Стругацких "Сказка о Тройке". Здесь же появилась статья Р. Нудельмана "Фантастика и научный прогресс", в которой картина современного мира рассматривается с теоретически нечетких, путаных позиций. Редколлегия альманаха не проявляла достаточной требовательности при отборе произведений к печати, мирилась с серьезными недостатками в работе редакции.


За грубые ошибки, следствием которых явилась, в частности, публикация идейно несостоятельной повести А. и Б. Стругацких, главному редактору альманаха "Ангара" Ю. Самсонову и главному редактору Восточно-Сибирского книжного издательства В. Фридману объявлен строгий выговор. Решением бюро Иркутского обкома КПСС Ю. Самсонов освобожден от работы. В принятом постановлении намечены меры, направленные на повышение идейно-художественного уровня альманаха. Утверждена новая редколлегия.


Главным редактором альманаха "Ангара" утвержден писатель А. Шастин".


Редколлегии же "Байкала", по воспоминаниям, досталась только комиссия. Не совсем та, которая "быть взрослой дочери отцом", но тоже повлекшая некоторые проблемы.


"В это время в Иркутск прилетел заместитель редактора журнала "Байкал", мой друг Владимир Бараев, и рассказал, что в Улан-Удэ работает комиссия из двадцати трех человек, разбирается с опубликованием повести "Улитка на склоне" все тех же Стругацких - путь их пролегал по редакторским трупам.


- А я ставлю в номер "Сказку о Тройке".


- Поздравляю: к тебе тоже приедет комиссия. Держи мою объяснительную - авось пригодится"10.


Объяснительная эта, вероятно, была бы весьма поучительна и интересна, но, во-первых, ее все же нельзя отнести к "критической рецепции" в прямом смысле этого слова, а во-вторых - к сожалению, она нам все равно неизвестна...


Кстати, советские публикации сыграли свою положительную роль - и даже та часть, что была издана в журнале "Байкал" и была в спецхране: именно на них ссылались поклонники фантастики, когда были вынуждены беседовать с "компетентными органами", объясняясь по поводу чтения "самиздатовских" копий повести "Улитка на склоне". Как ни странно, ссылка на то, что повесть была опубликована в СССР, помогала...


А самиздатовские копии - всех видов и вариантов ("Лес", "Управление", совместно в том или ином порядке) - появились быстро.


И даже в "Информационной справке" одного из КЛФ ("Комкон - 3"; Владивосток) за апрель - июль 1982 года значится одним из внутриклубных дел - "продолжение перепечатки "Улитки на склоне" в полном варианте по схеме авторов"11.


А много позже один из членов КЛФ вспоминал: "Невероятными путями попадали в Магнитку "самиздатовские" вещи Стругацких: "Сказка о Тройке", главы "Управление" из "Улитки на склоне", "Гадкие лебеди""12.


Такова была история публикаций повести "Улитка на склоне". Перейдем теперь к критической ее рецепции.


Сначала поговорим о публицистической критике (о том, что обычно и подразумевают под критикой). Под ней мы будем иметь в виду такие работы, в которых на первом плане социально-идеологическая оценка (произведения, нескольких произведений, аспектов произведений и т.д.).


(В литературной критике как таковой задача социально-идеологической оценки произведения или творчества писателя в целом (ответ на вопрос о степени соответствия "социальному заказу", как писал М. Бахтин13) сочетается с задачей оценки их художественных достоинств, места и значения в литературном процессе. Критик выступает как толкователь текста, объясняя читателю, что именно он должен увидеть в данном произведении, т.е. как посредник между "читателем реальным" и "читателем идеальным" (в его понимании). Но при этом он стремится в равной мере учитывать и оказывать формирующее воздействие как на общественную позицию читателя, так и на его представления об искусстве и его эстетические вкусы.)


Представляется, что отечественная критико-публицистическая (из-за некоторых особенностей издательской судьбы повести литературной критики как таковой, посвященной ей, в СССР/РФ было исчезающе мало) рецепция повести "Улитка на склоне" прошла несколько этапов.


Этап первый пришелся на конец 60-х годов. Тогда "Улитка на склоне" - точнее, две ее части - была просто новинкой литературы. К этой группе относится не так уж и много статей, и среди них, в свою очередь, можно выделить несколько групп.


Во-первых, предисловия и послесловия, призванные правильно сориентировать читателя14. Подготовить его к восприятию достаточно необычного произведения. Все статьи честно упомянули необычность произведения, то, что оно "не укладывается ни в какие привычные рамки"15 или что "это фантастика совсем другого рода. И другого уровня - гораздо более сложная, рассчитанная на восприятие квалифицированных, активно мыслящих читателей"16.


Ко второй группе можно отнести рецензии и обзорные статьи, уделившие внимание данной повести (правильней было бы сказать - ее частям).


Таковых было немного17. Любопытно, что рецензии на вторую часть ("Управление") стали дискутировать между собой (а заодно - и с предисловием).


Сначала несколько слов о рецензии на первую часть18. В ней мы видим упоминание о стиле и языке произведения (такие упоминания характерны вообще для всех работ, хоть сколько-нибудь подробно рассматривающих данную повесть). А также - замечание о прогрессивной нравственной и социальной направленности повести: "Научно-техническое творчество, не освященное высокими общественными идеалами, приводит к страшному социальному вырождению. Эта мысль серьезно и доказательно прозвучала у Стругацких в книге "Хищные вещи века". В повести этих же авторов "Улитка на склоне", опубликованной в сборнике, - другая сторона проблемы. <...> Технический прогресс без целей, с одной стороны, цели за вычетом человечности - с другой. Предостережение серьезное".


Надо отметить, что такого рода замечания характерны практически для всех "доброжелательных" работ, посвященных произведениям Стругацких. Как, например, для статьи А. Лебедева19 - ответа на статью В. Александрова ("Да, "закономерности не бывают плохими или хорошими, они вне морали", история сама по себе не имеет цели. Но вот люди, которые "делают историю", - не вне морали, и они имеют цель. Важно, чтобы цель была правильная. Но ведь даже и в том случае, когда цель избрана правильно, бывает, случаются и разного рода уклонения от пути к этой правде, бывают искажения на этом пути. Бывают? Бывают. И тогда важно, чтобы эти уклонения и искажения не заслоняли бы собой и путь к цели, и самую цель. Новая повесть Стругацких вызвана к жизни этой заботой. Не праздной. Ибо существуют, как видно, различные, порой противоположные, представления о том, что же следует считать нормой, нормальным ходом жизни, а что - отклонением от нормы").


Заметим заодно, где была опубликована статья: в журнале "Новый мир", подтверждающем свою славу оплота либерализма, - он ведь рискнул поместить рецензию на повесть "Улитка на склоне" (ту ее часть, что печаталась в журнале "Байкал"20 и была удостоена "пинка от Его Высочества" - разгромной публикации в областной партийной газете") . Да не просто рецензию, а рецензию положительную и, более того, открыто критикующую мнение, высказанное в партийном органе!


Кстати, отметим особо последнюю фразу статьи А. Лебедева: "и утверждение мечты о прекрасном будущем, романтического порыва вперед и вверх находит себе необходимое дополнение в развенчании тенденций, претендующих на историческую правомерность и романтический ореол, но несовместимых с идеалом научного коммунизма". Точнее говоря - ссылку на идеалы научного коммунизма. И запомним ее, потому что такие же ссылки характерны и для статей противоположной направленности.


А что еще характерно для них? В чем Стругацкие обвиняются?


Достаточно ярким примером "враждебных" статей может служить уже упоминавшаяся выше статья В. Александрова.


Из нее мы "узнаём", что "Улитка на склоне" - произведение "идейно незрелое", являющееся пасквилем на нашу действительность. Встречаем мы там и неизбежные ссылки на коммунистические идеалы - но с целью, прямо противоположной "благожелательным статьям" (сейчас доказывается, что произведение Стругацких оным идеалам не соответствует; с убежденностью в изображении под видом Управления именно советского общества данное упоминание сочетается органично)...


Можно сказать: но разве сами Стругацкие не ставили своей целью написание сатиры на советское общество? И разве многочисленные читатели не воспринимали Управление именно как сатиру и именно как на советское общество, где "господствуют страх, подозрительность, подхалимство, бюрократизм"?..


На первый вопрос ответ дал сам Б.Н. Стругацкий (см. его статью). А относительно второго - да, воспринимали. Но держали это восприятие "при себе", а не писали статьи, подозрительно похожие на доносы, в партийные органы печати...


Но в общем можно сказать, что "первый раунд" закончился со счетом 2:1 в пользу "доброжелательных статей". Правда, это преимущество сохранилось ненадолго.


После изъятия из библиотек номеров "Байкала" (тут даже не очень была важна реальная причина - то ли из-за Белинкова, то ли из-за Стругацких... Все равно история темная, и лучше от всех действующих лиц держаться подальше...) отношение критики к повести "Улитка на склоне" стало гораздо более однозначным. И негативным. На достаточно долгое время положительные (или хотя бы нейтральные) оценки повести остались уделом литературоведения (о некоторых отличительных особенностях советского литературоведения и восприятии им повести "Улитка на склоне" мы поговорим ниже). Критики же стали словно соревноваться в брани в адрес произведения (в некотором роде их задача облегчалась тем, что повесть все же была опубликована в Советском Союзе; скажем, с повестью "Гадкие лебеди" было труднее. Конечно, можно сказать, что повесть антикоммунистическая, белогвардейская и т.д. Но это не так захватывающе. Из зала немедленно начинают кричать: "Давай подробности!" А как пуститься в подробности, если никоим образом не имел возможности - официально, во всяком случае, - прочесть книгу?..).


Одним из первых случаев такой брани была статья В. Свининникова22, "творчески развившая" положения, выдвинутые В. Александровым:


"В таком случае возникает вопрос: о каком настоящем и каком прошлом пишут Стругацкие? И какие же "главные нравственные проблемы современности" видят писатели, представляющие общество, которое строит коммунизм?


Разгул машин, все пожирающий и подавляющий в бесчеловечности своей технический прогресс ("Улитка на склоне")? Страшную силу вещей над опустошенными душами людей ("Хищные вещи века")? Массовое оболванивание людей при помощи довольно примитивных технических средств и во имя каких-то неясных целей ("Обитаемый остров")?


Авторы могут возразить: какое, мол, это имеет отношение к нашему обществу, к нашей борьбе? Это всего лишь наши догадки, наши субъективные оценки технического прогресса!


На самом деле эти модели не столь уж нейтральны и к нашему миру. Рисуя как нечто фатальное, неумолимое и неподвластное социальной воле людей это торжество вещей, авторы - вольно или невольно - обесценивают роль наших идей, смысл нашей борьбы, всего того, что дорого народу. Социальный эквивалент их картин и сюжетов - это в лучшем случае провозглашение пессимизма, идейной деморализации человека".


И - претензии к языку, к грубости героев и "омерзительности" изображенных сцен. В принципе такие претензии были уже привычны тем, кто внимательно следил за критикой, посвященной Стругацким. Но применительно к повести "Улитка на склоне", особенно после предыдущих оценок ее языка, это было ново. Впрочем, позже эта идея была поддержана, например, в статье "Несообразности в фантастике": "повесть "Улитка на склоне", в которой тема "трудно быть богом", сквозная для творчества Стругацких, перенесена в новые обстоятельства и которая является, скорее, неудачей авторов в попытке освоения новой стилистической манеры"23.


В. Свининникова поддержали и некоторые читатели. Так, например, в "Литературной газете" было опубликовано письмо, где, в частности, говорилось:


"Нет! Нет и нет. С таким утверждением согласиться я никак не могу. Любая литература, в том числе и научно-фантастическая, есть прежде всего человековедение. Это хорошо понимали классики фантастического жанра. Поэтому и капитан Немо, и Лось, и Гусев - это прежде всего люди с ярким, страстным характером. Поэтому-то они так долго живут в нашей памяти. А в последних произведениях Стругацких таких живых и понятных в своих проявлениях героев нет. Я пишу об этих писателях потому, что всегда внимательно следила за их творчеством. Их талант несомненен. З. Файнбург назвал их первые произведения добротными, хорошо сработанными, но традиционными. Пусть так. Традиционно - это не значит плохо. Я не против новаторских книг, наоборот, я - за новаторство. Только вот за то ли новаторство, какое есть в их последних книгах? Я имею в виду такие, к примеру, повести, как "Хищные вещи века", "Улитка на склоне", "Второе нашествие марсиан", наконец, "Обитаемый остров". Тревожно и тяжко становится на душе после их прочтения. Я знаю, что критика называет эти произведения "предупреждениями".


Но кого и о чем они предупреждают? Об опасности материального изобилия для человечества? О том, что будущее зависит не от социальной структуры общества, а от человеческой натуры? Но ведь пути развития человечества могут быть разными, и то, что грозит буржуазному обществу, не может грозить нам.


Мне кажется, что создаваемые писателями-фантастами мрачные картины нравственного распада и измельчания человеческого общества никак не согласуются с традициями советской фантастики, возвеличивающей человека-творца, созидателя всех материальных и духовных ценностей, преобразователя природы"24.


Тем и окончился второй этап критической рецепции повести "Улитка на склоне".


И наступил этап третий. Если для первых двух этапов можно признать справедливым замечание Р. Арбитмана: "Повести Стругацких середины 60-х годов "Трудно быть богом", "Хищные вещи века", "Понедельник начинается в субботу", "Улитка на склоне" и многие другие - новаторские, самобытные, в чем-то спорные, но неизменно талантливые - вызвали горячий интерес и самую оживленную полемику"25 (примечательно, кстати, что эта полемика позже стала даже объектом внимания литературоведов26), то этап третий был ознаменован отсутствием полемики. Впрочем, критической рецепции как таковой тоже уже (или еще?) не было - повесть, как было сказано выше, не публиковалась вновь, половина ее изымалась из библиотек. Но "окончательного запрета" повести (даже после публикации в "эмигрантском и антисоветском" издательстве "Посев") не было. И память осталась.


Проявлялась эта память в мелких упоминаниях. Если, к примеру, в случае с "запрещенной" повестью "Гадкие лебеди" одно упоминание (как ни забавно - сообщение о подготовке этой повести к выпуску в серии "Библиотека советской фантастики"27) приходится на 1968 год, то следующее - на 1984-й (и то в очень... характерном стиле: "Совершено покушение на авторское право и гражданское достоинство писателей Стругацких. В свое время фантасты написали повесть "Гадкие лебеди". Критически оценив свой труд, они не стали публиковать его, считая, что их подстерегла творческая неудача. И вот в начале 70-х годов "Гадкие лебеди" неожиданно для писателей появились в грязном антисоветском журнальчике "Посев", соответственно препарированные в белогвардейском духе"28), то в случае с повестью "Улитка на склоне" перерыв был гораздо короче (с 196929 до 197330 года; а если учитывать и литературоведческие работы, то перерыва, можно сказать, и вообще не было. Правда, был еще перерыв с 1975 по 1979 год, а настоящий всплеск упоминаний приходится уже на 1980-6 годы. Впрочем, примерно на эти же годы пришелся и явный рост числа статей, посвященных Стругацким, что, вероятно, частично и объясняет увеличение числа упоминаний. В свою очередь, увеличение числа статей могло быть вызвано, с одной стороны смягчением позиции властей, с другой же - умножением "страничек КЛФ" в неспециализированной периодике. Для фэнов (любителей фантастики) же Стругацкие давно уже были знаковыми фигурами...


Итак, упоминания. Понятно, что "ценных сведений" о сюжете, персонажах и т.д. из упоминаний почерпнуть не удастся. Зато можно почерпнуть нечто, даже, может быть, более ценное, - представление о том, как место произведения - во всем ли творчестве Стругацких, в определенной ли группе произведений различных писателей или в других группах - представляли себе критики.


Одним из первых упоминаний, вероятно, надо считать статью В. Савченко "Фантаст читает письма"31 ("На первых местах, разумеется, сочинения И. Ефремова и А. и Б. Стругацких. У Ивана Антоновича наиболее выделяют "Туманность Андромеды", "Сердце Змеи" и "Лезвие бритвы", у братьев - "Трудно быть богом", "Хищные вещи века", "Далекая Радуга", "Улитка на склоне", "Понедельник начинается в субботу"") . Отсюда мы узнаём, что читатели достаточно высоко оценили повесть, отнеся ее к лучшим произведениям Стругацких.


Затем повесть несколько раз упоминалась просто как одно из произведений Стругацких. "Четверть века они с удивительной равномерностью - почти по книге в год - создают свой фантастический мир, калейдоскопическое изображение разных сторон бытия. Иногда действие переносится на классический полигон фантастики - в космос (повести "Страна багровых туч", "Путь на Амальтею", "Стажеры", "Малыш"). Иногда - на планеты подобные Земле ("Попытка к бегству", "Трудно быть богом", "Улитка на склоне", "Далекая радуга", "Обитаемый остров")"32.


Еще позже стало возможным поминать "сложную издательскую судьбу" повести - например, так: "...Вещь о том, что творилось, да и сейчас творится, в нашей науке и о чем говорят мало даже сегодня. Если бы это произведение было бы издано тогда в том виде, в каком задумано, массовыми тиражами - уверен, это вовремя принесло бы конкретную пользу науке"33. Или даже так: "В тот самый год, когда в центральной печати "прорабатывали" братьев Стругацких за их повесть "Улитка на склоне", в серии "ЗФ" выходил уже упомянутый нами роман Майкла Фрэйна, своим антибюрократическим пафосом во многом перекликающийся с повестью Стругацких"34.


То есть как раз на перестроечное время пришлась достаточно резкая политизация даже упоминаний о повести.


Потом же политизированность журналистов несколько снизилась. И в целом, на волне "переоценки ценностей", несколько инвертировалась. То есть более характерными стали упоминания о том, что насильно осчастливить нельзя (правда, это относится к другому произведению Стругацких), или о том. что "противоречить логике истории - хорошая штука, но она красива только в книжках вроде "Улитки на склоне". А когда улитка сползает по склону Фудзи в низину быстро, почти лавинообразно, останавливать ее бессмысленно. Только кровь проливать"35.


В целом же упоминания стали существенно более многочисленны и разнообразны. В довольно большом количестве новых фантастических произведений стали видеть перекличку с повестью "Улитка на склоне"36. Или даже видеть в этой повести некий образец того, как следует писать37.


Но не только с литературой оказывались связаны упоминания повести. А с большим количеством самых разнообразных тем - от реконструкции Самары38 до сериала "Ростов-папа"39, от проблем клонирования40 до круга чтения интернетчиков41.


И даже статья про основы горнолыжного спорта цитировала заглавие повести: "Улитка на склоне: Для начинающего горнолыжника главное - не скорость, а безопасность"42.


Таким образом, можно сделать вывод, что и повесть "Улитка на склоне" достаточно глубоко вошла в быт и речь бывшего советского общества. Может быть, не столь глубоко, как, скажем, "Пикник на обочине" или "Трудно быть богом", но все же достаточно глубоко, чтобы это отразилось и на публицистике.


Но вернемся к критическим статьям, с которыми мы расстались в столь драматический момент - когда повесть стали обвинять в "несогласованности с традициями советской фантастики" и т.д.


Для третьего этапа, как мы выяснили, статьи, посвященные (или хотя бы уделяющие значительное внимание) повести "Улитка на склоне", были не характерны. Точнее сказать, их совсем не было.


Четвертый же этап был вызван, вероятно, не в последнюю очередь, значительными изменениями в общественной жизни... Конечно, вы уже поняли, что начался он во второй половине 1980-x. Эти же изменения поспособствовали появлению новых изданий повести, о чем было сказано выше.


Самым ярким представителем этого периода, вероятно, можно назвать статью Р. Иванова43. В ней дается краткий очерк истории опубликования произведения, и, что в данном случае более интересно, присутствуют характерные для публицистики того времени пассажи. Вот, например: "Справедливости ради следует сказать, что тревогу тогда забили не совсем уж беспочвенно: в "Улитке на склоне" ощущался некий опасный прорыв в область "недозволенного", и есть в повести определенные черты политического памфлета (хотя "памфлет не есть пасквиль", замечал Михаил Булгаков), памфлета на казарменный социализм, против которого предостерегал еще Маркс. На сталинский "социализм без любви к человеку" (как называл его Федор Раскольников), который не исчез полностью с развенчанием культа на XX съезде. На стремительно нарождающийся социализм брежневского типа, взявший на вооружение административно-командные методы, социальную демагогию, уравниловку и породивший лень, апатию, равнодушие, всеобщее "наплевательство" (и "внизу", и "наверху"), словом, то, что позднее было названо "застой""44. Или вот: "В первую очередь, проблема соотношения нравственности и прогресса. Как долго мы привычно мерили наше благосостояние количеством "перекрытых" рек, "покоренных" территорий, нимало не задумываясь, что вместе с природой, загаженной химическими отходами, терзаемой "пилящими комбайнами искоренения" (выражение К. Домарощинера), истребляемой во имя какой-то великой цели, мы теряем и себя, и дискредитируем то дело, за которое взялись"45.


То есть, с одной стороны, отрицание характерных черт "застоя", с другой - уверенность, что настоящий социализм еще может быть построен...


К этому же периоду относится статья А. Зеркалова (А. Мирера) "За поворотом, в глубине"46.


