# В земле обетованной

Владислав Былинский

Ясновидцы - самые опасные личности: их пророческий бред может разрушить мир.

© Владислав Былинский, 2005-2006


В земле обетованной


Замок Реальности гулок и пуст.

Привратники спят, а на троне сидит

Бродяга-изгой без гроша за душой

С флейтой на поясе, с бубном за пазухой.


"Третья глазница — центру. Официально, срочно. Прошу разрешения на аварийную блокировку Ленты. В секции находится эл-че без права допуска".

Дежурный страж встревожен. На экране появляется бородатый худой человек, одетый по-зимнему. В его ладонях гудит рой огненных ос. Его улыбку стирает гримаса боли.

"Ну где вы там?" — дежурному не по себе. "Разрешение, быстрее! — девушка, я вас не знаю, вы новенькая? — тут форс-мажор! Начался разгон, понимаете? Активный фантом внутри контура! Промедлим, упустим — провалимся в прошлое ко всем чертям".

Языки огня лижут пальцы бородача. Это эл-че, бродячая душа. Без памяти, без соображения. Не ведает, что творит.

— Страж, вы позволите? — сказали за спиной. Дежурный едва не свалился со стула. Вскочил — и узнал материализовавшегося. Вытянулся перед ним. Досада взяла: не доверяют? Досады своей он никак не проявил. Почтительно поклонился. Сказал:

— Настырный призрак! Он уже пытался... Он внесистемен. Его явь истлела, его мир в пепле. Он уголёк, выпавший из печи.

— Красиво, правда? — спросил вошедший.

Страж растерянно уставился на экран.

— Красиво, как же. Этот тип умеет зажигать.

Пламя на воздетых к небу руках. Искры катаются в длинных волосах, словно блестящая роса в траве. Фантом будит почивший, заколоченный мир. Тени прошлого падают на стены НТР — Нормально Трансформированной Реальности.

— Ладони будто факела... горят, — неожиданно для себя сказал дежурный.

— Вот и славно. Лучше факела, чем ледышки... В общем, блокировать Ленту мы не станем. Наоборот: развернем её.

— Но... ведь столько энергии, столько средств ушло! — страж не верил ушам своим. — Одни хроностопперы чего стоят... Да и не в этом дело, Толкователь! Он изолянт, его место — в склепах времени. Он непредсказуем. Он такого может натворить, что весь Иллюзион содрогнется!

— Мы управляем тем, что видим и понимаем, — заметил Толкователь. Взмахнул рукавом плаща. Ткань коснулась экрана. — А в данной ситуации и то, и другое отсутствует. Мы не можем управлять нереализованными событиями, мы даже не в состоянии просчитать их последствия. Держим тигра в клетке, из гуманности: не усыплять же его.

Экран замерцал. Настройка поплыла, — решил дежурный, — визит-эффект. Но тут же сообразил: ничего подобного, просто монитор перешел в инверсный режим. Теперь плотное выглядит прозрачным, разреженное — плотным.

Как это ему удалось? Серийный монитор... мановением руки...

— Не переживай, страж, никто не обвинит нас в том, что происходит. Это не наша оплошность, это — время. Свёрнутое время, которому не спится в склепах.


Вселенная была поднята из пыли прапрадедом Ворона. Это событие отражено в их генах — нуклеиновыми нотами, первобытными стихами.

Ворон помнит наизусть соответствующие строфы. Помнить несложно. Понять куда труднее. Родовые заклинания — отшлифованы, устойчивы, неуязвимы. Но это не мешает им оставаться невнятными.

Генетический шёпот о спящих, однажды услышавших музыку, ничего не говорит Ворону. Как и рассказ о говорящем Псе, спутнике Музыканта.

Книга Кричащего Кокона повествует о сотворении иначе — но ещё туманнее:

1. Нож взял, очистил свет, кожура разлетелась, упала где мы видим.

2. Сущее удалил от несущего. Не сущее, оставив несущее, выскользнуло из тел.

3. Назначив имена, внушил им танцевать. Наказав виться, выпустил огонь.

4. Трёххвостой выдрой с шипами на заду всплыла гладкошерстая явь над кругами сна алого. Села явь на глаза людей и кругами сна чёрного стала отныне.

5. Вымостив плотью твердь, укрепил тогда остов. Окрасив кровью высь, указал вход. Отдав жизнь, затеял убивать и воскрешать.

6. И повелел ждать Начала.

7. В Начале будет Крик, и Крик будет в каждом.

Так описывает тёмные дела Творения тёмная Книга Кокона.

Что-то подобное вертится и в голове Ворона, наследника Вселенной — а если быть точным, одного из тысяч или миллионов равноправных наследников: апостеров, услышавших в себе тиканье генетической мины. Его отношение к тем, кто наполнял Кокон откровениями, в то до-судное время было сложным и представляло собой смесь восхищения ("они могут то, что не дано мне"), недоумённого разочарования ("но в чём суть их бессвязных слоганов?") и вспышек враждебности ("глупцы! вы смешиваете жизнь с мертвечиной, не зная, чем ваше слово обернётся").