В принципе она в чем-то сходна со статьей Р. Иванова - то же изложение истории опубликования, та же отсылка к экологическим и нравственным проблемам... Но в ней гораздо глубже рассматриваются глубинные аллюзии повести, причем выявляются очень интересные связи: "Итак, в первых двух главах 'Улитки" читатель знакомится с главными героями и как будто начинает понимать суть происходящего. Но шагом дальше, уже в третьей главе, появляется ощущение, что понять пока не удалось ничего, что суть много страшнее, чем мы заподозрили вначале. Так будет до конца книги, ибо и Перец, и Кандид до самых последних страниц будут рваться к истине, к пониманию - падая, поднимаясь, расшибаясь в кровь... Оба они "больны тоской по пониманию" - вот что делает их столь необычными для фантастико-приключенческой литературы. Они не любят и не хотят атаковать, преследовать, убегать, они ученые, то есть люди мысли, внутреннего действия. Они очень разные - Перец - гуманитарий, мягкий, созерцательный характер; Кандид - полевой биолог, активный исследователь; Перец несколько напоминает заглавного героя "Идиота" Достоевского, Кандид - умных и человеколюбивых героев Фолкнера. И в финале романа оба они получают возможность влиять на ту часть мира, в которой они живут. Это очень важно и символично: не мускулы супермена, не козни интригана, не воля властителя, а мысль, понимание приводят к успеху, весьма и весьма относительному, правда... Филолог Перец получает право издавать директивы, пользоваться словом; биологу Кандиду попадает в руки предмет, в лесу неведомый: скальпель, хирургический нож. Двойной символ; знаки слова и ножа не просто отвечают профессиям героев, они давно вошли в русскую классику; например в "Идиоте" оба символа пронизывают все действие. Великолепный пример истинной литературной преемственности, и живой и подвижной! Если у Пушкина и Достоевского слово было символом горнего пророчества, то здесь оно - символ устроения жизни людей. А нож, этот, по Достоевскому и Булгакову, знак черных, разрушительных сил, обернулся спасительным орудием хирурга. Ему возвращен первоначальный, пушкинский смысл: скальпель в руках Кандида - благородный кинжал, орудие рыцаря без страха и упрека. <...> Сжато, выразительно и совершенно отчетливо нам показана торжествующая идеология ненависти, захватившая верховную власть". Также гораздо большее внимание уделяется поэтике ее. Например: "Так, уже в первых двух главах даются характеристики обоих миров. <...> Но среди людей оба наблюдателя, Перец и Кандид, видят фактически одно и то же. В своем зеркальном мирке Кандид встречается с теми же психологическими состояниями, что и Перец. Каждый заметный персонаж Управления имеет своеобразного аналога в Лесу: Домарощинер - старца, Ким - Слухача, и так далее. И сам Кандид имеет подобие, вернее имел, - похожий на него человек, Обида-Мученик, давно убит Лесом <...>". В финале статьи эти две основные темы работы словно сливаются воедино: "В полифоническом романе трудно отыскать центральную тему - это как с лесом, главного дерева в нем не бывает. Тем не менее мне кажется, что, при всей многомерности "Улитки на склоне", в романе есть центральный ствол, классический стержень русской прозы - совесть, сострадательность, нравственность вообще. В конце романа говорится "Здесь не голова выбирает. Здесь выбирает сердце. Закономерности не бывают плохими или хорошими, они вне морали. Но я-то не вне морали!" Вот пробный камень, на котором поверяется все". (Потом положения этой статьи получат развитие в послесловии к повести47.)


Немного позже появилась мода на "переоценку ценностей", и некоторые критики этой моде, естественно, последовали.


Кто-то видел главным в повести отказ героя от прогресса, защиту слабейшей стороны: "Все это понимает Кандид, обычный "маленький человек", которому удалось все-таки увидеть Управление "сверху", потому что в своих блужданиях он нашел верную точку обзора: "Какое мне дело до их прогресса, это не мой прогресс... Здесь не голова выбирает. Здесь выбирает сердце. Закономерности... вне морали. Но я-то не вне морали! Идеалы... Великие цели... законы природы... И ради этого уничтожается половина населения!" Кандид делает свой выбор: возвращается к людям, несовершенным, слабым, но живым, таким же, как он сам. Возвращается, чтобы жить их жизнью, сражаться с "мертвяками" и, не обращая внимания на утопические прожекты, в меру своих сил, возможно, помочь медленно ползущей "улитке" человеческого прогресса. В сущности, этот герой совершает то, что по канонам морали, исповедуемой "новыми людьми" Стругацких, считалось, как мы помним, едва ли не самым тяжким грехом: он не пожелал примкнуть к "стажерам", не приемля их безоговорочное и фанатичное "служение" будущему. Однако отступничество одиночки Кандида на общем положении дел в межгалактических просторах Утопии никак не сказалось"48. Впрочем, в данном контексте важен не столько выбор героя, сколько противопоставление его героям более ранних произведений Стругацких (и "плевок" в сторону оных).


Этот период, как и всплеск интереса к повести, был тоже весьма краток, и вскоре критики вновь перестали уделять ей особое внимание перейдя к упоминаниям, о чем говорилось выше.


А в качестве заключительной ноты разговора про советскую критику - такая история.


Как известно, в СССР были и издания, ориентированные на зарубежную аудиторию. Издававшиеся на иностранных языках. Безукоризненные с идеологической точки зрения - за этим следилось особо. Но и с легким оттенком либерализма. В некотором роде - предтечи нынешних глянцевых журналов и рекламных изданий "в одном флаконе". Впрочем, СССР в этом был не одинок. Например, Япония издает журналы "Фото-Япония" и "Япония сегодня" (на добрых двух десятках языков), Великобритания - журнал "Англия" (тоже не только на русском).


Нас же интересует - в свете рассматриваемой темы - только один журнал - "Советская литература"49.


Несколько своих номеров он целиком посвятил советской фантастике. Там были и художественные произведения, и интервью с писателями, и рецензии...


Составителям этих номеров приходилось лавировать между "Сциллой и Харибдой" - с одной стороны, все материалы должны были быть безукоризненны с идеологической точки зрения, а с другой стороны, должны были представлять Советский Союз в наиболее выгодном свете, для чего полезна была и капелька либерализма.


В частности, все вышеперечисленное означало желательность публикации наиболее известных и популярных за рубежом авторов, в том числе и Стругацких.


К счастью, их "малоформатные" произведения были не особенно подозрительны с идеологической точки зрения. Они и публиковались50.


В публицистике же такого плана творчество Стругацких освещалось с "идеологически выдержанных" позиций (например, антимещанские настроения, борьба за мир и т.д.). Что имело два последствия - во-первых, ограниченный набор "произведений для упоминания" (и аспектов для него же). А во-вторых - подбор авторов из числа "сочувствующих критиков" - А. Громовой, Вл. Гакова, Д. Биленкина и др.51


А одним из признаков "нового мышления" и т.д. явилось опубликованное в конце 1988 года интервью с известным кинорежиссером А. Германом, который упомянул замысел постановки фильма по повести Стругацких "Трудно быть богом", которую - постановку - запретили в 1968 году52. Заметим, что, насколько нам известно, на русском языке аналогичная информация появилась годом позже53.


Но пока еще - год 1982-й, до "нового мышления" далеко. Но номер таки посвящен фантастике. Есть в нем и повесть Стругацких (не падайте в обморок от удивления - нет, это не "Улитка на склоне"), есть и некоторое количество критических статей. В том числе одна, посвященная сугубо творчеству Стругацких54. "Улитка на склоне", как повесть пока еще "подозрительная", в ней прямо не упоминается, но есть такой пассаж: "The future painted by the authors is, to use the words of Boris Pasternak, "as wide open as a pine forest, vast and in plain sight". The brothers will again and again go back to the time of Noon: 22nd Century, that holds such a great attraction for themselves and their readers, introducing their familiar characters into new books"55. А вы ведь помните, что вышепроцитированные слова Пастернака были и эпиграфом к повести "Улитка на склоне"!..


Но в значительной степени рассмотрение повести "Улитка на склоне" было предоставлено литературоведам.


Вообще-то говоря, литературоведы обратили внимание на повесть давно. Еще в конце 1960-х годов.


И литературоведческие работы, как нам представляется, можно разделить на две большие группы: "научно-популярные" и "научные".


"Научно-популярные" книги и статьи должны были учитывать и позицию "партии и правительства", причем учитывать ее "четко, ясно и громко". Для диссертаций же и публикаций в научных журналах, скажем, было достаточно простых упоминаний, в содержании же допускались некоторые вольности.


Поэтому, скажем, упоминания повести в научно-популярных книгах, посвященных фантастике, "колебались вместе с линией партии". От вполне доброжелательного, хотя и мимолетного, замечания Е. Парнова ("Творчество Стругацких исключительно многообразно и ярко. Здесь сложная, многоплановая, полная недосказанностей "Улитка на склоне" <...>"56) до замечаний А. Бритикова, мучительно напоминающих рассуждения в партийных органах печати ("абстрактная трактовка человека и прогресса", "Авторам оттого и пришлось "замотивировать" одиночество Кандида, оттого они и прибегли к психологическому субъективизму, что противопоставили внесоциального одиночку столь же внесоциальному прогрессу. В суждениях Кандида о прогрессе нет и следа конкретной социальной морали"57; "Из той фантастики, которую нынче исповедуют Стругацкие, совершенно выпал коллективизм, на который они ориентировались, когда следовали научным принципам социальной фантастики. Фантастика, превращаемая в простой прием, привела к удивительной апологии духовного одиночества, подчеркиваемого в рефлексиях Кандида даже стилистически ("Я не вне морали... Это не для меня... Я сделаю все, если мне" и т.д.). Отказ от научного критерия развиваемых в "Улитке" философско-психологических проблем завел писателей в искусственно сконструированную беспросветно пессимистическую ситуацию, когда и самый нравственный выбор не оставляет никакой надежды. Здесь уже впору говорить не о кризисе принципов фантастики, а о кризисе миропонимания. Видимо, это - нераздельные вещи"58 и т.д.).


Было, кстати, и несколько случаев, когда литературоведы выступали в роли критиков. Так, например, А. Белоусов (в статье, гордо подписанной: "А. Белоусов, доктор филологических наук, Улан-Удэ") писал:


"Вскоре в печати появилась новая повесть Стругацких "Улитка на склоне". К сожалению, новое произведение Стругацких принципиально ничем не отличалось от повести "Хищные вещи века". Здесь лишь сужены географические пределы повествования: Страна Дураков подменена темным и дремучим Лесом, в котором обитают тупые и невежественные существа, отъединенные от места и времени. По некоторым признакам, люди, насильственно загнанные в Лес, пугающий всех застойными болотами и липкой зловонной грязью, отбывают здесь наказание, находясь под неусыпным надзором жестоких, морально опустившихся чиновников.


Содержанию произведения соответствует и его форма, здесь отсутствует строго продуманный сюжет, организующий материал повести. Сумбурное нагромождение эпизодов, не подчиненных логическому раскрытию художественного замысла, лишило повествование композиционной стройности и целостности.


Примечательно, что в "Улитке на склоне" идейная "внепространственность" повести приходит в противоречие с талантом Стругацких. Как художники, они, конечно же, не могли создать образы, представляющие "персонифицированную идею", поэтому и читатель пытается "привязывать" героев повести к той или иной "социальной географии""59.


Автор же другой статьи, скрывшийся под инициалами Н.М.60, уделил особое внимание языку произведений Стругацких. И проявил немалую оригинальность, назвав повесть неудачной со стилистической точки зрения: "Повесть "Улитка на склоне", в которой тема "трудно быть богом", сквозная для творчества Стругацких, перенесена в новые обстоятельства и которая является, скорее, неудачей авторов в попытке освоения новой стилистической манеры". Скажем прямо - такое обвинение действительно было уникальным... Вероятно, автор счел, что более политизированные обвинения будут смотреться не вполне уместно в статье, озаглавленной "Несообразности в фантастике: Несколько замечаний о стиле А. и Б. Стругацких".


Впрочем, гораздо чаще литературоведы предпочитали оставаться таковыми. Выше уже было сказано несколько слов об эволюции "научно-популярных" упоминаний повести "Улитка на склоне".


Там мы остановились на взглядах А. Бритикова, которые, что в некотором роде делает ему честь, не менялись (правда, в последних своих работах61 он повесть "Улитка на склоне" уже не рассматривает).


Затем наступил длительный перерыв, и следующая научно-популярная книга, уделившая значительное внимание повести "Улитка на склоне", была опубликована только в 1998 году62.


Книга написана В. Ревичем, знатоком и исследователем фантастики. И вот он, высоко оценив повесть, увидел в ней влияние Кафки, появившееся под воздействием общественно-политической обстановки. Он подчеркивает уникальность повести - как из-за "кафкианских настроений", так и из-за "образа" Леса: "По-моему, "Улитка..." - единственное произведение в мировой фантастике, которое невозможно привязать к какому-нибудь определенному пункту во Вселенной"63. Правда, интересен и вывод, который он из повести делает: "Вот если бы - я возвращаюсь к мысли, которую навязываю авторам, - Кандид и Перец объединили усилия, то, может быть, от Управления полетели бы клочья. Но, как выяснилось гораздо позднее, хорошие люди в нашей стране, объединяться не умеют, зато замечательно умеют проигрывать в одиночку. И тогда подумаешь: а такие ли уж они хорошие?"64 То есть мы опять видим сплетение литературоведческих и общественно-политических мотивов.


И наиболее ярко это сплетение выражено в "крайнем случае" научно-популярных работ - в... "школьном сочинении". Кавычки здесь стоят потому, что до конца не ясно (во всяком случае, не доказано), какое отношение имеют тексты, публикуемые в "сборниках золотых сочинений" и тому подобных изданиях к школьным сочинениям.


Пожелавший остаться безымянным автор сначала пытается выявить философские аспекты текста, "где человек-философ пытается найти себя и смысл не только своего, но и всеобщего бытия. В повести существуют как бы три цивилизации - Управление, Деревня и Город подруг"65. Но быстро от этого намерения отказывается, переходя к "общественно-политической значимости повести": "Наверное, самое трагическое в Управлении и Деревне, что это фактически наша реальность с небольшим оттенком гротеска и фантастики"66.


А вот из финала данной работы мы видим, что ее автор - человек уже нового времени, новой эпохи: "На протяжении всей повести у читателя остается ощущение какой-то рутины, словно самого тебя, а не мотоцикл Тузика затягивает в клоаку, а конец удивительно светлый, несмотря на обреченность этих людей, как, наверное, всегда светло выступление человека против самодурства силы и власти, пробуждение в нем сострадания, осознание человека человеком в себе самом и других"67. Раньше ведь подчеркнули бы (и подчеркивали, как мы помним) именно обреченность, безнадежность бунта "Кандида". Помянули бы, скажем, Хемингуэя - ""Улитка" - безнадежный крик в ночи. "Кандид, - объясняют авторы в предисловии, - ... знает о мире столько же, сколько мы с вами, его цели - наши цели, его мораль - наша мораль" <...> Но он, оказывается, знает о нашей морали гораздо меньше Генри Моргана. Герой Хемингуэя, подводя итог своей нескладной жизни, признался: "Человек один не может ни черта". Кандид - один "босой перед вечностью", и его выбор, о котором говорят авторы, не более чем иллюзия"68. (Отметим, кстати, что эту цитату советские критики особенно любили, - она приводится и в рецензии на "Пикник на обочине"...)


А теперь уже стали уделять большее внимание отдельной человеческой личности и ее возможностям.


Но "школьное сочинение" - это все-таки крайний случай литературоведческой работы.


Большая часть научных работ все же относилась не к этому жанру.


Собственно повести "Улитка на склоне" в СССР/РФ не было посвящено ни одной работы.


Зато она довольно часто упоминалась в литературоведческих работах, в диссертациях, посвященных фантастике. Иногда ей посвящались даже целые куски текста.


Первое такое упоминание относится уже к 1969 году69. На примере повести анализируются принципы создания абсурдного фантастического мира. На эту же "абсурдность" описанного мира обращает внимание и Е. Неелов, полагающий, что таковая абсурдность сближает повесть со сказкой70 (сближают их, как Е. Неелов покажет позже, и фольклорные мотивы леса как преграды, границы между мирами, опасной зоны, противопоставленной дому, связанной с миром мертвых71). Затем эта ее особенность была упомянута как помогающая выявить земные проблемы72. Рассматривалась и философская проблематика повести73, и поднимаемая в ней "проблема готовности к будущему"74. Замкнутость описываемого там мира характеризовалась как отличительная черта антиутопий Стругацких75. На ее примере рассматривалось изображение "А-возможного мира" ("В повести воспроизведен А-возможный мир, построенный на принципе "антилогического" существования как Управления, так и Леса. В Лесу жизнь течет по своим законам, со своей внутренней борьбой и превращением одних природных явлений в другие, происходят процессы, исконно чуждые современному человеку даже с точки зрения его природной организации. Управление, призванное решать вроде бы насущные проблемы освоения Леса, действует также по "антилогическим" принципам, где позитивные идеи и разумные поступки под жесточайшим контролем административно-бюрократической системы превращаются в ненормальные, и Лес из объекта научного исследования превращается в плацдарм для нападения на не поддающееся объяснениям, с точки зрения человека, будущее")76. Упоминалась она и в связи с лингвистическими аспектами творчества Стругацких77.


Иногда повесть упоминается в ряду других произведений Стругацких, знаменуя собой то ли этап анализа некой темы, то ли логическое развитие творчества Стругацких. Например: "В "Улитке на склоне" впервые появляется тип героя, подобный Феликсу Сорокину из "Хромой судьбы""78. Или: "Так что и много лет спустя, отвернувшись уже от межпланетных перелетов и окончательно возвратив своего героя на Землю, Стругацкие нет-нет да и вспомнят с насмешкой себя тогдашних, верующих наивно. И в "Хищных вещах века" (в монологах незабвенного неооптимиста, доктора философии Опира, "абсолютно довольного своим положением в обществе и потому абсолютно довольного положением общества"), и в "Улитке на склоне", и в "Гадких лебедях"... <...> Долго и трудно разрабатывая тему детства (дети как спутники будущего, дети как свидетели настоящего, его жертвы; дети как модельки взрослых, их мира; наконец, дети как предвестники будущего), Стругацкие в итоге сумели выделить из своего опыта очень важную мысль ("внутри вида зарождается новый вид") и выразить эту мысль в необычной литературной ситуации. Терминологическое обозначение ("вертикальный прогресс") она получит в "Малыше" (1970). Намечена была эта ситуация еще в шестьдесят втором в "Далекой Радуге", потом откликалась в "Улитке на склоне" (достаточно посмотреть на эпиграфы), в "Хищных вещах века", в "Трудно быть богом", в "Полдне...""79. Или вот: "И в своих произведениях поставили Книгу - в лучшем смысле этого слова - в один ряд с людьми, сделав ее героем повестей. Не случайно Перец, главный герой "Улитки на склоне", оказавшись, словно загнанный зверь, в библиотеке, доверяет именно книгам свои затаенные мысли о том, что же такое прогресс (не так давно мысли эти казались и вправду фантастическими): "...можно понимать прогресс как превращение всех в людей добрых и честных, и тогда мы доживем когда-нибудь до того времени, когда будут говорить: специалист он, конечно, знающий, но грязный тип, гнать его надо...". Этот разговор с книгами, когда несобственно-прямая речь персонажа незаметно переходит в авторскую, очень важен для понимания основной идеи повести, которая лапидарно может быть выражена строками А. Вознесенского: "Все прогрессы реакционны, если рушится человек..." Одновременно с этим указанный эпизод высвечивает еще одну тему, центральную для произведений Стругацких и потому тесно связанную с темой Книги - "интеллигент и общество". В повести "Трудно быть богом", где нарисована выразительная картина феодального ада, звание "книгочея" оплачивается самой дорогой ценой - кровью"80.


Некоторые литературоведы (хотя для отечественного литературоведения в целом характерна неполитизированность) предпочитали повторять - почти в тех же выражениях - обвинения, уже прозвучавшие в публицистике. Так, например, А. Шек пишет: "Нечеткость социальной позиции проявилась и в последних произведениях Стругацких "Улитка на склоне", "Второе нашествие марсиан" и "Обитаемый остров""81. Легко понять, даже не глядя на дату публикации статьи и не обращая внимание на слова "последние произведения Стругацких", что это написано в конце 1960-х - начале 1970-х годов. А есть ли аналогичные примеры, скажем, в 1990 - 2000-е годы? Оказывается, есть. Теперь речь идет уже не о нечеткости социальных позиций. В моду вошло обличение интеллигенции, якобы виноватой во всем, и вот мы читаем: "Зажатые между несовместимыми и по-разному абсурдными мирами Леса и Управления, интеллигенты-"прогрессоры" оказываются в принципе бессильны. Их язык разума и культуры непереводим ни на язык народного, докультурного хаоса, ни на язык административного абсурда. Именно поэтому они обречены либо на превращение в юродивых "мутантов", либо на капитуляцию"82. Что характерно - читаем в учебнике... Зато в методическом пособии для проведения факультативных занятий по литературе "Улитка на склоне" рассматривается с точки зрения поэтики, мотивов "предела и беспредельности", стремления к "беспредельности" и т.д.: "В повести "Улитка на склоне" из трех миров (Лес, машины, люди) авторов с точки зрения фарса интересует именно людской мир. Он, как самый предельный и ограниченный, пытается воздействовать на более совершенные системы (Лес, машины). Неизменным результатом этих воздействий и становится фарс, не только проявляющий убогую сущность человеческого сознания, но и изображающий зоны соприкосновения человеческого мира с миром машин и Леса как искаженные, деформированные структуры. Но принцип открывающейся тайной истины проявляется и в том, что стремящимися к о-предел-иванию действительности оказываются не только люди, но и машины с их планами-набросками по поводу человечества, и Хозяева Леса с их практикой "выстригания ненужного" из человеческой природы"83. И на уроках, посвященных теме свободы в отечественной литературе XX века, предлагается повесть рассматривать в контексте литературы века XIX, выделяя переклички с ней84.


Но все же такие случаи в СССР/РФ встречаются значительно реже, чем в зарубежном литературоведении.


Надо заметить, что для иностранных публикаций критика и литературоведение не разделяются так четко, как в случае публикаций отечественных.


Литературоведение там более политизированное, а автор публицистической работы вполне может озадачиться рассмотрением каких-либо аспектов поэтики, например. Конечно, есть еще такое явление, как эссеистика (опять же более развитое за рубежом и, применительно к нашей теме, чаще встречающееся в качестве предисловий или послесловий - примером могут служить, скажем, работы Т. Старджона, хоть и не посвященные повести "Улитка на склоне"85), именно что "взгляд и нечто". Но повести "Улитка на склоне" эссе не посвящались.


Итак, зарубежные работы мы не будем делить на критику и публицистику. Представляется более интересным их деление на следующие группы: "эмигрантские", "западноевропейские" и "восточноевропейские".


Понятно, что чем-то эти три группы должны различаться. И даже понятно, что отличиями своими они обязаны в первую очередь политическим, а не культурным различиям.


Начнем с эмигрантской публицистики - с той, которая печаталась за рубежом преимущественно в периодических изданиях на русском языке. С первого взгляда видно, что она очень политизирована.


Анализ произведений Стругацких в этих работах86 отличается некоторой односторонностью, как и подбор произведений для анализа:


"Улитка на склоне", "Сказка о Тройке", "Гадкие лебеди" - у Г. Свирского, "Улитка на склоне", "Обитаемый остров", "Второе нашествие марсиан" - у Дж. Глэда; "Попытка к бегству", "Обитаемый остров", "Улитка на склоне" - у Д. Руднева; "Второе нашествие марсиан", "Хищные вещи века", "Улитка на склоне", "Гадкие лебеди" - у Л. Геллера. То есть, как легко заметить, произведения, которые в Советском Союзе были признаны либо вредными, либо, по крайней мере, идеологически сомнительными, что, заметим, отразилось и в советской публицистике. Такой подбор объясняется "концепцией авторов": Стругацкие против советской власти. Концепция эта хорошо сочеталась с концепцией эмигрантской прессы в целом: в Советском Союзе все плохо, а то в нем, что заслуживает внимания, не одобряется советскими властями. Не укладывающиеся в эту концепцию произведения просто замалчивались.


Возможно, что, в частности, и эти публикации поддерживали убеждение советского руководства в антисоветскости если не всего творчества Стругацких, то, по крайней мере, некоторых их произведений. Впрочем, этот механизм действовал не только в отношении Стругацких, что вызывало либо запрет на их публикацию, либо - в лучшем случае - неодобрение. А это, в свою очередь, влекло за собой новый виток разговоров об "антисоветизме" и т.д.


Изменилась ли как-то ситуация с приходом перестройки, разрядки и нового мышления, когда отношение к Советскому Союзу на Западе смягчилось?


Не очень значительно: только нелюбовь советских властей к произведениям Стругацких стала упоминаться в прошедшем времени да стали упоминаться все произведения Стругацких.


В общем же стандартное упоминание об "антисоветскости" творчества Стругацких (иногда со ссылкой на советскую прессу) стандартным и оставалось.


Можно заметить также, что в это время в эмигрантской прессе стали появляться статьи, посвященные либо отдельным произведениям Стругацких87, либо отдельным аспектам их творчества (например, еврейскую тему в произведениях Стругацких рассматривала М. Каганская88).


Приближение отечественной публицистики к западным стандартам и нормам эмигрантская периодика отметила появлением некоторого количества изданий, специализирующихся на перепечатке периодики отечественной. (Зачастую довольно желтоватой; часть этих перепечаток была никоим образом не согласована ни с авторами, ни с праводержателями89.)


Но это, так сказать, общий обзор. Что же совместные усилия критиков и издателей донесли до читателей, касающееся именно повести "Улитка на склоне"?


Во-первых, обращает на себя внимание тот факт, что большая часть критиков, так или иначе писавших о творчестве Стругацких, повесть упоминала. В отличие, скажем, от романа "Полдень, XXII век (Возвращение)". С учетом общей политизированности и направленности критики можно сделать вывод, что повесть была сочтена достаточно антисоветской. (Ах, как обрадовался бы такому подтверждению своих обвинений, скажем, В. Александров - помните: "Против чуждых нам взглядов", "Правда Бурятии"?.. Или другие, столь же бдительные и доброжелательные критики...)


В общем, все "эмигрантские" критики сходились на том, что Стругацкие в повести "Улитка на склоне" обличают советскую систему, бюрократию и т.д.


Но было и несколько интересных наблюдений. Так, Д. Руднев90 одним из первых критиков понял замысел Стругацких относительно Леса: он написал, что Лес олицетворяет будущее (правда, в этом он увидел влияние модного в то время Лема).


Л. Геллер91 из рассмотрения повести "Улитка на склоне" - наряду с некоторыми другими произведениями Стругацких - сделал несколько неожиданный вывод - что все человечество, по мнению Стругацких мещане, причем мещане неисправимые. В принципе на "антимещанский пафос" творчества Стругацких указывали многие исследователи - хотя бы уже упоминавшийся выше А. Шек92. Но вот такого пессимистичного вывода не делал еще никто. Впрочем, легко понять почему: такой вывод фактически явился бы "доносом" на Стругацких, и по "законам жанра" за ним должны бы последовать обвинения в очернительстве, неверии в светлое будущее и т.д. Соответственно, "дружественно настроенные" исследователи предпочитали закрывать глаза на возможность такого вывода. А у "недружественных" исследователей поводов для критики и так хватало. Позже, во времена "переоценки ценностей", критики иногда упоминали, что мещанство - это совсем не плохо, что же Стругацкие так на него ополчились?.. Но "Улитка на склоне" в этой связи не упоминалась. Так что вернемся к Геллеру, который отнес "неканоничную" повесть к лучшим образцам советской литературы. Возможно, не последнюю роль в этом отнесении сыграла ее "антисоветскость".


Аналогичный по пессимизму вывод сделал из повести "Улитка на склоне" и Г. Свирский93. Его работа рассматривается здесь, хотя то издание, о котором пойдет речь, было опубликовано в Москве. Почему? Потому что первое ее издание было в Лондоне94... Итак: "Сатирическим разоблачением повесть "Улитка на склоне", однако, не исчерпывается. Она глубже и... безнадежнее. Может быть, это самая грустная книга современности"; "...Вот что, оказывается, происходит в мире, когда власть берут в руки прогрессисты, и даже такие умные и милые, как Перец, поборники свободы, ненавидящие искоренителей. Все равно в начальственном багаже их ждет опознавательный знак булгаковского беса - Фагота-Коровьева, пенсне с расколотым стеклом; рутина засасывает их, как болото, и снова, снова! будет управлять зло, называющее себя на этот раз прогрессивным..."95 Да, пожалуй, такие мысли тоже не стоило озвучивать в СССР...


В общем-то, нельзя сказать, что эмигрантская публицистика как-то особо интересовалась фантастикой вообще или творчеством Стругацких в частности. Так, были отдельные работы, и все. А потом, после распада СССР, эмигрантская публицистика фактически перестала отличаться от отечественной, как уже было сказано выше.


И даже книга М. Амусина96 уже лишена тех черт, которые ее позволили бы отнести именно к эмигрантской критике. Политизированность? Отрицательное отношение к СССР? "Антисоветскость" Стругацких? К тому времени и в РФ можно было найти... много работ, отвечающих этим критериям. Противопоставленность "официальной советской" точке зрения? Так ее уже и не было...


Впрочем, посмотрим на примерах.


"И в этой ситуации, суть которой только начинала проступать сквозь туман неопределенности, смутных надежд и опасений, Стругацкие создают "Улитку на склоне" - самую, может быть, сильную свою вещь, сложную по композиции и стилистике, но на удивление ясную по своей полемической направленности <... > Мир Управления - это предельно заостренная картина советского социального бытия, каким оно предстало взгляду авторов, отказавшихся от примиряющих с действительностью светофильтров. <...> Перец - первая в творчестве Стругацких модель интеллектуального героя, действующего не в гипотетических обстоятельствах будущего (или прошлого, подобно Антону-Румате), но переживающего ситуацию настоящего как экзистенциальную. Он являет собой наглядный пример расколотого, "несчастного" сознания, как сказал бы Гегель. И авторы нагружают его бременем вопросов, проблем, разочарований, которыми мучились сами в ту пору, которые нарушали простоту и ясность раннешестидесятнического мировоззрения. <...> Их повесть - явная манифестация экзистенциалистского духа"97.


Здесь есть несколько новых наблюдений (например, про экзистенциализм повести), есть и уже привычные нам (например, про сатиру на советскую систему), но скажите, какое утверждение не могло бы быть опубликовано в России в 1996 году? Или повлечь негативные последствия для автора или "объекта изучения"? Да никакое...


Таким образом, "эмигрантская публицистика", можно сказать, кончилась - во всяком случае, в том виде, к которому были привычны читатели журнала "Грани" и "посевовских" изданий. На смену ей пришла другая, которая, несомненно, тоже заслуживает рассмотрения, но не здесь.


А мы перейдем к "восточноевропейской" критике.


Положение с печатью вообще и с критикой в частности в социалистических странах напоминало таковое в СССР, разве что, возможно было помягче. Это обуславливалось относительной мягкостью идеологического климата в целом, ограниченной, с одной стороны, нежеланием довести дело до ввода в страну войск Варшавского договора, а с другой стороны - нежеланием окончательно превращаться в шестнадцатую, семнадцатую и т.д. республику СССР.


К фантастике там (имеются в виду европейские соцстраны) относились не с такой опаской, как в Советском Союзе (особенно в Польше, где традиции фантастики в литературе были давними), КЛФ и неорганизованных любителей фантастики тоже хватало, так что было кому писать о фантастике. Были даже специализированные журналы фантастики98. Это не считая большого количества фэнзинов.


Но фэнов, равно как и критиков, больше интересовали свои отечественные писатели и свои местные проблемы. Да и особой "скандальности" нельзя было ожидать от произведений, прошедших минимум двойную фильтрацию, - в СССР при решении вопроса о продаже прав на издание и на "новой родине" при решении вопроса об издании... А читателей - и в этом читатели соцлагеря не отличались от читателей лагеря капиталистического - больше интересовали "скандальные истории".


В борьбе за издательские мощности переводы тоже не участвовали, проходя по отдельной категории. Внутри этой категории, конечно, тоже велась некая борьба, но далеко не столь активная, как среди "потенциальных изданий" на родном языке. Кроме того, тут книгам Стругацких помогал тот факт, что авторы их были из Советского Союза, а издание советской литературы в соцстранах (кроме тех, что демонстративно в один из моментов "побили все горшки") считалось идейно выдержанным делом...


В общем - как ни крути - из Стругацких никак не получалось "источника сенсаций"... И они в основном лишь упоминались как одни из популярных писателей.


Некоторые статьи рассматривали творчество Стругацких в целом, некоторые информировали о новых аспектах его, но в целом можно заметить, что статьи эти были менее политизированы по сравнению с аналогичными советскими образцами.


Фэны о Стругацких тоже не забывали, и некоторые материалы в фэнзинах тоже были посвящены творчеству Стругацких (или просто их упоминали). Хотя и реже, чем в аналогичных советских изданиях, где если не каждая первая статья, то уж каждая вторая содержала отсылки к творчеству Стругацких.


Были и специальные номера фэнзинов, целиком посвященные творчеству Стругацких с публикациями отрывков из художественных произведений, интервью, статей по творчеству (иногда даже из тех, что публиковались в советской периодике)99...


Правда, что характерно - так это то, что большая часть статей, посвященных целиком творчеству Стругацких, появилась во второй половине 1980-х годов. Когда уже ослабело идеологическое давление Советского Союза (и в Советском Союзе).


Примечательно, что часть этих статей была переводом советских статей100.


И как же вышесказанное проявилось в рецепции повести "Улитка на склоне"?..


Правда, здесь нельзя не отметить, что практически все работы, о которых мы здесь будем говорить, написаны в конце 1980-x - 1990-х годах, когда уже произошли известные политические события и особенности "соцстрановской" публицистики стали понемногу сглаживаться.


Отметим, кстати, что рассматриваемые здесь работы представляют собой рецензию, послесловие, литературно-публицистические статьи, литературоведческие монографии. То есть спектр их, казалось бы, достаточно широк. Но много ли мы узнаем о повести?


Начнем с работы, которая вся была целиком посвящена повести, - с рецензии Л. Бугайского101. Рецензия - жанр достаточно благожелательный, и эта не явилась исключением. В рецензиях также не очень часто встречаются уникальные наблюдения над рассматриваемым текстом (это ни в коей мере не упрек, а указание на специфику жанра, вытекающую из основной его задачи - ознакомить, сориентировать потенциального читателя), и опять же здесь мы исключения не встретим. Рассказ о части "Лес", указание на непостижимость мира...


Из послесловия102 (правда, не к "Улитке на склоне", а к "Хромой судьбе) мы только узнаем, что была у Стругацких и такая повесть. Ей не уделяется и фразы.


А вот польские исследователи к повести проявляли большее внимание.


Так, В. Кайтох в своих статьях103 только упоминает сатирическую направленность повести и полемику вокруг нее, а вот в монографии104 уделяет ей большее внимание.


Причем интересно, так сказать, изменение упоминаний: 1986 год105 - сатирическая направленность повести и споры о ней; 1989 год106 - уже вспоминаются проблемы с публикацией ее, то, что она из-за своей "пессимистичности" еще ни разу не была опубликована целиком; 1994 год107 - уже говорится о невозможности борьбы со злом, о двух изображениях "тоталитарных машин" (впрочем, сатирическая направленность и дискуссии тоже упоминаются).


То есть мы видим, как постепенно все больше тем становятся "дозволенными к упоминанию". (Я не утверждаю, что В. Кайтох сознательно следовал "конъюнктуре рынка", весьма возможно, что это просто была здравая оценка того, что опубликуют, а что нет; можете спросить: а какая разница? разница же принципиальная: в первом случае автор "потакает вкусам публики", когда пишет именно то, что она хочет прочитать; во втором же случае - учитывает, чего не стоит говорить; примерно такая же разница между подходами "запрещено все, что не разрешено" и "разрешено все, что не запрещено".)


В монографии же, посвященной творчеству Стругацких108, упоминается примерно то же самое: проблемы с изданием, пессимистичность, сатиричность, полемика вокруг; упоминается также связь повести со взглядами Стругацких на фантастику ("Короче говоря, семинар 1965 года показал, что критика не намерена позволить Стругацким писать "чистую фантастику", считая, что фантастический мотив, независимо от того, чему он служит, должен быть сам по себе способным реализоваться, быть правдоподобным, соответствовать научному и марксистскому мировоззрению. "Понедельник начинается в субботу", "Улитка на склоне", "Второе нашествие марсиан", "Сказка о Тройке", "Гадкие лебеди" вскоре показали, что Стругацкие не прониклись отсутствием такого позволения"), а также на "дилемму согласия или несогласия с действительностью" ("Мне кажется, что судьбы ее героев иллюстрируют моральную дилемму согласия или несогласия с действительностью, которая не нравится, а шансы ее изменения лежат совершенно за пределами возможностей субъекта, выбирающего линию поведения".)


Упоминания в монографии Т. Дудек109 и в работе Т. Степновской"0 в общем находятся в русле вышеизложенной традиции. Так, Т. Степновска упоминает "особость", непонятность некоторых героев Стругацких, в том числе и Переца; а Т. Дудек рассматривает изображенный в повести мир, особое внимание уделив языку произведения.


Впрочем, три последние работы гораздо ближе к литературоведению, а не к публицистике, и потому в них менее заметна специфика "публицистики соцстран".


То же можно сказать и о некоторых работах, опубликованных в странах капиталистических.


В целом публицистика капиталистических стран, так или иначе затрагивающая творчество Стругацких, была более политизированной, поскольку отголоски советских бурь очень удачно сочетались с образом СССР, сложившимся у "западных"111 читателей, - образом "Империи Зла". А также с привычкой сочувствовать всем гонимым советской властью. Эта привычка использовалась и в коммерческих целях: так, аннотация к французскому изданию повести "Гадкие лебеди"112 гласила: "Этот роман, жесткая сатира на общество как коммунистическое, так и капиталистическое, был запрещен в Советском Союзе и не мог быть опубликован кроме как в "самиздате", а за рубежом - у издателя, публикующего Солженицына"113. То есть использовались классические "приманки": "запрещенность" в СССР, упоминание Солженицына, "самиздат". И в аннотации к повести "Улитка на склоне"114 рядом с биографическими данными Стругацких сообщается, что "сейчас они в немилости у советского правительства за смелые идеи, высказанные в этой повести"115.


Для придания произведениям Стругацких "антикоммунистической направленности", что, в свою очередь, должно было послужить более успешному их сбыту, западные издатели иногда придавали фактам очень своеобразную окраску. Так, в повести "Понедельник начинается в субботу" авторы аннотации предпочли подчеркнуть засекреченность исследований по парапсихологии и колдовству в СССР.


Аннотация к повести "Пикник на обочине" переносит действие повести в СССР. Неназванное государство - высказывались различные предположения о том, где мог находиться город Хармонт116 - от США и Канады до Австралии и Новой Зеландии, - превратилось в Советский Союз ("вероломную пустошь в Советском Союзе, засоренную предметами инопланетной цивилизации"117), ооновцы же, охраняющие Зону, - в "официальных советских сторожевых псов"118.


Творчество Стругацких пользовалось у западного читателя значительной популярностью. Переводов и изданий было много (даже не считая пиратских). А поскольку западного издателя трудно заставить что-то издать в убыток себе, следует предположить и наличие спроса на эти издания...


Публицистика тоже не обошла вниманием произведения Стругацких. Правда, целиком их творчеству было посвящено немного статей119. Гораздо более творчеством Стругацких заинтересовалась зарубежная русистика, о чем будет рассказано ниже. В публицистике в основном Стругацкие упоминались, как и в случае с публицистикой стран соцлагеря.


Но если публицистика "соцлагерная" была аполитична, то публицистика "каплагерная" старалась так или иначе помянуть разногласия Стругацких с советской властью.


Стругацкие упоминались в обзорах советской научной фантастики: мол, есть еще и такие писатели (уточнение - не очень одобряемые советской властью - могло присутствовать либо отсутствовать)120, как пример сатиры на советскую действительность (преследуемой властями)121.


Можно заметить также, что советские статьи иногда перепечатывались и зарубежными изданиями122.


Но это, так сказать, общее. А что конкретно говорили про повесть "Улитка на склоне"?


В общем, ее восприятие не было особенным. Так, X. Смит123 упоминает ее как сатиру на советскую бюрократию, не преминув заметить и недовольство властей повестью: "Научно-фантастические выдумки братьев Стругацких, Аркадия и Бориса, например, широко читаются понимающими как критические аллегории Советской России, помещенные на другие планеты или на Запад. <...> Их фэнтези, "Улитка на склоне", предлагала настолько выразительную карикатуру на бесполезную бумажную работу, неэффективность и ни о чем не заботящееся лицемерие советской бюрократии, представленные в образе вымышленного "Управления по делам Леса", что "Правда" охарактеризовала это произведение как "клевету и оскорбление советской реальности", а у Стругацких появились после этого серьезные проблемы с публикацией"124. (Отметим два забавных момента: во-первых, что "Улитка на склоне" упоминается наряду с такими произведениями Стругацких, как "Хищные вещи века" и "Трудно быть богом", в которых автор видит "антисоветские аллегории"; а во-вторых, что газету "Правда Бурятии" перепутали с газетой "Правда", явно более известной западному читателю.)


Как привлекала читателей аннотация к английскому изданию повести, сказано выше (а вот предисловие125 к ней, напротив, представляет собой интересную глубокую литературоведческую статью и будет рассмотрено немного позже; в другом же предисловии - уже к другому произведению - "Улитка на склоне" лишь упоминается - что, мол, есть у Стругацких и такая повесть126).


Выше еще упоминалась такая форма критической рецепции, как эссе. Вот их-то о рассматриваемой повести не писали. А рецензии были. Рассмотрим для примера две рецензии на каталаноязычное издание повести. Точнее говоря, они - обзоры переводных новинок. Вот первая из них127. 2002 год, уже давно нет СССР, а критик по-прежнему видит в Стругацких "реализаторов литературы социального компромисса", а в повести - обличение социальной структуры. А. Алсина128 также замечает в повести противостояние человека и власти, обличение удушающей и обезличивающей бюрократии.


Литературоведение было менее политизированным и больше внимания уделяло собственно художественным особенностям повести.


Значительное место в своих исследованиях уделял повести "Улитка на склоне" Д. Сувин, называя ее "выдающимся представителем" одного из периодов творчества Стругацких (1967 - 1980-x годов)129.


В одной из своих работ он рассматривал критическую рецепцию творчества Стругацких, в том числе и повести "Улитка на склоне"130, в контексте общей идеологической борьбы в СССР. Рассматривается там и западная (в том числе и эмигрантская) критика, не без оснований указывается на ее неточность и стремление к сенсационности, что приводит к однобокому анализу произведений. Саму же повесть Д. Сувин охарактеризовал как "кафкианский фантастический мир, сокращенный до болотистого леса, лишенного информации и истории. Первая часть представляет взгляд изнутри на его разрушительные силы, но вторая часть, дополняющая первую, - взгляд на внешнее - Управление по делам Леса, бюрократического монстра"131.


В другой своей статье Д. Сувин пишет: "Если "Второе нашествие марсиан" было в русле традиций Вольтера или Свифта, то беспокойство двух главных героев в романе "Улитка на склоне" (одного из них зовут Кандид) - скорее кафкианское. Видимое мироздание уменьшилось до размеров фантастического болотистого леса - традиционное российское противопоставление цивилизации неотчетливо видится сквозь мучительную борьбу героев за понимание. В двух частях книги Лес виден глазами червя и глазами птицы; это - многозначащий символ с тягучим замедленным временем кошмаров, чьи полупромелькнувшие "неприятные секреты и страшные загадки" означают людей, будущее, квазиэтатистскую силу микрокосма и т.д."132. Интересно упоминание того, что Лес - это символ будущего. Как мы знаем, именно таков был замысел Стругацких, который далеко не все критики сумели понять.