Лес похож на храм.

Деревья тянутся к мраморному, позеленевшему небосводу. Стволы-колонны прикрывают человека маскировочной сеткой из сосновых лап. В её ячейках блестят сосульки.

Человек идёт к снежным залысинам, разбегающимся во все стороны от Города. Лес из года в год всё дальше вползает в покинутые людьми улицы. Город гибнет — лес набирает силу.

Человек идёт — в который раз! — пытать судьбу. Он надеется, что ему не придётся возвращаться. Живёт он в лесу, в одиночестве. А сюда приходит один раз в лунный цикл. Раз в цикл он позволяет себе надеяться.

В котомке — термос, оружие и спички.

Человек спешит. Дорога не близкая, зимний день недолог. Ходит-качается волной смёрзшаяся трава под ногами, кружится над всем карусель тройной луны. За ним увязался пёс. Эта серая дворняга, должно быть, осталась в живых лишь благодаря чутью и осторожности. Пёс ощущает силу человека. Гены подсказывают: рядом — хозяин. Не горожанин, подло нападающий на всякую живую тварь, не хозяйчик с хуторов, норовящий каждого на цепь посадить, — хозяин леса идёт!

Человек не обращает внимания на пса. Поглядывает на небо: скоро ли наступит вечер? Ходит-качается мёрзлая зыбь под ногами, маятником тикает над кронами тройной циферблат. Большая луна — божий череп; малая луна — бельмо лукавого; ну а третья, подконвойная, она хоть и наша, человечья, да век свой за Занавесом коротает. Отсветила, отмаялась.

Зверья человек не боится, химер — тем более. Припорошенная снегом листва с хрустом пружинит под сапогами. Наверху всё белым-бело. Кроны — купола церквей. Бесстрашно светятся в тускнеющем небе.

Ни души. Тихо. На открытых местах — глубокие сугробы. Не слышно голосов, не видно следов. Ничей взгляд не заставит обернуться.

Лес распался на клинья, вбитые в жилой район. В бывший жилой район бывшего Города. Человек пересекает пустые улицы окраины. Следы за ним наполняются талой водой.

Пёс жмётся к его ногам.


До 2017-го года Хаос не имел материального воплощения и представлял собой паразитный информационный блок Реальности.

Этот первоначальный зародыш Хаоса принято называть Коконом.

В головах ридеров Кокон разворачивался чередой наспех записанных откровений, "следов". Их авторы, "апостеры", часто противоречили друг другу и по-разному освещали одно и то же. След от воеводы Петра из Московии существенно отличался от следа, оставленного купцом Яковом из Ялты. Лексика, факты, понятия — всё иное. В Московии холод, простор, державность, в Ялте море, магнолии, воля. "Разные реалии — разные регалии", - отмечает Яков Ялтинец, прозванный Яснобаем. "Рыжему шик, лысому блеск", - вторит ему имиджмейкер Иван Кудриан из Измаила.

Втрое спиральнее высказался на эту тему магаданский авторитет Али Шамурай, причисленный к апостерам в ходе вторичной хаотизации:

"В недрах отжатых наслоений под ударами остророгих откровений вскипает взвесь позабытого, недобытого, неизбитого; кривая поверхность, по которой вы судите о себе, распрямляется, проводит над узнанным спорадические границы — старых споров гробницы, новых спор грибницы; вы не видите, потому что незримы миры, бегущие ветром по щеке, и умножаются они вспышкой, и питаются не вами, а воздухом вашим; задыхаетесь лишь потому, что не находите, чем дышать. Только тогда я поджигаю время. Вместе с вами и горю. А сгораю — в одиночку. Всегда".

Ясновидец-самоучка Ворон однажды во хмелю понял всё, что высказал Али, — но поутру, едва взглянув на часы, тут же потерял "след".

И вот бывший ясновидец идёт по снежным залысинам, бегущим от леса к Городу. Маршрут состоит из трех этапов: предчувствия, регистрации и марш-броска. Маршрут выверен до метра, но это ничего не гарантирует. Сбой памяти, ледок под снегом, камень, не замеченный впотьмах, — всё, прощай, надежда! Рассинхронизация, попытка не зачтена.

Сейчас ему предстоит регистрация. Удастся ли?.. Лента становится доступной только после телефонного звонка богу. Нужно угадать, отыскать оживший аппарат и добиться соединения с распроклятым Демусом. "Демус, третья глазница, дежурный Голос", — так ему однажды ответили. Это было давно. Почти сразу после того, как он обосновался в лесу. Он тогда тыкался вслепую, пытаясь достучаться до людей.

Тогда он ещё верил: его просто не слышат, нужно достучаться.