Дальнейшее развитие эти соображения получили в статье, ставшей предисловием к английскому133 (а еще раньше - немецкому134) изданию повести. Д. Сувин, дав сначала краткий очерк творчества Стругацких в целом, переходит к рассмотрению повести "Улитка на склоне" - сравнивает и противопоставляет ее героев, Лес и Управление, и приходит к выводу, что "напротив, финальное осознание Кандидом того, что необходимо и на Управление, и на Лес смотреть "со стороны", правильно. Поскольку это классический подход НФ, равно как и всякого научного отстранения - взгляд с широко открытыми глазами и убеждением, что "это не обязательно так", являющийся началом всей мудрости, мудрости, отчаянно необходимой в нашем мире, чем-то отличающемся и от Управления, и от Леса. Многочисленные использования такого подхода делают из этого печального, но несклоняемого, трудного, но благодарного для чтения романа одно из наиболее интересных произведений братьев Стругацких и вообще в современной НФ. Любое возможное несогласие с тем или иным аспектом их видения более чем компенсируется юмором и уместностью всего романа в целом. Это - законное продолжение традиций Гоголя и Щедрина в российской литературе и великой советской традиции Ильфа и Петрова или Олеши, находящееся на грани НФ и сатиры, как поздние пьесы Маяковского. Смешав эту традицию с влиянием Свифта, Кафки, Лема и английской фантастической литературы в лице, например, Льюиса Кэрролла, Стругацкие предложили читателю блистательное произведение словесного искусства - подражание бюрократическому и академическому стилям, мещанскому и фанатическому жаргону, иронию и пародию, разговорные слова и неологизмы. Таким образом они ведут полемику на глубоком литературном уровне, делая несостоятельным то, что они назвали "суровыми банальностями" жанра"135. Тем самым повесть встраивается как в контекст советской общественно-политической жизни, так и в контекст мировой культуры, о чем многие критики, увлеченные явно выраженной сатирой повести, забывали.


Повесть упоминалась во многих других критических работах. Так, Б. Линдсей отнес ее к "экспериментальному" периоду творчества Стругацких, "для которого характерны иносказательность, пессимистичность, а также мастерство отделки внешней формы, сатирическая тональность, а из тем - злоупотребление политической властью"136, упомянув и скандал, вызванный публикацией повести.


С. Поттс137 в своей работе тоже уделил преимущественное внимание "внешним" обстоятельствам, сопровождавшим повесть и ее публикацию ("Затем на базе описания кафкианских действий бюрократии в "Переце" возникла новая дискуссия, поскольку некоторые критики увидели в этом нападки на советский строй"138, "В 1980 году издательство "Bantam" попыталось расширить рынок произведений Стругацких за счет издания в мягкой обложке "Улитки на склоне", их оригинальная стратегия маркетинга, когда ставка была сделана на утверждения о диссидентстве авторов, оказала свои негативные последствия: Стругацкие это опротестовали и настояли на том, чтобы эта книга была изъята"139 и т.д.), хотя рассмотрел и структуру повести, придя к следующему выводу:


"Должно быть очевидно, что это произведение изобилует неопределенностями и тонкими различиями, слишком многими, чтобы окончательно относиться к этому разделу. Если "Второе нашествие марсиан" более удовлетворяет помещению в данную часть своей соблазнительной простотой, то "Улитка на склоне" - богаче и заставляет задуматься. Подобно остальным произведениям, написанным в жанре сатирической фэнтези, она в первую очередь соотносится с подверженным ошибкам ответом человека и его институтов на вызов, бросаемый его окружением, в первую очередь - на неизвестное, которое наука пытается исследовать. Во всем этом мы видим, как лучшие порывы человеческого духа калечатся самовозвеличиванием, невежеством, консерватизмом и бюрократической неэффективностью; мы видим, как необъяснимое якобы объясняется ("рационализируется") и неправильно используется ("утилизируется"). Все произведения, рассмотренные в этом разделе, мотивно связаны с русским фольклором и русской литературой, с примесью Свифта, Кафки и Кэрролла. Описание трудностей, с которыми человек встречается, пытаясь понять чуждое, особенно проявившееся в таких произведениях, как "Второе нашествие марсиан" и "Улитка на склоне", указывает на влияние Станислава Лема. Это та тема, которая доминирует в их позднейших работах"140.


Таким образом, как мы видим, повесть вновь встраивается в контекст мировой культуры.


И. Хауэлл также уделяет значительное внимание повести, причем именно - не столько "ярким внешним обстоятельствам", сколько связи его со всем творчеством Стругацких и с мировой культурой: "Освобожденный от условностей детективной и приключенческой литературы (крепкий напряженный сюжет) и от эмпирического "научного" характера (логически мотивированные диалоги и действия в фантастических обстоятельствах), наиболее экспериментальный роман Стругацких содействует дуальными декорациями наиболее мощному (шизофреническому) погружению в роман. Далее, почти все культурные, философские мотивы, которые, как мы обнаружили, зашифрованы в поздних произведениях, уже представлены в романе "Улитка на склоне""141.


Оригинальна, насколько нам известно, мысль И. Хауэлл о сходстве мира Леса с фашизмом, точнее говоря - с нацистской Германией. Но это сходство "сглажено" - "Лес - в первую очередь символ того, что Бердяев идентифицирует как реакционные, мистические, сектантские тенденции, неотъемлемые от "женского" характера русского народа, и лишь частично - символ нацизма. Иными словами, немецкий фашизм "русифицирован" декорациями Леса"142.


Оригинален и вывод: "Разделенный пейзаж в романе "Улитка на склоне" является символическим представлением разделенной души и разделенной национальной идентификации. В последнем аспекте роман должен быть рассмотрен как часть литературного и философского наследия, особенно знакомого российским читателям"143.


Рассматривали повесть "Улитка на склоне" и с феминистических позиций144. Так, Д. Грин145 задалась вопросом: почему Стругацкие, по-видимому, уравнивают борьбу интеллектуала против авторитарной власти с борьбой мужчин против взявших верх женщин? Правда, на этот вопрос она не отвечает, зато переходит к наблюдениям за политической жизнью СССР: начав с упоминания о проблемах с изданием повести ("без сомнения, политические соображения предотвращают переиздание повести 'Улитка на склоне" в СССР. В 1960-е использование Стругацкими фантастических приемов для вуалирования критики советского правительства сделало их противоречивыми фигурами"146), она удивляется парадоксу, который появляется при осознании реального политического и социального положения женщин в Советском Союзе: "В произведении, показывающем угнетение советского общества, можно ожидать обнаружить женщин борющимися против господства мужчин... хотя много было сделано для предполагаемой свободы советских женщин, у них никогда не было такой личной или политической власти, как у мужчин", то есть показанный Стругацкими пол сил подавления противоречит, по-видимому, реальному политическому положению женщин как угнетаемого класса в Советском Союзе.


(В качестве сравнения можно привести несколько оффтопичный здесь, но все равно интересный пример - статью Н. Резановой147. В ней поднимается схожий вопрос: "Почему, когда мужчины принимаются изображать общество, состоящее из одних женщин - или общество, в котором женщины доминируют, то у них непременно получается общество тоталитарное?" Рассматриваются примеры из различных произведений различных авторов, в том числе и из повести "Улитка на склоне". И дается ответ - не политизированный, но психологизированный: "Речь только о том, что при таком раскладе женщина даже не помощница или противница героя - она фон. А что, если все вы, такие умные, активные, со всех сторон замечательные, не нужны фону? Отсюда страх, отсюда неприятие в наиболее понятных формах, только чувства у всех одинаковые ("А вдруг на Земле, как на Тау Кита, ужасно повысилось знанье, а если и там почкование?"), а степень одаренности - разная").


Итак, мы видим, что при всей разности подхода у зарубежных критиков было нечто общее, а именно политизированность подхода (равно у критиков и у литературоведов), в то время как отечественные литературоведы именно неполитизированностью работ своих отличались от отечественных же критиков.


Начало критической рецепции повести "Улитка на склоне" пришлось как раз на довольно сложные для Стругацких годы. В какой-то степени наступление этих "сложных годов" было спровоцировано самим появлением повести (и в еще большей степени - ее публикацией в "антисоветском издательстве "Посев"), в какой-то - самой общественно-политической обстановкой в СССР.


И в статьях стали доминировать упреки в "идеологических искажениях марксизма" (а с конца 1980-x они сменились обвинениями в "излишнем" коммунизме); в 1990-х же годах Стругацкие были признаны классиками советской фантастики, а "Улитка на склоне" - одной из жемчужин русской литературы. Естественно, эти периоды не были строго разделены, и в статьях любого периода встречались исключения, но общая тенденция была такова.


При анализе восприятия критиками творчества Стругацких можно прийти к следующим выводам.


Во-первых, как мы видели, критикам случалось использовать не совсем характерный для них инструмент - литературоведческую проблематику. С ее помощью они могли бы стараться понять специфику научной фантастики. Но это не входило в их задачи - в основном критиков занимали проблемы социальной значимости и идеологической оценки произведений Стругацких. И статьи упорно сворачивали на политические рассуждения. Литературоведческие проблемы были нужны лишь для подтверждения точки зрения критика, которая была уже заранее известна, и поколебать ее было сложно.


Иными словами, в критико-публицистических работах господствовал критерий "внеэстетический", более связанный с политикой (в том числе и издательской), нежели с эстетикой. Поэтому рассматривались прежде всего те вопросы, что, во-первых, могли оказаться понятными и интересными широким слоям читателей, а во-вторых, были удобны для разговора о социальной значимости и идеологической оценки произведений Стругацких. Литературоведение как таковое оставалось литературоведам.


Можно также отметить изменение "политического уклона" критики (отражая тем самым изменение политической ситуации в стране). Но интересно, что этот уклон практически не проникал в статьи, опубликованные в изданиях, ориентированных на "заграницу".


Нельзя не заметить, что после распада СССР ситуация с критикой существенно изменилась: количество критических работ, как посвященных произведениям Стругацких в целом, так и повести "Улитка на склоне" в частности, резко сократилось, в то время как число упоминаний - как в публицистике, так и в художественной литературе - значительно возросло.


Мы видели, что критики, даже обращаясь к литературоведческой проблематике, все равно больше интересовались проблемами социальной значимости и идеологической оценки произведений Стругацких. Литературоведение оказывалось лишь предлогом для выводов, с ним связанных мало.


Положение с литературоведческими работами было иным. Меньшая политизированность была их главным отличием от "критико-публицистических" статей. И меньшее стремление оценивать: литературоведы описывали творчество Стругацких и стремились его анализировать, а не осуждать (или, наоборот, хвалить). Этим, как и отказом от попыток влиять на решения, принимаемые властью, и объясняется более спокойный тон работ.


Примечательно, что явное отделение литературоведческих работ от критико-публицистических характерно именно для СССР. За границей же, особенно на Западе, столь явственного разграничения не наблюдается.


Выше уже была упомянута меньшая политизированность советских исследований. Точнее будет сказать, что они стремились избегнуть упоминаний об общественной обстановке, что не всегда было полезно, особенно в тех случаях, когда предметом рассмотрения были все произведения писателей в совокупности. Может быть, из-за этого таких трудов в СССР было меньше. Иностранные же работы позволяли себе рассматривать творчество Стругацких на фоне общественной жизни. Помимо того, у них была возможность учитывать (и анализировать - с некоторыми допущениями) существование цензуры, о которой в СССР говорить было не принято.


Впрочем, на уровень отечественных исследований, вероятно, оказало влияние и то, что фантастику, несмотря на усилия писателей и некоторых критиков, длительное время не считали тем видом (или жанром) литературы, который нуждается в изучении и достоин его. Законным предметом литературоведения фантастика была признана у нас достаточно поздно.


Литературоведческие работы обращались ко многим произведениям и проблемам, но чаще всего они только мимолетно затрагивали те особенности поэтики, которые вызывали повышенный интерес авторов "критико-публицистических" статей (проблем, связанных с языком и жаргонизмами, с образами людей будущего и т.д.). Большее внимание ученых привлекали поэтика произведений, характерные мотивы их, хронотоп, связь типа героя с типом конфликта и т.д. Исследователи предпочитали "целостный подход": рассмотрение произведения или группы произведений, обнаружение взаимосвязей между ними и влияния на них общественно-политической обстановки. Существенный интерес вызывали и аллюзии на произведения других авторов, благодаря чему тексты Стругацких "встраивались" в мировую литературу.


Но трудно предположить, что все эти статьи и работы писались исключительно "ради удовольствия". Писались они (особенно критические, особенно критикующие статьи) ради воздействия на читателей. Чтобы читатели поверили то ли в то, что "Улитка на склоне" повесть антисоветская, то ли что клеветническая...


И вот тут можно сказать, что успехи критиков были невелики... Во всяком случае, не зафиксировано ни одного случая, когда бы человек сначала прочел повесть "Улитка на склоне", а потом - критическую статью, скажем, В. Александрова, и ужаснулся: что же это я за книгу-то прочел?!.. Такую клеветническую?!..


Возможно, конечно, что были случаи, когда после прочтения статьи некто не стал читать повесть...


Правда, нельзя не отметить, что неизвестны и случаи, когда "доброжелательным" критикам удалось кого-то переубедить.


Все дискуссии шли в некоем отдельном, "административном", пространстве, и лишь изредка выходили в пространство "читательское". Обычно с этими выходами сопрягались какие-то неприятности, как то: беседа с "компетентными органами" по случаю чтения "самиздатовской" копии, сообщение по месту работы и т.д.


Читатели, впрочем, иногда тоже выступали в роли критиков. Чаще всего это бывало в "неофициальной публицистике".


К "неофициальной публицистике" мы отнесем публикации в фэнзинах, ньюслеттерах и т.д.


Небольшое этимолого-историческое отступление. Слово "фэнзин" второй своей частью ("-зин") обязано английскому слову "magazine", что значит "журнал". Первая же часть ("фэн-") неоднократно уже упоминалась здесь, означая любителя фантастики, причем активного любителя (издающего журналы, участвующего в работе КЛФ и т.д.). Соответственно, "фэнзин" - журнал (или вообще любое периодическое издание с литературно-критическим уклоном) любителей фантастики. Изначально такие издания были только любительскими и деление их было тематическим: такой-то фэнзин посвящен творчеству Стругацких, а такой-то - творчеству К. Булычева, один - космической опере, а другой - боевой фантастике и т.д. Но с течением времени фэнзины эволюционировали, и часть из них стала "настоящими", "прозинами". Согласно определению С. Логинова, "ПРОЗИН - это журнал, издаваемый в расчете на широкий круг читателей. В том числе на случайного читателя, который покупает этот журнал и не должен остаться в недоумении: "и чего это мне такое скормили?" Обязательная примета прозина - профессиональная полиграфия. Вторая обязательная примета: прозин обязан приносить прибыль - потому что он выпускается ради этого. Ну а дальше прозины могут быть самыми разнообразными: научно-популярные, общественно-политические, литературно-публицистические и прочее, прочее, прочее"148... Понятию "прозин", по мысли С. Логинова, противопоставляется понятие "специальный журнал": "СПЕЦИАЛЬНЫЙ ЖУРНАЛ. Это журнал, издаваемый узкими специалистами в расчете на узких же специалистов. Потому что никто для собственного удовольствия не станет читать "Реферативный журнал Химия", например. Полиграфия у специального журнала может быть абсолютно любой - вплоть до рукописного журнала. Его обязательный признак - специальный журнал планово убыточный и, следовательно, требует спонсора". Соответственно, "фэнзин" - частный случай "специального журнала". В реальном же использовании эти термины были далеко не взаимозаменяемыми. Никто не именовал "прозином", скажем, журнал "Новый мир" - он был просто "журналом". В крайнем случае, "литературно-публицистическим журналом". Не называли "специальными журналами" и фэнзины - они были просто "фэнзинами". А "прозинами" именовали те фэнзины, которые решили стать "настоящими журналами" - зарегистрироваться, увеличить тираж и действительно приносить прибыль. Но "фэнзин" и "прозин" - это две крайние точки пути издания. А посередине были "семипрозины" - находившиеся на полдороге от журнала любительского к журналу профессиональному.


Помимо "фэнзинов" существовали еще "ньюслеттеры" - информационные листки, сообщавшие, что, скажем, такого-то числа КЛФ "Ветер времени" проводит заседание, посвященное творчеству Р. Брэдбери. А через неделю - заседание, посвященное произведениям С. Лема.


Вся совокупность таких изданий - фэнзины, ньюслеттеры и т.д. - именовалась фэн-прессой.


Можно было бы задать вопрос: откуда в СССР любительская пресса, при том, что ни одна типография не напечатает ничего, не получившего одобрения властей? Так в типографию не обращались. Печатали своими силами - кто во что горазд. Известны случаи рукописных фэнзинов... В сущности, фэнзины были типичным самиздатом. Периодическим и распространявшимся в узком кругу. То есть из-под полы на черных книжных рынках ими не торговали.


Изначально их было очень мало (как самих изданий, так и, соответственно, публикаций в них), распространялись они в основном "среди своих" (т.е. членов КЛФ, иногда посылались в другие КЛФ), но уже тогда они пользовались явной нелюбовью властей. Там не провозглашались антиправительственные лозунги, но там позволялось рассуждать - и осуждать политику партии в области книгоиздательства (особенно издания фантастики)149. Кроме того, эти издания не согласовывались ни с какими советскими органами... Так что поводы для нелюбви были. Нелюбовь эта была взаимной, но если "издателям-любителям" оставалось только философски относиться к объекту своей нелюбви и позволять лишь мелкие замечания (в противном случае долгие беседы в "соответствующих органах" были гарантированы), то у властей положение было лучше: они могли всячески "давить" издателей-любителей. Что и делали. Характерно, что во многих статьях, "разоблачавших" деятельность КЛФ, упоминалось издание ими тех или иных текстов как "отягощающее обстоятельство"150.


В 1960-е годы появился (и просуществовал вплоть до нашего времени) такой пограничный между "официальной" и "фэн-" прессой вид изданий, как "страницы КЛФ" в региональных газетах, иногда даже с отдельным названием, как, например, "Массаракш!"151 при газете "Наше время" (Ростов-на-Дону), но чаще с "универсальным" названием - "Страница КЛФ NN", как, например, в газетах "Железнодорожник Поволжья", "Комсомолец Татарии" и т.д. С "официальной" прессой их роднило место публикации, хотя над региональной прессой контроль был все же слабее, нежели над центральной, но он все же имел место. С "фэн-прессой" же - преобладающая направленность статей (чем писать что-то, противоречащее их взглядам, авторы предпочитали не писать вообще), значительная доля информационных материалов, а также то, что авторы этих страничек не были профессиональными журналистами (а зачастую были по роду основной своей деятельности вообще не связаны с литературой), что не помешало некоторым из них стать литературными критиками и литературоведами (например, Р. Арбитману, С. Бережному и др.).


В основном целью публикаций в фэн-прессе было стремление просто поделиться своими мыслями. В том числе и о повести "Улитка на склоне". "Нападать" на повесть не требовалось - ни по убеждениям критиков (большинство из них были большими поклонниками творчества Стругацких), ни по "убеждениям" редакций (большинство там тоже было поклонниками Стругацких), а "советские органы" над ними были почти не властны.


Примером таких работ может служить, скажем, упоминавшаяся выше статья Н. Резановой152. Работ, специально посвященных повести "Улитка на склоне", в фэнзинах практически не было, зато она довольно часто (хоть, может быть, и реже, чем другие произведения Стругацких) упоминалась. Вот, например, в рецензиях: рецензируемый роман сравнивается с ней153; а вот - упоминание писателя "четвертой волны" о том, что повесть повлияла на него154; а вот - упоминание о том, что фэн некогда написал курсовую по той повести155; а вот - пример чуда (взят именно из повести "Улитка на склоне")156. Ну и так далее.


А вот более раннее упоминание: "Не всякие писатели могут похвастаться таким количеством книг, каждая из которых сразу же становилась заметным явлением в мировой фантастической литературе. "Страна багровых туч", "Понедельник начинается в субботу". "Улитка на склоне". "Трудно быть богом". "Сказка о Тройке", "Жук в муравейнике" и "Пикник на обочине" - эти и целый ряд других произведений завоевали прочную любовь советского читателя"157. А опубликована эта статья - на "Страничке КЛФ".


А вот - рассказ о деятельности КЛФ158. Так сказать, "из первых уст" - рассказывает его президент. "А наиболее часто обсуждались наши любимые писатели - братья Стругацкие - и ранние произведения, и те, которые появлялись в периодике. <...> Конечно, каждый видит в фантастике что-то свое. Мы не уходим от рассмотрения фантастических "аксессуаров" - обсуждались, к примеру, мир животных и растений в "Улитке на склоне" Стругацких. То есть не отделяем идеи писателя от способов их выражения. Для нас куда важнее всегда было отделить ту халтуру, что выходит под грифом "НФ", от высокохудожественных произведений, воспитать вкус к хорошей литературе".


А вот - программа работы Волгоградского клуба любителей фантастики "Ветер времени" на 1983 год: "25 лет творчества братьев СТРУГАЦКИХ, известных писателей-фантастов, чьи книги известны любителям фантастики у нас в стране и за рубежом, авторам незабываемых произведений "Трудно быть богом", "Понедельник начинается в субботу", "Улитка на склоне", "Пикник на обочине", "За миллиард лет до конца света" и др. Последнее их произведение "Жук в муравейнике" хотя и вызвало противоречивые мнения среди любителей фантастики, заслуженно получило первый в Советском Союзе приз за лучшее НФ произведение года "Аэлиту""159.


И в том же году члены другого КЛФ назвали повесть "Улитка на склоне" одним из самых любимых своих произведений160. Что примечательно: статья опубликована в марте 1983 года, значит, опрос проходил еще раньше. И, значит, фэны либо где-то добыли старые издания 60-х годов, либо читали переводы (или зарубежные издания), либо же обзаводились самиздатовскими копиями.


Для одного из КЛФ ("Послезавтра", г. Керчь) повесть "Улитка на склоне" послужила даже источником эмблемы: "Наша эмблема - улитка, ползущая по внутренней стороне семигранной гайки. Улитка на склоне - символ несгибаемости, медленного, неуклонного движения к цели - из повести братьев Стругацких. Семигранная гайка - тоже из Стругацких - это символ пришельцев, а в широком смысле - знак всего неизвестного, неопознанного, "наоборотного". Наш клуб называется "Послезавтра". Из более чем 400 клубов страны это название - единственное, хотя, например, есть, по-моему, более десятка "Аэлит" и более двадцати разных звезд и созвездий"161.


То есть мы видим, что "критические бури", шумевшие в периодике официальной, периодику "неофициальную" практически не затронули. Правда, возможно, этому помогло и то, что в период самых яростных бурь (конец 1960-х - начало 1970-х годов) "неофициальной периодики", интересующей нас, еще фактически не существовало...


Е. Харитонов пишет: "1960-е - это время рождения и отечественного фантастического литературного самиздата: фэнзин "Гусли кота Василия" (Свердловск, 1966) стал первенцем советской неподцензурной жанровой периодики. И хотя фэнзины в США издаются с 1930-х гг., в СССР пик "фэнзиномании" приходится на 1980-е гг., что совпадает с расцветом общественно-политической неподцензурной прессы. В это же время сформировались основные направления фантастической периодики: литературно-художественные журналы ("Сизиф", "Алтарь", "Амальтея" и др.), фэнзины смешанного типа (т.е. публикующие и прозу, и критику, и полемику, и библиографию: тот же "Сизиф", "Параллакс", "Оберхам" и др.), критико-библиографические журналы ("Оверсан", "Фэнзор", "Интеркомъ", "АБС-панорама", "Фэн-раритет", "Двести" и др.), информационно-библиографические бюллетени ("Гелиос", "Оверсан-Информ", "Экспресс-информ", "Коммуникатор", "Библиографический листок" и др.) - наиболее продуктивный и актуальный тип изданий, и наконец, фэнзины юмористического толка, в которых отражается не столько литературный процесс, сколько процесс посещения фантастических конвентов со всеми вытекающими отсюда хохмами и анекдотами из жизни писателей и фэнов ("Страж-птица" и ее бесчисленные выкормыши 90-х). С конца 80-х - начала 90-х бурно развивается и пресса т. н. толкиенистов и ролевиков. К 2ооо году фантастический самиздат подтвердил свою несгибаемость и живучесть: и сегодня популярны фэнзины критико-библиографической ориентации и "стебно-юмористические" журналы, хотя большинство подобных изданий вполне закономерно переселилось в Интернет, лишь единицы продолжают выпускать традиционную (бумажную) самиздат-продукцию (например, волгоградский "Шалтай-болтай")"162.


Позже - в 1990 году - повесть "Улитка на склоне" получила "явно выраженное читательское признание" - приз "Великое кольцо": "А. Коломеец (Омск, "Алькор") вручил призы "Великое кольцо" по результатам читательского голосования. За публикации 1988 г. лауреатами стали А. и Б. Стругацкие (повесть "Улитка на склоне") и А. Столяров (рассказ "Изгнание беса")"163.


Правда, нельзя сказать, что имя Стругацких упоминалось только в "хвалебном контексте". В советской фантастике 1970 - 1980-x годов шла борьба между "школой Ефремова" и "школой Стругацких".


Все началось в середине 1970-х годов, когда состав редакции научной фантастики издательства "Молодая гвардия" был резко изменен. Главный редактор С. Жемайтис "был уйден" на пенсию, его заменил Ю. Медведев164, смененный, в свою очередь, В. Щербаковым165. В 1960-х годах ценою выговоров, взысканий и прочих партийных "поощрений" Сергей Жемайтис и Белла Клюева выпустили в этом издательстве "Трудно быть богом", "Попытку к бегству", "Хищные вещи века". Однако с приходом на место начальника редакции фантастики и приключений вместо Сергея Жемайтиса Юрия Медведева ситуация в "Молодой гвардии" изменилась. Договор на сборник "Неназначенные встречи", основой которого должна была стать новая повесть Стругацких "Пикник на обочине", был составлен еще при Жемайтисе, но не подписывался директором издательства В. Ганичевым в течение семи лет.


Позже при редакции было создано ВТО МПФ - "Всесоюзное творческое объединение молодых писателей-фантастов", оно же "школа Ефремова"166.


О "литературных достоинствах" большинства произведений членов ВТО МПФ сказал В. Ревич, окрестивший их "нуль-литературой": "В них нет ничего - ни науки, ни фантастики, ни литературы в смысле принадлежности к изящной словесности <...> В середине 70-х годов на поверхность стали выныривать фантасты-штурмовики в аранжировке стиль рюс, и в явном соответствии с русопятскими настроениями в фантастике начали появляться сочинения полу- или даже прямо шовинистическо-мистического толка"167.


Основным противником "молодогвардейцев" был "четырехглавый дракон" - К. Булычев, А. и Б. Стругацкие, В. Ревич и В. Гопман.


Стругацкие неоднократно говорили о том влиянии, какое на них оказал И.А. Ефремов и особенно его роман "Туманность Андромеды"168. Впрочем, они не воздерживались от полемики с И.А. Ефремовым, нарочито подчеркивая то, что люди будущего - "почти такие же", как люди второй половины XX века (Ефремов, как известно, подчеркивал, что люди будущего будут представлять "сумму идеальных качеств", но, как отмечали некоторые критики, именно из-за этой "идеальности" ефремовские персонажи выглядят несколько безжизненными), а в повести "Понедельник начинается в субботу" - в описании путешествия в описываемое будущее - можно встретить, среди других пародируемых авторов и Ефремова169.


Основатель "школы Ефремова" И.А. Ефремов (впрочем, он не знал, что стал основателем "школы") вполне уважительно отзывался о творчестве Стругацких170, и даже если критиковал некоторые недостатки их работ, делал это вполне доброжелательно и вежливо, хотя уже в 1960-е годы некоторые критики противопоставляли Стругацких Ефремову171.


Полемика Стругацких и И. Ефремова велась с соблюдением "норм вежливости" с обеих сторон, чего не скажешь о полемике "молодогвардейцев" со Стругацкими.


Стругацкие достаточно резко критиковали редакцию научной фантастики издательства "Молодая гвардия"172. Но, в отличие от своих оппонентов, Стругацкие всегда держались в рамках приличий.


Для "молодогвардейцев" в первую очередь было характерно довольно своеобразное отношение к моральным принципам (вплоть до слабо завуалированного доноса173) и стремление во что бы то ни стало "лягнуть" Стругацких174.


Одной из первых "молодогвардейских" критических статей является, видимо, статья А. Казанцева175, направленная против так называемой "философской" и "интеллектуальной" фантастики. А. и Б. Стругацкие прямо в ней не называются, но упоминаются советские авторы, представители вышеуказанного направления в фантастике, чьи произведения "приходятся по вкусу антисоветским органам, существующим на средства ЦРУ" (журналу "Грани" и издательству "Посев") и в которых можно узнать Стругацких.


В дальнейшем практически в любом послесловии или предисловии к научно-фантастической книге, вышедшей в издательстве "Молодая гвардия" Стругацкие упоминались, причем в очень нелестном для них контексте (их обвиняли в недостатке воображения, в пропаганде насилия176, в апологетике пошлости177, а когда уже нечего было сказать, поднимали "национальный вопрос", приписывая Стругацким русофобию и богохульство178). Апофеозом такого "втискивания" Стругацких везде, где только можно179, явилась аннотация на книгу В. Забирко "Вариант Пата"180, где книга характеризовалась как "предостережение всякого рода "прогрессорам" о пагубности их вмешательства в жизнь других народов и цивилизаций" (как известно, "прогрессор" - термин, введенный и достаточно широко используемый Стругацкими)181.


Но наибольший резонанс - в том числе и в фэн-прессе - вызвала публикация повести Ю. Медведева "Протей"182. Сама по себе это повесть как повесть, ничего выдающегося (во всех смыслах), но есть там один примечательный отрывок:


"ШЕРВИНСКИЙ: Если уйти от ученых выражений, скажу коротко: я вдруг поумнел. Не улыбайтесь, пожалуйста, коллеги. Меняю "поумнел" на "прозрел". Помните, у Пушкина: "И внял я неба содроганье, и горний ангелов полет, и гад морских подводный ход, и дольней лозы прозябанье". То же произошло и со мною. Я почувствовал: могу без запинки прочитать всего Гомера, причем я видел, как наяву, как со спутника, землю древней Эллады, где строки "Одиссеи" наподобие гирлянд из живых цветов плыли по волнам Эгейского моря. Или назвать любую дату мировой истории, описать любое, самое захудалое, событие и опять-таки - даже не описать, а "пересказать" глазами очевидца, поскольку событие прояснялось в памяти рельефно, красочно, звучаще. Неожиданно я представил себе неведомые мне прежде диафантогональные уравнения - и вот они, вьются вокруг "мозга", точно ласточки вокруг гнезда, я сразу понял их математическую сущность. Вспоминалась мне марсианская трагедия с "Обимуром", где, как вы знаете, погибли Брэдли и Тодор Кынчаков, и вдруг стало ясно: это я, я ошибся в выборе места посадки для "Обимура"! А ошибся потому, что был ослеплен мнемосхемой при включении тормозных реверсов и принял показания датчиков гравитационного поля за индекс твердости грунта вследствие чего мы и ухнули в эту трехкилометровую пропасть, и вину с Кынчакова, пусть и посмертную, надо снять. Да, снять, переложив на меня. Если угодно, считайте это официальным заявлением...


ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Сенат принимает к сведению это официальное заявление, Старший Инспектор.


ШЕРВИНСКИЙ: О своих небесных прозрениях при встрече с "мозгом" больше пока что распространяться не стану. Коснусь строки "И гад морских подводный ход...". Морские гады всегда мало меня занимали. А вот земные... Я подумал: когда-то еще явится возможность заглянуть в прошлое, дай не упущу шанс. Много лет меня волновала загадка смерти, точнее, омерзительных событий, воспоследовавших вскоре после кончины одного моего родственника по материнской линии - всемирно известного ученого и писателя прошлого века, путешественника, историка, философа, провидца. А события такие: в дом покойника нагрянула по ложному доносу орава пытливых граждан с соответствующими удостоверениями, перерыли все вверх дном, рукописи постранично перелистали, книги, письма, личные вещи перетрясли, стены миноискателями просветили, даже урну с прахом покойного. Что вынюхивали, спросите? Полторы тонны золота, якобы привезенных хозяином дома из далеких экспедиций. Конечно, чушь, бред, ахинея, все это понимали, в том числе и большинство тех, пытливых, ведь ученый-то был бессребреником: ни автомашины, ни дачи, ни дорогих побрякушек - о, в прошлом веке такое для большинства было свидетельством социального и даже интеллектуального престижа. Впрочем, вы и без меня знаете. Так вот, всю жизнь меня мучило, кто донос настрочил, кто измыслил ахинею о презренном металле, какую цель преследовал, хотя насчет цели - ясно: после обыска лет десять имя светлое замалчивалось, даже из кроссвордов его вычеркивали. В средневековье на Руси это называлось "мертвой грамотой"...


ПРЕДСЕДАТЕЛЬ: Отвлекаешься, Старший Инспектор! События и впрямь омерзительные, но применительно к сегодняшнему нашему разговору не так уж и важные...


ШЕРВИНСКИЙ: А случись эти не так уж важные события после вашей смерти? Или моей? Трудно представить? А родным, близким, ученикам подвергшегося кощунству после кончины - легко?.. Впрочем, закругляюсь... И увидел я тех, кто бред этот выдумал, подтолкнул подлый розыск. Двух увидел, состоящих в родстве. Один худой, желчный, точь-в-точь инквизитор. Изощренный в подлости, даже звездное небо в окуляре телескопа населявший мордобоем галактических масштабов, ненавистью ко всему, что нетленно, гармонично, красиво, вековечно. Другой грузный, с зобом, как у индюка, крикун, доносчик, стравливатель всех со всеми, пьяница, представитель племени вселенских бродяг, борзописец, беллетрист, переводчик. При жизни всемирно прославленного гения оба слыли его учениками, случалось учителю их защищать, а после смерти его ни разу не позвонили вдове. Я увидел подноготную подлости, микромолекулярную схему зависти. И только ради одного этого открытия стоило потерять в жизни день. Ничего, такое уже случалось с Магелланом"183.


В вышеприведенном отрывке легко было узнать Ефремова и Стругацких. Что, вероятно, и было целью Ю. Медведева. Причем портрет "двух, состоящих в родстве" был дан очень осмотрительно - "привлечь" автора за клевету не удалось бы.


Но фэны, среди которых, как уже говорилось выше, большинство были поклонниками Стругацких, отреагировали. В фэн-прессе (и не только там) стали появляться гневные статьи184 (и даже за рубежом185). Было написано коллективное письмо директору ВТО МПФ186. И сами Стругацкие обратились с письмом к любителям фантастики (точнее говоря, к их организациям - "В Совет по фантастике СССР. В Совет по фантастике РСФСР. В Совет КЛФ. В Совет ВТО. Всем клубам любителей фантастики")187 с призывом дать оценку этой повести.


Одним из результатов всей этой истории явился углубившийся раскол "фэндома":


"Первый же раскол в советском фэндоме произошел "по высшему разряду" - из-за диаметрально противоположного подхода к решению этических и нравственных вопросов. Допустимо ли сотрудничество с людьми, доказавшими на практике свою нетолерантность (и это еще мягко сказано) и непорядочность, отсутствие принципов - тех принципов, которыми действительно невозможно поступиться, не замарав себя подлостью? Как ни странно, именно этот вопрос стал камнем, разбившим на две части клубное движение. Одни сразу заявили, что такое сотрудничество они считают для себя неприемлемым, другие сочли возможным пойти на него, сославшись на некоторые "высшие соображения", которые мы рассмотрим далее с наивозможнейшей подробностью. <...>


Весьма показателен, на мой взгляд, тот такт, что сторонники "жесткой" линии в отношении ВТО МПФ и "Молодой гвардии" - а речь идет, как вы вероятно, уже поняли, именно об этом - так вот, сторонники "жесткой" линии, под которой я понимаю нежелание сотрудничать с этими организациями, обходятся без каких бы то ни было объяснений, почему они занимают такую позицию. Достаточно сказать, что ты считаешь сотрудничество с Медведевым и работу под его руководством ниже своего достоинства - и тебя оставляют в покое, не требуя дальнейших объяснений. Слава богу, все мы знаем, чем знаменит Медведев, что сейчас представляет из себя редакция фантастики "Молодой гвардии" и какую они выпускают продукцию. И это знание делает дальнейшие объяснения просто ненужными.


<...>


После публикации "Протея" конфликт между ВТО и "непримиримыми" фэнами приобрел чисто этический характер. В нем каждый руководствуется своей совестью. Каждый своей"188.


Впрочем, сравнительно скоро государственная монополия на издание вообще и на издание фантастики в частности рухнула, "Молодая гвардия" перестала быть одним из основных публикаторов фантастики, и постепенно времена "фэнических войн" отошли в прошлое.


Итак, Стругацкие были для большинства фэнов (и "простых" любителей фантастики) одними из любимых писателей, все их произведения (и даже не совсем "их" - вспомним историю с "Христо-людьми", "обогащенным" отсылками к произведениям Стругацких переводом романа Дж. Уиндема "Хризалиды" ["Куколки"], выдававшимся - и до сих пор иногда выдающимся - за новое произведение Стругацких. Существует много его вариантов, причем все они наличествуют в электронном или самиздатовском виде) добывались и прочитывались.


По многим опросам фэнов, повесть "Улитка на склоне" входила в число самых любимых ими произведений Стругацких.


На вопрос "Какую книгу Стругацких Вы считаете наиболее сильной?" на специализированном сайге фантастики "голова" списка оказалась устроенной так (всего ответило 600 человек):


Град обреченный - 16%


Пикник на обочине - 13%


Трудно быть богом - 13%


Понедельник начинается в субботу - 9%


Жук в муравейнике - 7%


Улитка на склоне - 5%


Волны гасят ветер - 4%


За миллиард лет до конца света - 4%


Отягощенные Злом, или Сорок лет спустя - 4%


Хищные вещи века - 4%


Хромая судьба - 4%.


Но интересно было бы узнать, как читатели (и критики, куда ж без них) воспринимали два основных образа повести - Управление и Лес. И у нас такая возможность есть. Группа по исследованию творчества Стругацких "Людены" некогда проводила (да и до сих пор проводит) анкетирование фантастоведов, критиков, любителей фантастики относительно некоторых аспектов творчества Стругацких. Попал в эту анкету и вопрос: "Что для Вас олицетворяют Управление и Лес в "Улитке на склоне" (уточните, знакомы ли Вы с мнением самих Стругацких об этом)?"


Таким образом, мы можем ознакомиться с несколькими десятками версий (если прибавить так или иначе высказанные в статьях, исследованиях и т.д. взгляды).


Большинство отвечавших на анкету утверждают, что мнение Стругацких на этот счет (Управление - настоящее, Лес - будущее) им известно. Но не всегда с этим мнением могут согласиться. (Заметим, что некоторые признались, что мнение Стругацких им не знакомо, но из дальнейшего ответа следует, что именно к такой трактовке отвечающие пришли самостоятельно.)


Из "оригинальных" трактовок можно выделить, во-первых, группу, объединяющую Управление и Лес. Да, конечно, Будущее и Настоящее взаимосвязаны, что подчеркивается самой структурой и сюжетом повести, но в то же время и разобщены. И недаром один из отвечавших на анкету вспоминает "категорию парных символов, инь и янь", другой - "мужское и женское начала", а третий замечает, что "синтез Леса и Управления (точнее. Управления и Леса) дает нам первый в советской фантастике самоценный альтернативный мир". К "обобщающим" трактовкам можно отнести "поиск себя", равно важный и в части "Лес" и в части "Управление"; восприятие обеих частей повести как символа тоталитаризма ("Лес - символ будущего, настоящего и прошлого тоталитаризма или просто тоталитаризм, который прикрывается большой и светлой мечтой - идеей, или, что страшнее, верит в эту идею. Управление - ключ (камертон, подсказка) читателю для понимания Леса. То есть чей именно тоталитаризм имеется в виду в первую очередь"). Кто-то увидел, что "и Лес, и Управление - части Настоящего. Просто жизнь - прекрасная или уродливая...". А кто-то дал повести трактовку еще более "политизированную": "Управление - это коридоры нашей родной власти, хаотичной и бессмысленной, а Лес - наше общество, та окружающая среда, в которой мы живем. Временами совершенно для нас непонятная и непредсказуемая. Если же выходить на более высокий уровень обобщения, то, видимо, в "Улитке" описывается любое, ныне существующее общество с точки зрения его гражданина". А другой критик подытожил: "Когда-то все это имело отношение к советской власти, тоталитаризму, гуманистическому противостоянию интеллигента тирании и т.п., но сегодня представляется очень наивным, несерьезным и далеко отстоящим от истинного трагизма человеческого бытия".


Другая группа - это толкования раздельные. Вот, например, Лес. Помимо "будущего", в нем видят "модель столкновения на одной территории прогрессоров двух цивилизаций - Кандида и амазонок", "модель постреволюционного общества", "деревню, более близкую к природе (ведь именно деревня была объектом бесчисленных экспериментов, освоении и внедрений)". Это, как мы видим, толкования "политические". Но есть и "психологические": "Лес олицетворяет человеческую душу". А есть и "экзистенциальные", "иррациональные": "Лес - это все, что я не понимаю, но я люблю его" (не правда ли, в чем-то трактовка схожа с трактовкой, данной Стругацкими?); близка к ней и такая мысль: "Лес - это как у Лема Солярис: Черный Ящик, Искаженный Мир. То, что тебе понять, привести к известному, к порядку не дано. Иррациональное изначально и навсегда". А есть и всеобъемлющая: "Лес - мироздание".


То есть, как мы видим, Лес оказался довольно многозначным образом, порождающим самые различные трактовки. Правда, если отвлечься от "политической" их составляющей, то мы увидим, что господствует вариант "Лес - непознаваемое", что в некотором роде совпадает и с точкой зрения Стругацких.


А что же с Управлением?.. А вот что.


Часть гипотез опиралась, видимо, на его внешнюю упорядоченность, поэтому в нем видели "карикатурную и упрощенную модель бюрократически-тоталитарного общества", "современный город с его достаточно четкой регламентацией и иерархией", "Управление - это Порядок (хотя какой там порядок! А вот ассоциируется)", "коридоры нашей родной власти, хаотичной и бессмысленной". Или более общо: "Власть, безосновательно к политическому строю".


А вот ответ, подчеркивающий уникальность явления, несводимость его к простой сатире: "Управление - управление".


Есть и несколько ответов, подходящих к делу с "гуманистической" точки зрения: "Общество" вообще, без указания на то, какое именно. Или более частный ответ (если можно считать человека частным случаем общества): "Управление - это я, пытающийся понять. Но ни мне, ни лесу от этого ни хорошо, ни плохо. И все-таки меня туда очень тянет".


В опубликованных же работах (рассмотренных выше) мы видим, что, во-первых, метафору "Управление - Настоящее" никто из критиков не понял. В нем (Управлении) предпочитали видеть политическую сатиру.


Лесу повезло больше: некоторые увидели-таки в нем символ Будущего. Правда, эта трактовка была далеко не общепринятой (так, скажем, Е. Неелов увидел в Лесе символ как раз прошлого, роднящий повесть "Улитка на склоне" с волшебной сказкой: "Пример полного использования структуры волшебно-сказочного Леса, охарактеризованной выше, дает первая часть дилогии А. и Б. Стругацких "Улитка на склоне". Цитата из рассказа Г. Уэллса "Царство муравьев" вполне могла бы служить эпиграфом к этой повести. "Темный таинственный лес" оказывается здесь главным героем. Буквально все отмеченные выше сопоставления и противопоставления, образующие структуру волшебно-сказочного Леса, реализуются в "Улитке на склоне". <...> Какую же роль играет "опасный" научно-фантастический Лес, столь ярко изображенный в 'Улитке на склоне" Стругацких? Ту же, что и в фольклоре, - "роль задерживающей преграды" <...> Устойчивая функция образа Леса у Стругацких - служить границей между "своим" земным и "чужим" инопланетным мирами. Эту роль играет Лес в романе "Трудно быть богом", в повестях "Обитаемый остров", "Пикник на обочине" и других. Вместе с тем у Стругацких постоянно используется символика Леса-Прошлого, противопоставленная Саду-Будущему"189).


В целом же можно сделать вывод, что Б.Н.Стругацкий был излишне пессимистичен, когда говорил: "Что такое Лес? Лес - это символ всего необычайного, всего непредставимого. Что такое Будущее? Это то, про что мы ничего не знаем. <...> Тот Лес, который мы уже написали, прекрасно вписывается в эту ситуацию. А чем это не Будущее, в конце концов? <...> Что такое Управление тогда - в этой символической схеме? Да очень просто - это Настоящее! Это Настоящее со всем его хаосом, со всей его безмозглостью, которая удивительным образом сочетается с многомудренностью. Это то самое Настоящее, в котором люди все время думают о Будущем, живут ради Будущего, провозглашают лозунги во имя Будущего и в то же время гадят на это Будущее, искореняют это Будущее, уничтожают его всячески, стремятся превратить это Будущее в асфальтовую площадку, стремятся превратить Лес, свое Будущее, в английский парк с газонами, чтобы будущее было не такое, какое оно будет, а такое, каким нам хочется. <...> Вот такая это была счастливая идея, которая помогла нам сделать часть "Управление", и которая, в общем-то, что любопытно, осталась совершенно закрытой для читателя. Из всех читателей, которых я знаю, по-моему, есть только один или два человека, которые поняли"190.


Как мы видим, тех, кто понял, оказалось больше. (Хотя, конечно, в анкету не входил вопрос "Когда вы поняли, что Управление - это Настоящее, а Лес - будущее?.." Может быть, в 1987 году как раз и было один или два понявших.)


"Это ведь вопрос - должны ли мы это рассматривать как наше поражение - то, что эта идея, которая помогла нам сделать эту вещь емкой и многомерной, осталась абсолютно непонятной читателю? Плохо это или хорошо? Черт его знает! Наверное, дело не в этом. Наверное, важно, чтобы эта вещь порождала в самых разных людях самые разные представления. И чем больше разных точек зрения, тем эту вещь, наверное, следует считать более удачной"191.


Как мы видели, количество точек зрения действительно впечатляет своим разнообразием.


"Критико-публицистические" отзывы достаточно легко сводятся к нескольким основным ("Управление - сатира", далее, в зависимости от направленности критика, следовал вывод - то ли на советский строй в целом, то ли на отдельные его недостатки; примечательно, что даже самые просоветски настроенные и в то же время хорошо относящиеся к Стругацким критики не рискнули предположить, что это сатира на строй капиталистический); Лес... ну, тут немного сложнее. В основном критики видели в этой части проблему нравственности, возможности (а точнее говоря, невозможности, "не-долженствования") существования "целей за вычетом человечности". Литературоведы больше внимания уделяли именно Лесу, видя в нем (как части повести) весьма различные аспекты - "продолжение работы над словом", перекличку с фольклором, мировой и русской литературой и т.д.


А вот читатели - любители фантастики, непрофессионалы, предлагали существенно более разнообразные трактовки. Впрочем, надо учесть, что, во-первых, они не были связаны ни необходимостью выдерживать общее направление статьи, ни объемом ее.


Повести же "Беспокойство" повезло куда меньше: как в плане публикаций (6 изданий; многочисленные допечатки в серии "Миры братьев Стругацких" считаем за одно издание), так и в плане переводов на иностранные языки (ни одного, вообще-то говоря). Рецепция повести также не отличалась разнообразием и объемом. Упоминание о том, что группа "Людены" участвовала в подготовке издания этой повести192; рассмотрение на примере ее проблемы ответственности: "В "Беспокойстве" проблема ответственности доведена Стругацкими до своего предела. То есть - до уровня, когда задача решения не имеет. Горбовский здесь - Кассандра. Уста богов. И так же, как Кассандру в Трое, так же, как Камилла на Радуге, его никто не слышит... Казалось бы, положение Леонида Андреевича здесь, на Пандоре, подобно его положению на Радуге. Снова - неподъемная ответственность знающего и отвечающего за всех. Но на Радуге Горбовский эту ответственность берет на себя без проблем. Там - просто: этика-то человеческая. Жизнь и смерть. Задача имеет доброе решение. Здесь же (как и потом, в случае с Сикорски и Абалкиным) - иначе: нет критерия выбора. Любое решение - недоброе. Ибо ни иной разум, ни Будущее этические критерии не приемлют по определению"193 (и упоминание о том, что именно там впервые показан "искатель новизны и силы - отжатый на периферию, не востребованный, не вписавшийся в новый спокойный мир"194). Кстати в статье Л. Филиппова есть и сопоставление повестей "Беспокойство" и "Улитка на склоне": ""Речь" Директора, услышанная Перецем в "чужой" телефонной трубке... Если вы не читали "Беспокойство" или читали, но "слегка", то в этой речи не увидите ничего, кроме абракадабры, - как и сам Перец. И не странно. Вы взяли не свою трубку. А может быть, вы и вообще не видели этого волшебного сна - по имени "Полдень"?.. Ведь беседы Горбовского с Полем Гнедых и Тойво Турненом - о смысле жизни и поступков, о путях человечества и его возможностях о вопросах научных и вопросах моральных, - они именно и только оттуда. И абсолютно несовместимы с миром, где действует Управление. Как, впрочем, и сам Леонид Андреевич... Здесь, в этом простом реальном мире, мире отнюдь не из сна, говорят совсем-совсем о другом, а бессмертные творения вызывают нечто вроде хихиканья. И напрасно мир этот кажется вам таким уж бессмысленным. Как Перецу - речь Директора. Да, искажен, до потери смысла покалечен исходный текст. Оригинал. Полдень. Даже на пародию не осталось. Абракадабра. Такая же, как принимаемая каждое утро деревенским слухачом "передача". Но ведь оригинал - существует... И только мы, люди, превратили его на этой планете в абракадабру..."195 Аналогичное сопоставление - но без оценки, без осуждения "роли народа" - присутствует и в работе Н. Северовой (там сопоставляется общий замысел и - отдельно - образ клоаки")196. Идея столкновения с непонятным, общая для обеих повестей, получила развитие в книге М. Савеличева "Возлюби дальнего". И еще несколько упоминаний.


И еще - упоминание в "истории будущего" по Переслегину (опубликовано в качестве предисловия к соответствующему тому "Миров братьев Стругацких"):


"История "конца века" открывается написанной в 228 г. повестью "Беспокойство".


Она подчеркнуто апокрифична.


Время действия "расплывается" на сорок лет: М. Сидоров попадает на Пандору почти вскоре после поиска на Владиславе (смотри "Хроники..." Т. 2), соответственно его робинзонада приходится на начало тридцатых годов. Поль Гнедых в это время работал на ферме "Волга-Единорог"; директором Базы "Белые скалы" он стал в середине пятидесятых. Установить, встречался ли он тогда с Горбовским, не представляется возможным. Очень может быть, что и встречался, но в анналах истории это не зафиксировано. Исследования Н. Прянишникова были запрещены Всемирным Советом уже после восстановления отношений с Тагорой (и отнюдь не по инициативе Л. Горбовского). Наконец, статья К. Лассвица, о которой Горбовский говорит Полю Гнедых, была опубликована только в 175 г.


И, конечно, никто и никогда на Пандоре не пользовался вертолетами, гусеничными вездеходами, коротковолновыми передатчиками, радиометрами и другим антиквариатом времен покорения Венеры.


Возможно, именно анахронизмы, подчеркивая условность ситуации, создают ощущение "потока времени". "Беспокойство" нельзя назвать исторической повестью. Действие ее снова и снова происходит "сегодня". Почти ничего еще не случилось, беда, предчувствием которой проникнуты страницы текста, только будет: в настоящем она является лишь возможностью, вероятностью, тенью, но эта тень уже способна создавать свои "смыслы" (в терминологии В. Налимова).


"Беспокойство" я воспринимаю как экспозицию к последующим текстам "Хроник...""197.


Вот и все, пожалуй...


"Улитка на склоне" явно привлекла больше внимания. Это заметно и по упоминавшемуся выше off-line интервью Б.Н. Стругацкого, где "Беспокойство" практически не появляется в вопросах. А "Улитка на склоне" встречается часто, причем в самых разнообразных аспектах.


Итак, что же интересует читателей? Причем настолько, что не лень сесть за компьютер и задать вопрос автору.


"Тоска по пониманию" касается многих аспектов. Начнем, наверное, с того, что был некогда столь популярен в рецензиях, - "связь произведения с жизнью".


Вот, например, вопрос о "теме эмиграции" в повести: "Перечитываю Улитку и почти на каждой странице ахаю - откуда они знали? Куски о пребывании Кандида в Лесу как с натуры списаны с Новой Зеландии и нашего положения в ней как пришлых и инородных людей, которым надо адаптироваться, чтобы выжить".


Другой же читатель интересуется эзотерическим аспектом повести: "Борис Натанович, Ваше творчество, на мой взгляд, изобилует эзотерическими пророчествами в отношении судьбы человечества, в "Улитке на склоне" показана гиперутрированная модель матриархата эпохи Водолея. Суть, по-моему, в том: не одумаемся - докатимся! Мне хотелось бы узнать, насколько для Вас Ваша модель развития общества является "гипер..."?"


И мы плавно переходим к трактовкам повести. Как и говорил Б.Н. Стругацкий (да и мы сами видели на примере ответов на анкету и критических статей), трактовки эти на редкость разнообразны.


Тут и вышеприведенная эзотерическая, и "классическая" ("У меня сложилось впечатление, что Улитка про Перца - это пародия на нашу страну с ее бюрократизмом времен Брежневского Застоя, а Улитка про Кандида - это тоже какая-либо пародия или это и есть смыслосодержащая часть произведения?").


Сюда же можно отнести и вопрос про символизм повести: "В этом интервью Вы неоднократно характеризовали Лес из "Улитки" как символ будущего человечества. Но какое это видение будущего, мне непонятно - оптимистическое или пессимистическое, - уж больно страшненький лес получился?"


И трактовка повести как столкновения двух систем: "На мой взгляд, основной (или, по крайней мере, возможной) трактовкой происходящего в "Улитке" является теория о том, что мы наблюдаем в романе взаимодействие двух предельно отличных друг от друга систем на микро- и макроуровнях".


Правда, некоторые даже не пытались дать свою трактовку повести, честно признаваясь, что не поняли ее:


""Улитка на склоне" для меня одно из любимых ваших произведений. Особенно из-за широты развиваемых идей. Но я, к сожалению, так и не могу понять его название. Объясните, пожалуйста, что оно означает".


"Являясь давним поклонником Вашего творчества и узнав про Ваш сетевой ресурс, не могу не задать Вам наиболее терзающий меня вопрос. Дело в том, что не все Ваши произведения доходят с первого раза, многие требуют медленного, тщательного перечитывания. Но одно произведение мне так и не далось! Это "Улитка на склоне". Перечитал уже раз 20! Понять смог только общую с "Пикником на обочине"" мысль о пристрастии людей судить все непонятное по своим людским меркам. Но меня интересует, что именно Вы хотели сказать именно в "Улитке на склоне", правильно ли я ее понял. Может, я просто еще не дорос до этого. Может, техническое образование сказывается. А может, я просто дурак! Так что с нетерпением жду Вашего ответа, разъясните, пожалуйста, в чем главная мысль "Улитки на склоне", извините за тупой вопрос".


Следующую группу вопросов можно назвать "Связь повести с другими произведениями". И выделить в ней "подгруппы": "связь с повестью "Беспокойство"", "связь с другими произведениями Стругацких", "связь с иными произведениями мировой литературы".


В сущности, о связи повестей "Улитка на склоне" и "Беспокойство" спрашивали не то чтобы многие. Кто-то поделился мыслями о неожиданном аспекте, который проявляется при сопоставлении этих двух повестей:


"Недавно перечитал "Беспокойство" и обратил внимание на пустяк, собственно: многие записки и фразы, совершенно разумные и понятные там, будучи вырванными из контекста, в "Улитке..." становятся абсолютно абсурдными и полными некоего тайного смысла - готовый материал для хорошей "теории заговора". Например, "в восемь - радиационная тревога, в девять общая эвакуация..." или там "далекоидущие шифрограммы на имя Герострата". Сразу вспомнилась моя старая работа, где мне, мелкому клерку, приходилось наблюдать за подготовкой некоторых решений т.н. "олигархов"... Очевидные вещи, понятные на уровне бытовой смекалки, будучи озвученными с телеэкрана, превращались в такую "Улитку на склоне"... При этом суть не менялась, только взгляд - изнутри и снаружи. Извините за многословие, просто хотел проиллюстрировать степень завязки АБС на мое восприятие повседневной жизни".


Кто-то же поставил "Беспокойство" даже выше повести "Улитка на склоне":


"Но, если честно, самая ваша сильная вещь - это повесть "Беспокойство". Она, конечно, по смыслу и по содержанию более чем естественна в наше время и лет тридцать назад. А вы после нее окончательно ушли в обсуждение чисто человеческих проблем, проблем воспитания, социологии и т.д. Вам не кажется, что это был просто страх не справиться с такой непростой вещью - объяснить врожденную человеческую глупость и самонадеянность? Или вас совсем не волновало влияние среды на человека, а занимали второстепенные по сути и прекрасно объяснимые с точки зрения этологии и психологии общечеловеческие недостатки?"


Некоторых читателей больше интересовали переклички между повестью "Улитка на склоне" и другими произведениями Стругацких:


"Существует мнение (может быть, оно уже обсуждалось, простите) что "Улитка на склоне" - это описание происходившего вокруг другой второй ЗОНЫ, о которой говорилось в "Пикнике на обочине", т.е. Лес - это ЗОНА ╧ 2 (просто с немного другой структурой) со своими Сталкерами, чудесами и бедами. Вопрос: Правда ли это и то, что Вы намеренно описывали две ЗОНЫ - одну как бы в капиталистическом обществе с его плюсами и минусами (Пикник), а вторую в коммунистическом, а точнее, в Коммунистическо-Бюрократическом обществе людей (Улитка)?"


"И не оставляет меня иногда ощущение, что есть нечто общее между Хозяевами из "Улитки", Люденами и Новыми детьми (извините за термин, он мне нравится) из "Гадких лебедей". Почему мы все время думаем, что нам нужен пророк? Может, потому, что это так? Дети из "Гадких лебедей" - продолжатели учения Георгия Анатольевича? Или - маленькие Людены? (Кстати, среди списка Люденов детей ведь не было, Чудаки их ни разу не встречали?)".


А кого-то интересовала перекличка повести с "мировой литературой:


"Вопрос "Каким образом Перец вдруг становится директором Управления?" - далеко не самый важный из тех, что возникают при прочтении УнС. Можно сказать, это вопрос в приваловском стиле ("Почему и отчего?.."). Поэтому я задам другой, взаимосвязанный вопрос: что есть Управление? Я потому интересуюсь, что в романе В. Пелевина "Generation P", сразу напомнившем мне УнС, ситуация очевидна. В "GP" вся политическая жизнь существует лишь на видеопленке - она является бесконечным телесериалом, снимаемым т.н. Межбанковским комитетом. А сам этот комитет в итоге оказывается плодом воображения главного героя (Татарского). Поэтому, когда Татарский внезапно становится главой этого учреждения, событие это не вызывает ни особого удивления, ни вопросов... Можно ли считать, что и Управление в УнС настолько же иллюзорно? Или Перец становится директором учреждения, реально существующего в романе (хотя и только для себя)? Или в УнС присутствует нечто иное, труднопостижимое, а Управление - символ этого нечто (как Замок у Кафки)?"


"Согласны ли вы с тем, что "Улитка на склоне" похожа на "Алису в Стране Чудес" и даже заимствует из нее некоторые приемы, или это мне текстом навеяло?"


Некоторых читателей интересовали отдельные моменты произведения, причем самые разнообразные: от приближающихся к трактовке всего произведения ("Трагедия и Кандида, и Переца в том, что они оба лишь стремятся занять свое благословенное место в механизме, пусть отличном от того, где они сейчас находятся, но все же в механизме, причем последний сделает из них рано или поздно очередную свою шестеренку") до частных ("Кем Перецу приходилась Эсфирь?"; "Верно ли, что Перец не мог выехать на материк не из-за чьей-нибудь злонамеренной воли, а лишь по случайному стечению обстоятельств?"; "Если Перец так удивлялся всему увиденному им в Управлении (и возле него), то откуда же он такой правильный приехал, ведь такой бардак, наверное, творился во всех управлениях и государстве в целом? Может, он стажер из другой страны?"; "В любом комментарии к "Улитке на склоне" объяснено имя одного из двух главных героев - Кандида, что это отсылка к Вольтеру, к его жанру "роман странствий"", что Ваш Кандид странствует по Лесу, как вольтеровский Кандид - по Европе 18 века. А вот каких-либо комментариев относительно имени другого главного героя - Переца (или Перца? как правильно склонять?) я не встречал никогда и нигде. Могли бы Вы что-нибудь прояснить?"; "Когда Вы писали Улитку, Вам не хотелось или было ли у Вас в планах свести двух ее героев (как, например, Максима и Гая), ведь, читая это выдающееся произведение, всегда казалось, что вот-вот Молчун выйдет к Городу и встретит там Перца (или, наоборот, Перец, попав в Лес, спасет Кандида), но этого так и не произошло, хотя ощущения всегда говорили об их обязательной встрече (как будто повествование готовило читателя к ней)?"; "Неужели Перец не мог придумать более полезных директив и была ли его директива "О самоубийстве" исполнена?"), также до вопросов о "писательской кухне" ("Как вам удалось сделать лес из "Улитки на склоне" таким по-настоящему чужим?").


Предлагают на суд автора и целые "эссе" о повести:


"Позвольте задать Вам несколько вопросов в виде последовательности заключений, Ваше мнение по поводу которых мне и интересно. Заключений набралось довольно много, так что я разделил их по абзацам. Недавно я перечитал "Улитку на склоне" и нашел ее далеко не такой мрачной и тяжелой, какой она показалась мне при первом прочтении много лет назад и какой ее многие читатели, кажется, представляют. Напротив, язык повести очень легок с многочисленными шутками, с не посещающим музей истории Управления шофером-лаборантом темпераментным мужчиной Тузиком, грамотным поиском убежавшей машинки, арифметическими нонсенсами, безостановочно болтающей Навой, собранием деревни по поводу женитьбы Болтуна и так далее. Судьба же главных героев не кажется такой безнадежной и предопределенной.


Посмотрим, например, на пана Переца (или Перца?, как правильнее?). Его проблемы, как мне показалось, связаны с тем, что он слишком уж большого о себе мнения и слишком ставит себя в центр вселенной. Например, он тоскует, что никак не может уехать, из-за того, что его "не отпускают"". Ничего подобного! Все его попытки уехать могли не получиться просто в силу случайного стечения обстоятельств: скажем, Тузика мог произвести в лаборанты Домарощинер, которому не понравилось, что Тузик выказал намерение дать ему по морде. Но отнюдь не из-за того, что Тузик собрался взять Переца на материк. Далее, претензии Переца к подходу Управления к исследованиям леса выглядят очень непрофессионально. Он не понимает Леса, не понимает, зачем Лес, и хочет по этому поводу устроить революцию. Но люди и так не знают, зачем существует Вселенная и Земля, но это не мешает им изучать и Вселенную, и Землю, и осваивать их, и уничтожать, и бессмысленно копошиться на поверхности, осваивая новые специальности... И никто, кстати, не знает, какова конечная цель существования человечества. Такими представляются человечество и Земля с точки зрения стороннего наблюдателя (или, скажем, философа) и такими же представляются Управление и Лес с точки зрения Переца. Посему Перец явно не на своем месте, явно ничего не понимает, и его было бы совсем не жалко, если бы не эта ужасная история с Эсфирь (это его дочь?), то его было бы совсем не жалко, как не жалко бомжей, также не вписывающихся в общество...


Посмотрим теперь на Кандида. Для него все вообще закончилось чуть ли не совсем хорошо. Во-первых, он наконец узнал ответ на то, что же такое Лес и почему все так устроено, даже пережив, по-видимому, очень серьезную черепно-мозговую травму. Да, истина оказалась совершенно безразличной к нему, и он оказался выкинут за борт жизни. Но ведь, отправляясь в Лес, разве он не убегал от обычной жизни? Он думал, что в Лесу его примут и поймут (и в конце повести он сам рассуждает, что если бы его приняли не равнодушно, а радушно, он с радостью бы перешел на сторону подруг), но поиск счастья в чужом отечестве привел лишь к выяснению того очевидного обстоятельства, что чужое отечество к тебе безразлично. Так что судьба Кандида не столь печальна. Не каждому ученому удается решить задачу вроде теоремы Ферма, а ему удалось!


В заключение мне хочется отметить некоторое сходство "Улитки" с "Алисой в Стране Чудес". И там и там имеется много нонсенсов, и там и там есть много ситуаций, где герои оказываются в смертельной опасности, и логичным завершением "Улитки" было бы описание заключения о том, что все описанное не более чем сон героя (о чем здесь, кажется, упоминалось)".


В целом же повесть оценивали весьма высоко, и не только для уровня фантастики:


"Ваша, Мастер, блестящая символистская вещь "Улитка на склоне" - гималайский пик даже на фоне других произведений".


"Таковой [лучшей вещью. - А.К.] считаю "Улитку на склоне", которой, возможно, нет равных в русской символистской прозе. Сколько здесь отражено пластов жизни! Чуждое человеку настоящее со всем его абсурдом и неведомое неизбежное будущее, общество и природа и, наконец, грядущая (замечу - очень скоро, судя по успехам молекулярной биологии) биологическая цивилизация - все это присутствует в этом грандиозном произведении. Только это вовсе не фантастика. Чистая символистская проза, совершенно замечательная".


"Вот уже сколько лет читаю "Улитку на склоне". Никак не могу понять (или же поверить): действительно ли каждый образ несет свою смысловую нагрузку или же есть моменты простого полета фантазии. И то и другое феноменально, но что правда?"


В целом же можно отметить что в off-line интервью Б.Н. Стругацкого "Улитка на склоне" занимает одно из лидирующих мест (среди всех произведений Стругацких) как по количеству посвященных ей вопросов, так и по охвату затрагиваемых этими вопросами тем.


1. Стругацкий А., Стругацкий Б. Улитка на склоне: Главы 2, 4, 7, 8, Эпилог из фантаст. повести / Предисл. авторов; Худож. М. Кулаков // Эллинский секрет. Л., 1966. С. 384 - 462. (В мире фантастики и приключений).


2. Стругацкий А., Стругацкий Б. Улитка на склоне: Повесть, главы 1, 3, 5, 6, 9, 10 / Предисл. А. Громовой; Худож. С. Гансовский // Байкал (Улан-Удэ). 1968. ╧ 1. С. 35 - 72; ╧ 2. С. 40 - 71.


3. Между прочим, вот как сам С.Гансовский вспоминает о начале своей карьеры художника: "Знаете, я как-то совершенно случайно через Аркадия Натановича Стругацкого узнал, что умею рисовать. Мы сидели с ним тогда в Центральном доме литераторов, к нам подошел человек и отрекомендовался: заведующий литературным отделом журнала "Байкал". Сказал, что журнал готовит повесть братьев Стругацких "Улитка на склоне" к печати. Повесть редакции очень понравилась, и они хотели бы видеть соответствующие иллюстрации. Кого Аркадий Натанович порекомендует в художники? Аркадий указал на меня. Вот, мол, Север Гансовский - он рисует. "Аркадий, ты что! - возмутился я. - Я никогда не рисовал!" На что Аркадий возразил: "У меня есть твои рисунки, которые ты рисуешь, когда слушаешь". - "Ладно, - сказал я, - попробую". Засел и сделал восемь рисунков к повести для журнала. После того, как повесть была опубликована - частью в журнале "Байкал", частью в книге "Эллинский секрет", - тот же человек, зав. литотделом "Байкала", привез в Москву экземпляры журнала с повестью. Встреча состоялась опять же в ЦДЛ. Он подарил нам тогда большое количество журналов, и мы, уверенные, что получим еще, раздали их. Теперь же ни у меня, ни у Стругацких нет этих журналов. После этого мне стало интересно, и я начал рисовать. Проиллюстрировал свой сборник и даже разогнался иллюстрировать чужие произведения" (Гансовский С. ["Знаете, я как-то совершенно случайно..."] // Измерение Ф (Л.). 1990. ╧ 3. С. 4).


4. Например, следующее издание: Slimak na zboczu / A. Strugacki, В. Strugacki; Przel. I. Lewandowska. Warszawa: Alfa, 1985. 256 s. (Biblioteka Fantastyki - Science Fiction. ╧ 3). 80250 egz. Польск. яз. Загл. ориг.: Улитка на склоне. В нем главы расположены следующим образом: "Управление" - 1, 3, 4, 6, 8, 10, "Лес" - 2, 5, 7, 9, 11.


5. Например: Strougatski A., Strougatski B. L'escargot sur la pente: Roman / Trad. par M. Petris. Paris: Champ libre, 1972. 201 p. (Science fiction). Фр. яз. Загл. ориг.: Улитка на склоне.


6. Публикация одной части засчитывается как полноценная публикация.


7. Кац Р.С. История советской фантастики, 3-е изд. СПб.: Изд-во С.-Петерб. унта, 2004. С. 140 - 141.


8. Стругацкий А., Стругацкий Б. Сказка о Тройке: Повесть // Ангара (Иркутск). 1968. ╧ 4. С. 3 - 16; ╧ 5. С. 47 - 56.


9. Партийные комитеты о прессе Иркутска // Журналист (М.). 1969. ╧ 9. С. 11.


10. Самсонов Ю. Как перекрыли "Ангару", или Иркутская глава "Сказки о Тройке" братьев Стругацких / Интервью вел Ю. Багаев // Голос (Иркутск). 1990. ╧ 1. С. 70 - 79.


11. Корольков А. Информационная справка за период апрель - июль 1982 года.


12. Пимштейн И. О фантастике много не говорили // Магнитогорск. рабочий. 1991. 25 окт. С. 3.


13. Медведев П.Н. (М.М. Бахтин). Формальный метод в литературоведении. М.: Лабиринт, 1993. С. 44. (Бахтин под маской).


14. Брандис Е., Дмитревский В. Предисловие // Эллинский секрет. Л., 1966. С. 3 - 20; Громова А. [Предисловие к журнальной публикации повести "Улитка на склоне"] // Байкал (Улан-Удэ). 1968. ╧ 1. С. 36 - 37; сюда же можно отнести и следующую публикацию: [Редакционное предисловие к публикации повести "Улитка на склоне" (часть "Кандид")] // Молодой ленинец (Волгоград). 1983. 2 июля. С. 3. Хоть по времени она значительно отстоит от первых двух, зато вполне сходна с ними по духу и цели.


15. Брандис Е., Дмитревский В. Предисловие // Эллинский секрет. Л., 1966. С. 3 - 20.


16. Громова А. [Предисловие к журнальной публикации повести "Улитка на склоне"] // Байкал (Улан-Удэ). 1968. ╧ 1. С. 36 - 37.


17. Михайлова И. Эллинский секрет. В мире фантастики и приключений // Звезда (Л.). 1966. ╧ 12. С. 210 - 211. Рец. на кн.: Эллинский секрет. Л.: Лениздат, 1966; Александров В. Против чуждых нам взглядов // Правда Бурятии (Улан-Удэ). 1968. 19 мая; Лебедев А. Реалистическая фантастика и фантастическая реальность // Новый мир (М.). 1968. ╧ 11. С. 261 - 266. Рец. на кн.: Стругацкий А., Стругацкий Б. Улитка на склоне // Байкал (Улан-Удэ). 1968. ╧ 1. С. 35 - 72; ╧ 2. С. 40 - 71.


18. Михайлова И. Эллинский секрет. В мире фантастики и приключений // Звезда (Л.). 1966. ╧ 12. С. 210 - 211. Рец. на кн.: Эллинский секрет. Л.: Лениздат, 1966.


19. Лебедев А. Реалистическая фантастика и фантастическая реальность // Новый мир (М.). 1968. ╧ 11. С. 261 - 266. Рец. на кн.: Стругацкий А., Стругацкий Б. Улитка на склоне // Байкал (Улан-Удэ). 1968. ╧ 1. С. 35 - 72; ╧ 2. С. 40 - 71.


20. Стругацкий А., Стругацкий Б. Улитка на склоне // Байкал (Улан-Удэ). 1968. ╧ 1. С. 35 - 72; ╧ 2. С. 40 - 71-


21. Александров В. Против чуждых нам взглядов // Правда Бурятии (Улан-Удэ). 1968. 19 мая.


22. Свининников В. Блеск и нищета "философской" фантастики // Журналист (М.). 1969. ╧ 9. С. 46 - 48.


23. Несообразности в фантастике: Несколько замечаний о стиле А. и Б. Стругацких // Рус. речь (М.). 1972. ╧ 6. С. 35 - 40. Подпись: Н.М.


24. Васильева В. Новаторство ли это? // Лит. газ. (М.). 1969. 15 окт. С. 6.


25. Арбитман Р. Истоки будущего - в настоящем // За инженер, кадры (Саратов). 1983. 2 нояб. (╧ 32 (1108)). С. 4.


26. Шек А.В. Советская научная фантастика на новейшем этапе развития: Дис. на ... канд. филол. наук. Самарканд, 1972.


27. Например: [W wydawnictwie "Molodaja gwardia"...] // Literatura radziecka (Moskwa). 1968. ╧ 5. S. 174.


28. Шпаковский Н. Гадкий утенок // Южная правда (Николаев). 1984. 30 июня. С. 3


29. Васильева В. Новаторство ли это? // Лит. газ. (М.). 1969. 15 окт. С. 6. Цитаты приводились выше.


30. Подольный Р. Пророчество или предвидение?: Что дает наука фантастике // Лит. обозрение (М.). 1973. ╧ 4. С. 88 - 92. "И мы читали - еще раньше - "Улитку на склоне", в которой две культуры разделены бездной непонимания".


31. Савченко В. Фантаст читает письма // Фантастика, 1967 год. М., 1968. Сб. 1. С. 400 - 408.


32. Зеркалов А. Долг мысли // Стругацкий А., Стругацкий Б. Жук в муравейнике. Кишинев: Лумина, 1983. С. 3 - 12.


33. Колупаев В. "Наверное, я все-таки сказочник": Интервью с лауреатом / Интервью взял Н. Белозеров / Фото А. Лаптева // На смену! (Свердловск). 1988. 20 мая. (╧ 99 (13238)). С. 4.


34. Арбитман Р. Феномен "ЗФ": Представляем серию // Заря молодежи (Саратов). 1988. 24 дек. С. 9.


35 Быков Д. Памяти последней попытки: 10 мая в Театральном центре на Дубровке прошел последний, 412-й по счету, спектакль "Норд-Ост" // Консерватор (М.). 2003. 16 - 22 мая (╧ 16 (32)). С. 18.


36. Например: Качалкина Ю. Ведьмаки из Варшавы: Роман о том, зачем мужчины уходят в леса: [Рец. на кн.: СтасюкАнджей. Белый ворон: Роман / Пер. с польск. Л. Цывьяна. СПб.: Азбука-классика, 2003, 352 с.] // Независ. газ.: НГ Ex libris (М.). 2003. 22 мая. С. 4. ("У начитанного в области психосоциальной фантастики человека при соприкосновении с "Белым вороном" возникает и множится чувство дежа вю: это и победивший пространство Франц Кафка времен "Замка", это и "Улитка на склоне", и "Пикник на обочине" Стругацких"); Быков Д. Та самая Татьяна // Парадокс (М.). 2002. ╧ 4. С. 38 - 41 (""Кысь", при всем своем остроумии, - это "Улитка на склоне" для бедных: "Улитка" братьев Стругацких и впрямь многократно сложнее и плотнее толстовского текста").


37. Елисеев Г. [Рец. на кн.: Гимадеев С. Принцип четности. М.: Вече, 2003. 448 с. (Серия "Параллельный мир"). 5000 экз.] // Если (М.). 2003. ╧ 6. С. 249 ("Фантаст даже дал намек на то, что "Оболочка" - произведение некоего инопланетного разума. Может, и не стоило этого делать, ведь не объясняется произошедшее ни в "Пикнике на обочине", ни в "Улитке на склоне" Стругацких"); Котенко О. Словесное новаторство, или Обо всем по чуть-чуть // F-хобби (Бобров, Воронеж, обл.). 2002. ╧ 1 (7). С. 64 ("Без всякого притворства: подумайте, когда в последний раз вы видели в книге слово, на котором останавливался взгляд не из-за его корявости? Это может быть фамилия, имя ("Перец осторожно оглянулся, но это был не директор, это был знакомый человек Клавдий-Октавиан Домарощинер из группы Искоренения" [А. и Б. Стругацкие "Улитка на склоне"]), вариация на тему - название города ("...старая Володькина шутка, вроде названия Парижск..." А. Кабаков "Последний герой", хотя здесь, вероятно, имеет место внесение в текст слова, услышанного в реальной жизни) или звучное сочетание, казалось бы, несочетаемых слов, вместе образующих весьма интересную картину ("Была пристальная Луна..." А. Измайлов "Весь из себя!") - не столь важно").


38. Рассохина Г. Старая Самара - исторический город или новая стройплощадка? // Волжская заря (Самара). 2002. 19 марта (╧ 28). С. 4.


39. Лебедев Г. Как Кирилл Серебрянников побил рекорды Голливуда // Ростов официальный (Ростов-на-Дону). 2002. 16 янв. (╧ 2). С. 4.


40. Гаков В. Куда клонят фантасты? // Если (М.). 2001. ╧ 12. С. 213 - 220.


41. AlexRoma Александр Ромаданов / Вопросы задавал Алексей Андреев // Мир INTERNET (М.). 1999. 22 марта.


42. Капустин Е. Улитка на склоне: Для начинающего горнолыжника главное - не скорость, а безопасность // Известия (М.). 2003. 12 февр. С. 7.


43. Иванов Р. Как догнать "Улитку..."// Железнодорожник Поволжья (Саратов). 1988. 7 сент. (╧ 107). С. 4. То же: Арбитман Р. Как догнать "Улитку..." // Арбитман Р. Живем только дважды. Волгоград: ЛИА БАЗИАТ, 1991.


44. Там же.


45. Там же.


46. Зеркалов А. За поворотом, в глубине // Знание - сила (М.). 1988. ╧ 8. С. 71-76.


47. Зеркалов А. Послесловие к повести "Улитка на склоне" // Стругацкий А., Стругацкий Б. Собр. соч. М., 1992. Т. 5. С. 185 - 188.


48. Сербиненко В. Три века скитаний в мире утопии // Новый мир (М.). 1989. ╧ 5. С. 242 - 255.


49. Она же "Soviet Literature", она же "Lettres sovietiques: Oeuvres et opinions", она же "Literatura sovietica", она же "Sovietska literatura", она же "Sowjet-literatur", она же "Sovetska literatura", она же "Literatura Radziecka", она же "Собиэто Бунгаку"...


50. "Шесть спичек", "Извне", "Машина желаний", "Пять ложек эликсира", "Повесть о дружбе и недружбе".


51. Например: Gromova A. Arcadi et Boris Strougatski. "L'Arc-en-ciel Lointain": [Рецензия] // Oeuvres et opinions (Moscou). 1964. ╧ 10. P. 163 - 167; Bilenkin D. The Popularity of Science Fiction // Soviet Literature (Moscow). 1968. ╧ 5. P. i83 - 184; Brandis J., Dmitrijewski W. Im Reich der Phantastik // Sowjet-literatur (Moskau). 1968. ╧ 5. S. 159 - 165.


52. Например: German A. Aleksy German: "Wszystko, со sie dzieje w naszym kraju, witam z radoscia i niepokojem": [Rozmowa z A. Germanem] / A. Lipkow // Literatura radziecka (Moskwa). 1988. ╧ 10. S. 177 - 185. И то же самое на полудюжине других языков...


53. Герман А. По "гамбургскому счету" / Беседу вела Н. Рюрикова // Огонек (М.). 1989. ╧ 41. С. 17 - 19.


54. Gakov V. A Test of Humanity: About the Work of the Strugatsky Brothers // Soviet Literature (Moscow). 1982. ╧ 1. P. 154 - 161.


55. Там же. "Будущее, изображенное авторами, представляется, если использовать слова Б. Пастернака, "распахнутым как бор, все вширь, все настежь". Братья будут снова и снова возвращаться ко времени, описанному в романе "Полдень, XXII век (Возвращение)", которое так привлекательно для них самих и для читателей, вводя знакомых персонажей в новые книги" (Перевод мой. - А.К.).


56. Парнов Е. Современная научная фантастика. М.: Знание, 1968. С. 89.


57. Бритиков А.Ф. Русский советский научно-фантастический роман. Л.: Наука, 1970. С. 293 - 294, 310 - З11, 335 - 358.


58. Бритиков А.Ф. Что скрывается за "кризисом" современной фантастики // Современная литературно-художественная критика. Л., 1975. С. 221 - 243.


59. Белоусов А. Забывая о социальной обусловленности // Литературная газета (М.). 1969. 22 окт. С. 6.


60. Несообразности в фантастике: Несколько замечаний о стиле А. и Б. Стругацких // Рус. речь (М.). 1972. ╧ 6. С. 35 - 40. Подпись: Н.М.


61. Например: Бритиков А. Отечественная научно-фантастическая литература: Некоторые проблемы истории и теории жанра. СПб.: Творч. центр "Борей-Арт", 2000.


62. Ревич В. Перекресток утопий: Судьбы фантастики на фоне судеб страны. М.: ИВ РАН, 1998.


63. Там же.


64. Там же.


65. Три цивилизации и "маленький человек" в них // Лучшие сочинения медалистов: Школьникам и абитуриентам. М.: Олимп; ACT, 1998. С. 625 - 626.


66. Три цивилизации и "маленький человек" в них // Лучшие сочинения медалистов: Школьникам и абитуриентам. М.: Олимп; ACT, 1998. С. 625 - 626.


67. Там же.


68. Бритиков А.Ф. Русский советский научно-фантастический роман. Л.: Наука, 1970.


69. Тамарченко Е. Социально-философский жанр современной научной фантастики: Дис. ... канд. филол. наук. Донецк, 1969.


70. Неелов Е.М. О специфике научной фантастики // Сб. научных работ студентов. Петрозаводск, 1970. Вып. 7. С. 75 - 79.


71. Неелов Е.М. Образ леса в народной сказке и сказочной фантастике // Жанр и композиция литературного произведения. Петрозаводск, 1983. С. 104 - 120.


72. Иванова С. Научная фантастика и современное научное познание: Дис. ... канд. филос. наук. М., 1979.


73. Манукян А.Г. Идейно-художественное своеобразие армянских научно-фантастических произведений: Дис. ... канд. филол. наук. Ереван, 1984.


74. Неелов Е.М. О мере научности научной фантастики // Жанр и композиция литературного произведения. Петрозаводск, 1989. С. 167 - 176.


75. Ланин Б.А. Русская литературная антиутопия XX века: Дис. ... филол. наук. М., 1993. С.332.


76. Бардасова Э.В. Концепция "возможных миров" в свете эстетического идеала писателей-фантастов А. и Б. Стругацких: Дис. ... канд. филол. наук. Казань, 1995. 159 с.


77. Изотов В.П., Изотова И.В. Некоторые филологические подробности фантастического творчества братьев Стругацких. Орел, 2002. 61 с.


78. Бардасова Э.В. Концепция "возможных миров" в свете эстетического идеала писателей-фантастов А. и Б. Стругацких: Дис. ... канд. филол. наук. Казань, 1995. 159 с.


79. Канчуков Е. ...Каждый город и весь мир принадлежал им по праву: Детство в прозе Стругацких // Детская литература (М.). 1988. ╧ 3. С. 29 - 33.


80. Арбитман Р.Э. "Вернуть людям духовное содержание...": Человек и книга в фантастике А. и Б. Стругацких // Проблемы истории культуры, литературы, социально-экономической мысли. Саратов, 1989. Вып. 5, ч. 2. С. 133 - 144.


81. Шек А.В. О своеобразии научной фантастики А. и Б. Стругацких // Тр. Самаркандского ун-та. Самарканд, 1972. Вып. 2оо. С. 123 - 143.


82. Лейдерман Н., Липовецкий М. Современная русская литература 1950 - 1990-е годы: Учеб. пособие для студентов высш. учеб. заведений: В 2 т. М.: Издательский центр "Академия", 2003. Т. 2: 1968 - 1990. С. 144, 192, 199, 287 - 296, 472.


83. Северова Н. Художественный мир Стругацких: Факультатив по литературе. Екатеринбург: Изд-во АМБ, 2001. 98 с. 184 экз.


84. Шуралев А. Освобожденная душа: Тема свободы в системе уроков по творчеству О. Волкова, В. Дудинцева, Е. Замятина, А. Солженицына, В. Шаламова, А. и Б.Стругацких, С. Романовского в 11-м классе // Литература: Прил. к газ. "Первое сентября" (М.). 2001. ╧ 15. С. 2 - 4.


85. Например: Sturgeon Th. Introduction // Strugatsky A., Strugatsky B. Roadside picnic. N.Y.; L, 1977. P. VII - XI.


86. Svirsky G. At the place of execution: Literature of moral Resistance 1946 - 1976. L.: Novaya Literaturnaya Biblioteka, 1979. Русский перевод: Свирский Г. На Лобном месте: Литература нравственного Сопротивления 1946 - 1986. 2-е изд., доп. М.: КРУК, 1998; Глэд Дж. Возрождение антиутопии в произведениях А. и Б. Стругацких // Новый журнал (Нью-Йорк). 1970. ╧ 98. С. 144 - 152; Руднев Д. "Замкнутый мир" современной русской фантастики // Грани. 1970. ╧ 78. С. 166 - 196; 1971. ╧ 79. С. 212 - 234; Геллер Л. Вселенная за пределом догмы: Размышления о сов. фантастике. Лондон, 1985. С. 113, 116, 120, 125, 136,147, 153 - 156, 168, 170, 214, 236 - 237, 243 - 281, 294, 355, 365, 367, 371, 374 - 375, 380 - 382, 384, 399 - 400.


87. Например: Лемхин М. Несколько слов о повести, написанной 20 лет назад // Континент. 1985. ╧ 44. С. 289 - 302. (о повести "Хищные вещи века").


88. Каганская М. Роковые яйца // 22 (Иерусалим). 1985. ╧ 43; ╧ 44. Каганская М. Роковые яйца, или О причинах упадка российской научной фантастики // 22 (Тель-Авив). 1987. ╧ 55. С. 167 - 186.


89. На таких перепечатках специализируются, например, "Русская Германия" (Берлин) и "Курьер" (Нью-Йорк).


90. Руднев Д. "Замкнутый мир" современной русской фантастики // Грани (Франкфурт-на-Майне). 1970. ╧ 78. С. 166 - 196; 1971. ╧ 79. С. 212 - 234.


91. Геллер Л. Вселенная за пределом догмы: Размышления о советской фантастике. Лондон, 1985. С. 113, 116, 120, 125, 136, 147, 153 - 156, 168, 170, 214, 236 - 237, 243 - 281, 294, 355, 365, 367, 371, 374 - 375, 380 - 382, 384, 399 - 400.


92. Шек А.В. Советская научная фантастика на новейшем этапе развития: Дис. ... канд. филол. наук. Самарканд, 1972. С. 7, 40, 48 - 53, 69, 105, 126 - 161, 167, 198.


93. Свирский Г. На Лобном месте: Литература нравственного Сопротивления 1946 - 1986. 2-е изд., доп. М.: Крук, 1998. С. 244 - 253.


94. Свирский Г. На Лобном месте: Литература нравственного Сопротивления 1946 - 1986. Лондон: OVERSEAS, 1979.


95. Свирский Г. На Лобном месте: Литература нравственного Сопротивления 1946 - 1986. 2-е изд., доп. М.: Крук, 1998. С. 244 - 253.


96. Амусин М. Братья Стругацкие: Очерк творчества. Иерусалим: Бесэдер, 1996. 187 с.


97. Амусин М. Указ. соч.


98. Например, в Польше - "Fikcje", "Fantastyka", в Болгарии - "ФЕП", в Венгрии - "Galaktika"...


99. Из последних данных - например, в Польше готовится номер фэнзина "SFinks", целиком посвященный творчеству Стругацких. Аналогичные номера выходили, скажем, в ГДР.


100. Например: Serbinenko W. Trzy wieki tulaczki w swiecie Utopii // Nowa Fantastyka. 1991. ╧ 6. S. 52, 57 - 59; ╧ 7. S. 68 - 70. (Это перевод статьи: Сербиненко В. Три века скитаний в мире утопии // Новый мир (М.). 1989. ╧ 5. С. 242 - 255.)


101. Bugajski L. Dzungia, las, ludzie // Fantastyka (Warszawa). 1986. ╧ 6. S. 57.


102. Dvorak L. Z kronik neskotacivych osudu: [Послесловие] // Strugackij A., Strugackij B. Kulhavy osud. Praha, 1989. С. 382 - 391.


103. Kajtoch W. Co slychac u Strugackich? // Zycie literaskie. 1986. ╧ 36 (1850). S. 10; Kajtoch W. Co slychac u Strugackich?: Ciag dalszy // Zycie Literackie. 1989. ╧ 34 (1953). S. 1, 12.


104. Kajtoch W. Bracia Strugaccy. Krakow: Universitas, 1993. 230 s.


105. Kajtoch W. Co slychac u Strugackich? // Zycie literaskie. 1986. ╧ 36 (1850). S. 10.


106. Kajtoch W. Co slychac u Strugackich?: Ciag dalszy // Zycie Literackie. 1989. ╧ 34 (1953). S. 1, 12.


107. Kajtoch W. Pisarze wobec "innych swiatyw" swoich epok: Wolter, Borowski, Herling-Grudzicski, Solzenicyn, bracia Strugaccy na lekcjach jezyka polskiego w szkole sredniej. Krakow: Wydawnictwo Wojewydzkiego Osrodka Metodycznego w Krakowie, 1994. 72 s.


108. Kajtoch W. Bracia Strugaccy. Krakow: Universitas, 1993. 230 s.; русский перевод: Кайтох В. Братья Стругацкие. Очерк творчества / Пер. с польск. В. Борисова // Стругацкий А.Н., Стругацкий Б.Н. Собр. соч.: В 11 т. Донецк: Сталкер, 2003. Т. 12, доп. С. 409 - 663.


109. Dudek Т. Tworczosc Arkadego i Borysa Strugackich (do roku 1985). Kielce: Wyzsza Szkola Pedagogiczna im. Jana Kochanowskiego, 1991. 142 s. 150 egz.


110. Stepnowska Т. Heretycy i prawomyslni: Rosyjska proza fantastyczna po roku 1917 wobec koncepcji "nowego czlowieka". Lodz: Rozprawy Habilitacyjne Uniwersytetu Jydzkiego, Wydawnictwo Uniwersytetu Lodzkiego, 2001. S. 70 - 73, 144 - 162.


111. То бишь относящихся к капиталистическим странам.


112. Les mutants du brouillard / Strougatsky A., Strougatsky B. / Trad. par P. Chwat. Paris: Albin Michel, 1975. 252 p. (Super-fiction; 6). Фр. яз. Загл. ориг. Гадкие лебеди.


113. Les mutants du brouillard / A. Strougatsky, В. Strougatsky; Trad. par P. Chwat. Paris: Albin Michel, 1975. 4 p. de couverture.


114. About the authors // Strugatsky A., Strugatsky B. The Snail on the Slope. Toronto; N.Y., L.: Bantam, 1980. 4 p. of cover.


115. "Boris and Arkady Strugatsky <...> are now in disfavor with the Soviet Government for the bold, outspoken ideas expressed in this novel" // The snail on the slope / Strougatsky A., Strougatsky В. / Transl. by A. Meyers. N.Y.: Bantam, 1980. 4 p. of cover.


116. Город, в котором происходит действие повести "Пикник на обочине".


117. Издательская аннотация к изданию: Roadside picnic / Strougatsky A., Strougatsky В.. N.Y.: A Timescape Book, 1978. Англ. яз. Загл. ориг. Пикник на обочине (цит. по: Понедельник (Абакан). 1996. ╧ 2 (136). 15 янв. С. 1).


118. Там же.


119. Например: Rottensteiner F. The Strugatsky Affair // Luna Monthly. 1970. ╧ 9.


120. Townsend A. Soviet Science Fiction // The Listener. 1963. 24 Oct.; McGuire P.L. Russian SF // Anatomy of Wonder / Ed. by Neil Barron. N.Y.: Bowker, 1981. 2nd ed. и т.д.


121. Slonim M. Soviet Satire // The New York Times Book Review. 1970. 13 oct.; Smith H. The Russians. N.Y: Quadrangle / The New York Times Book Co, 1976. P. 386 - 387, 393, 394.


122. Например: Gakov V. Noon: Twenty-Second Century // Survey of Science Fiction Literature. Englewood Cliffs, NJ, 1979. Vol. 4. P. 1548 - 1554; Brandis E., Dmitrevsky V. In the Land of Science Fiction // More Soviet Science Fiction. N.Y.: Collier, 1962 и др.


123. Smith H. The Russians. N.Y.: Quadrangle / The New York Times Book Co, 1976. P. 386 - 387.


124. Ibid. Перевод мой. - А.К.


125. Suvin D. Introduction // Strugatsky A., Strugatsky B. The Snail on the Slope. N.Y., 1980. P. 1 - 20. Библиогр.


126. Simon E. Portrat des Gottes als Ameise // Strugazki A., Strugazki B. Ein Kafer im Ameisenhaufen. Berlin, 1984. S. 221 - 240.


127. Pages divulga los grandes nombres de la ciencia ficcion: La editorial traduce a los autores rusos у americanos // Lletres. 2002. 20 julio.


128. Alsina A. Ciencia-ficio a la russa i a l'americana // AVUI. 2002. 12 dec. P. XIV.


129. Suvin D. On the SF Opus of the Strugatsky Brothers // Suvin D. Positions and Presuppositions in Science Fiction. L: Macmillan, 1988.


130. Suvin D.R. Criticism of the Strugatskii Brothers' Work // Canadian-American Slavic Studies. 1972. Vol. 6, ╧ 2. P. 287 - 307. Библиогр.


131. Там же. Перевод мой. - А.К.


132. Suvin D.R. The Literary Opus of the Strugatskij Brothers // Canadian-American Slavic Studies. 1974. Vol. 8, ╧ 3. Р. 454 - 463. Библиогр. (Перевод мой. - А.К.)


133. Suvin D. Introduction // Strugatsky A., Strugatsky B. The Snail on the Slope. N.Y., 1980. P. 1 - 20. Библиогр.


134. Suvin D. Nachwort // Strugazki A., Strugazki B. Die Schnecke am Hang. Frankfurt am Main, 1978. S. 255 - 277.


135. Suvin D. Introduction // Strugatsky A., Strugatsky B. The Snail on the Slope. N.Y., 1980. P. 1 - 20. Библиогр. (Перевод мой. - A.K.)


136. Lindsey B. On the Strugatsky Brothers' Contemporary Fairlytale "Monday Begins on Saturday" // The Supernatural in Slavic and Baltic Literature: Essays in honour of Victor Terras. Columbus, 1988. P. 290 - 302. (Перевод мой. - A.K.)


137. Potts S.W. The Second Marxian Invasion: The Fiction of the Strugatsky Brothers. San Bernardino, California, USA. 1991. 102 p. (The Milford series. Popular writers of today).


138. Potts S.W. The Second Marxian Invasion: The Fiction of the Strugatsky Brothers. San Bernardino, California, USA. 1991. io2 p. (The Milford series. Popular writers of today). Перевод мой. - A.K.


139. Там же. Перевод мой. - A.K.


140. Там же. Перевод мой. - A.K.


141. Howell Y.H. Apocalyptic Realism: The Science Fiction of Arkady and Boris Strugatsky. The University of Michigan, 1990. 222 p. (Перевод мой. - А.К.)


142. Там же. Перевод мой. - А.К.


143. Там же. Перевод мой. - А.К.


144. Как писала И. Хауэлл, "это также единственный роман Стругацких, вызвавший - по крайней мере, на Западе - хорошо обоснованные феминистские опровержения".


145. Greens D. Male and Female in The Snail on the Slope // Modern Fiction Studies. 1986. Vol. 32, ╧ 1. P. 97 - 107.


146. Там же. Перевод мой. - А.К.


147. Резанова Н. "Не нужны, не нужны, успокойся" // Двести (СПб.). 1995. Апр. ╧Г (4). С. 54 - 57.


148. "Сизиф" и фэнзины: Стенограмма заседания Семинара Б.Н. Стругацкого от 19.11.l990 г. // Сизиф (Л.). 1990. ╧ 4. С. 18 - 35.


149. Хотя кто-то из фэнов (любителей фантастики) и замечал позже, что первой его претензией к советскому строю было - почему любимых авторов (Стругацких) не печатают. Более серьезные претензии пришли позже...


150. Например: Пилипенко Б., Квижинадзе П. Меняю фантастику на детектив // Комсомольская правда (М.). 1984. 30 мая; Шпаковский Н. Гадкий утенок // Южная правда (Николаев). 1984. 30 июня. С. 3. И др.


151. Кстати, слово "массаракш" тоже заимствовано из романа Стругацких "Обитаемый остров".


152. Резанова Н. "Не нужны, не нужны, успокойся" // Двести (СПб.). 1995. Апр. ╧Г (4). С. 54 - 57.


153. Владимирский В. [Рецензия] // Двести (СПб.). 1995. Янв. (╧ В (3)). С. 56 - 57. Рец. на кн.: Брайдер Ю., Чадович Н. Избранные произведения. Нижний Новгород: Флокс, 1994. Т. 1.


154. Чертков А. Турбо... Кибер... Инфо... // Двести (СПб.). I996. Апр. (╧ Ж (7)). С. 5 - 26.


155. Кротов В. Портрет председателя на фоне клуба // Лавка фантастики (Пермь). 1997. ╧ 2. С. 53 - 55.


156. Легков И. Одноразовая невозможность // Лавка фантастики (Пермь). 2001. ╧ 2. С. 38 - 42


157. Рублев К. Этот увлекательный мир: К 25-летию творческой деятельности братьев Стругацких // Мясной гигант (Семипалатинск). 1983. 7 янв. (╧ 3). С. 2.


158. Калашников Н. Контакт по линии "Контакта" / Беседовал В. Немиров // Сельская правда (Новокузнецк). 1988. 16 апр. ╧ 46, 47 (6362). С. 6.


159. Программа работы Волгоградского клуба любителей фантастики "Ветер времени" на 1983 г.


160. Яшин А. "Радиант" о Стругацких // Вечерний Свердловск. 1983. 21 марта. С. 4.


161. Цеменко А. "Послезавтра" - это просто фантастика!: История улитки в ответах на шесть наивных вопросов / Беседу вела Т. Багаева // Керченский рабочий (Керчь). 1991. 1 февр. (╧ 23 (18216)). С. 4.


162. Харитонов Е.В. Фантастический самиздат (печатный). 1966 - 2002. Периодика. Сборники: Материалы к аннотированному библиографическому справочнику. (Размещено в Интернете. http://www.fandom.rusf.ru/klf/ fanzin_biblio.html)


163. Гопман А. Аэлита - 90 // Информ-сообщение ВС КЛФ. [Б.м.], 1990. Сент. С. 11-13.


164. "Известность (в основном скандальную) принесла Медведеву не столько его собственная лит. деятельность, сколько идеологическая: он непосредственно возглавлял "идейно-шовинистическое" крыло сов. НФ в конце 1970-х гг., превратив возглавляемую им ред. НФ в изд-ве "Молодая гвардия" в своего рода штаб по проведению акций (лит. и внелит. характера) против "непатриотической" и "нерус." НФ. А. и Б. Стругацких и др. ведущих авторов этой лит-ры <...> Его повесть "Протей" (1988) представляет собой слабо замаскированный донос на А. и Б. Стругацких" (Медведев Юрий Михайлович // Энциклопедия фантастики: Кто есть кто / Ред. Вл. Гаков. Минск: Галаксиас, 1995. С. 375. Подп.: Вл. Б.)


165. "Одиозную известность Щербакову в НФ принесло как его собственное лит. тв-во, беспрецедентное в конце 1970-х гг. своим программным обскурантизмом <...>, так и ред. деятельность в изд-ве "Молодая гвардия", где Щербаков оказался достойным наследником Ю. Медведева, завершив идейный разгром сов. НФ 1960 - 70-х гг. (одновременно не забывая обильно публиковать в руководимой им ред. собственные произв.)" (Щербаков Владимир Иванович // Энциклопедия фантастики: Кто есть кто. С.671. Подп.: Вл. Б.)


166. К нему принадлежали Ю. Тупицын, В. Потапов, В. Михановский, Д. Де-Спиллер, Ю. Никитин и другие. В настоящее время достойным наследником этой литературы называется Ю. Петухов (Гопман В.Л. Погружение во мрак: Юрий Петухов как социокультурное явление // Лит. обозрение. 1997. ╧ 1. С. 110 - 112). Необходимо отметить, впрочем, что не всякий писатель, печатавшийся в "Молодой гвардии" и даже состоявший в ВТО МПФ, является "молодогвардейцем", представителем "нуль-литературы" и т.д.


167. Ревич В. Перекресток утопий. М.: ИВ РАН, 1998. С. 288.


168. См., например: Стругацкий А., Стругацкий Б. Фантастику любим с детства // Стругацкий А., Стругацкий Б. Куда ж нам плыть?: Сб. публицистики. Волгоград, 1991. С. 58 - 59; Стругацкий А., Стругацкий Б. "Собратья по перу, издатели, читатели..." // Там же. С. 60 - 66; Стругацкий А., Стругацкий Б. О положении в литературной фантастике // Там же. С. 71 - 81 и т.д.


169. Описание "маленького мальчика с глубоко посаженными горящими глазами" (Стругацкий А., Стругацкий Б. Понедельник начинается в субботу // Стругацкий А., Стругацкий Б. Собр. соч. М.: Текст, 1992. Т. 4. С. 144 - 145).


170. Ефремов И. Предисловие // Стругацкий А., Стругацкий Б. Хищные вещи века. М., 1965. С. 3 - 7; Ефремов И. Миллиарды граней будущего // Комсомольская правда. 1966. 28 янв.; Ефремов И. Сражение за будущее // Литературная Россия. 1966. 4 фев. ╧ 6 (162);


171. Альтов Г. Курс - на человека // Лит. и жизнь. 1960. 31 авг. С. 3 (для Стругацких главное - машины, для И. Ефремова - люди); Золотавкин В. Фантастика и будущее // Эстетический идеал и проблемы художественного многообразия. М., 1968. С. 317 - 355 (творчество Стругацких противопоставляется творчеству И.А. Ефремова - как принадлежащее к жанру психологической и философской фантастики соответственно. Впрочем, в изображении людей будущего у Стругацких заметна полемика с И. Ефремовым).


172. См., например: Стругацкий А., Стругацкий Б. Кое-что о нуль-литературе // В мире книг. 1987. ╧ 110. С. 52 - 53; Стругацкий А., Стругацкий Б. О положении в литературной фантастике // Стругацкий А., Стругацкий Б. Куда ж нам плыть?: Сб. публицистики. Волгоград, 1991- С. 71 - 8i и т.д.


173. Медведев Ю. Протей // Роман-газета (М.). 1989. ╧ 12. С. 2 - 3. В этом произведении Стругацкие обвинялись в доносе на И.А. Ефремова, результатом чего оказался обыск в его квартире и последующее замалчивание его работ. Подробнее см.: Хаес Л.Б. Скользкий протей // АБС-панорама. 1989. ╧ 2. С. 43 - 46; Измайлов А. [Примечание] // Двести. 1995. Дек. ╧Е (6). С. 38 - 40.


174. Авторитет "учителя" И.А. Ефремова не действовал.


175. Казанцев А. Приглашение к мечте // Фантастика, 1979 год. М., 1979. С. 360 - З64.


176. Жарков В. Тайны марсианских лун // Хрунов Е., Хачатурьянц Л. Здравствуй, Фобос! М., 1988. С. 202 - 213.


177. Бондаренко В. Игра на занижение // Бондаренко В. Позиция. М.: Молодая гвардия, 1989. С. 63 - 87.


178. Петухов Ю. О "гонимых" и "гонителях" // Петухов Ю. Вечная Россия. М., 1990. С. 64 - 94.


179. По принципу "Карфаген должен быть разрушен!".


180. [Аннотация] // Забирко В. Вариант Пата. М., 1991. С. 2.


181. "Тоньше стали работать. Заметно тоньше" (Стругацкий А., Стругацкий Б. Трудно быть богом // Стругацкий А., Стругацкий Б. Собр. соч. М.: Текст, 1992. Т. 3. С. 139).


182. Например: Медведев Ю. Протей // Роман-газета (М.). 1989. ╧ 12.


183. Медведев Ю. Указ. соч. С. 2 - 3.


184. Например: Бережной С. Сколько стоит фэн?: Из записок скептимиста // Андромеда (М.). 1989. ╧ 1. С. 2 - 5; Хаес Л.Б. Скользкий протей // АБС-панорама (Саратов). 1989. ╧ 2. С. 43 - 46; Стегалин А. "Аэлита - 89" // Молодой инженер (Куйбышев). 1989. 12 июня. С. 4.


185. Лемхин М. Не называя имен // Новое русское слово (Нью-Йорк). 1989. 20 февр. С. 4.


186. Открытое письмо директору ВТО МПФ В.И. Пищенко // Информ-сообщение ВС КЛФ. Ростов-на-Дону, 1990. Март. С. 14. [Подп.: Всесоюзный совет клубов любителей фантастики].


187. Стругацкий А., Стругацкий Б. В Совет по фантастике СССР. В Совет по фантастике РСФСР. В Совет КЛФ. В Совет ВТО. Всем клубам любителей фантастики // Вестник Совета КЛФ. Волгоград. 1989. ╧ 1. С. 17 - 19.


188. Бережной С. Сколько стоит фэн?: Из записок скептимиста // Андромеда (М.). 1989. ╧ 1. С. 2 - 5.


189. Неелов Е.М. Образ леса в народной сказке и сказочной фантастике // Жанр и композиция литературного произведения. Петрозаводск, 1983. С. 104 - 120.


190. Стругацкий Б. Вместо предисловия: Фрагменты лекции, прочитанной Б.Н. Стругацким на заседании Ленинградского семинара от 13.04.1987 г. // Измерение Ф (Л.). 1990. ╧ 3. С. 4 - 5.


191. Там же.


192. Казаков В. Кто такие "людены"? // Уральский следопыт (Свердловск). 1991. ╧ 10. С. 55.


193. Филиппов Л. От звезд - к терновому венцу: Чутье на неисправности // Стругацкий А., Стругацкий Б. Собр. соч.: В 11 т. Донецк: Сталкер; СПб: Terra Fantastica издательского дома "Corvus", 2001. Т. 11. С. 636 - 725.


194. Филиппов Л. От звезд - к терновому венцу: Чутье на неисправности // Стругацкий А., Стругацкий Б. Собр. соч.: В 11 т. Донецк: Сталкер; СПб: Terra Fantastica издательского дома "Corvus", 2001. Т. 11. С. 636 - 725.


195. Там же.


196. Северова Н. Художественный мир Стругацких: Факультатив по литературе. Екатеринбург: Изд-во АМБ, 2001. 98 с. 184 экз.


197. Переслегин С. Бесконечность простых решений // Стругацкий А., Стругацкий Б. Парень из преисподней; Беспокойство; Жук в муравейнике; Волны гасят ветер. М.; СПб., 1996. С. 5 -11. (Миры братьев Стругацких).