А ещё раньше, до Хаоса, он верил в будущее. И не только верил.

Прорицал.

Творил.

Когда-то Ворон был "мозгоправом" — одним из тех, кто за умеренную плату массирует желания клиента, разбивает соляные отложения страхов и вправляет вывихнутые мысли. Как и большинство коллег, "прорицатель" считал себя не шарлатаном, а психотерапевтом. Цеховая этика базировалась на убеждении, что умный клиент и так всё правильно понимает, а с дураком — доходчиво нужно. Дурак на блесну ведётся, и нельзя скупиться на посулы: "ясновидец! целитель каких свет не знал! за два сеанса спасу от сглаза, спама и СПИДа!" Впрочем, Ворон никогда не называл себя целителем — стыдно было. Работал он профильно, по части предсказаний, обещая клиентам необременительные пакости и предостерегая от излишних дерзаний. Обещания сбывались. Предостережения успокаивали. Клиенты приходили вновь. Платили охотнее, просили больше. Рекомендовали удачливого лотерейщика своим знакомым.

Статистика свидетельствовала: "прорицатель" угадывал чаще, чем ошибался.

Никто не знал, какие края видит он, закрыв дверь за последним посетителем. А за дверью маячил изменённый мир. Сотни ответов, озвученных в течение дня, косвенно влияли на будущее. Ожидание предугаданных Вороном событий превращало головы клиентов в контуры, генерирующие новую реальность.

Предсказания расстреливали явь, пробивая бреши в её стенах.

Как показали последующие события, опасения доморощенного ясновидца были небезосновательными. Апостеры породили Кокон; из Кокона вылупился Хаос.

Ворон в этом процессе не участвовал. В его собственных поисках наметилась система, напоминающая эпициклами геоцентрическое мироздание Птолемея и по этой причине прозванная им эгоцентрической. В центре мира находился он сам — а точнее, тот род, от которого вёл происхождение и он, и весь остальной мир. Страшный Суд обошёл Ворона, и ясновидцу показалось, что Суд работал второпях и на глазок, но скоро он понял: он и ему подобные должны ждать другого, закрытого заседания.

Пристрастного.

Беспощадного.

Он подходит к телефонному аппарату, ржавому и мёртвому, криво висящему на прутьях ограды парка. Смахивает снег с этой никому не нужной коробки, берёт трубку. Несколько секунд сосредоточенно глядит на неё, затем прижимает к уху.

Гудок. Ворон набирает номер. Диск не желает возвращаться в исходную позицию, приходится крутить его в обе стороны. Слушает, кивает, осторожно кладёт трубку на рычажок. Смотрит на оборванный кабель, неприличным жестом выказывает непочтение то ли лесу, то ли небесам, и начинает свой путь к Ленте.


Кокон долго прорастал в умах. Чат ГОЛОС (Галактическое общество любителей остросюжетных сновидений) возник в Интернет-пространстве в конце 2013-го года и первоначально казался онлайновой альтернативой обычной авторской фантастике. Каскад образов, калейдоскоп миров, кладбище идей, кротовые норы снов — как только не называли этот проект, спекулирующий на желании обывателя ощутить себя кем-то другим. Побочным эффектом общения в чате явилось прогрессирующее сходство видений у его участников. Чем дальше, тем острее.

Аббревиатура получила новую, чрезвычайно наукообразную расшифровку — "глобальный онтологический логос общечеловеческого сновидения". Идея сходимости частных снов к общей яви вошла в моду, нашла адептов, и уже летом 2014-го в чате тусовались весьма серьёзные люди. Кто-то из них проронил слово "кокон", имея в виду "кодон". Описался, как выяснилось. Но — удачно. И появились апостеры.

Модная тема потихоньку перебралась со страничек желтых изданий на глянец "научпопа и гумофила". Физики писали о глобальном феномене — о возникшем в ноосфере квантовом суперкомпьютере под названием "человечество". Философы реанимировали идею единства материи и сознания — ведь Кокон, не имея собственного материального носителя, всё же существовал, проявлял себя в одинаковых образах и представлениях, синхронно возникавших в головах, и, в конце концов, неведомо как опутал мозги миллионов людей. Политологи насмешничали: знаем мы эти коллективные состояния мысли, сами их строгаем — и берём недорого.

Невосприимчивые и оттого не верящие "в эту чушь" скептики крутили пальцем у виска: совсем народ свихнулся! вот расплата за рекламу, астрологов и колдунов! что посеешь, то и поимеешь; что пожнёшь, то и сожрёшь.

Тем временем неведомые апостеры делали своё чёрное дело — наполняли Кокон содержанием, мысленными инъекциями, которые, разворачиваясь в головах ридеров, трансформировались в подходящие слова и картинки. На подходящем языке. В том объёме, который был понятен ридеру. Разумеется, такой способ передачи информации приводил к таинственной, мистической недосказанности "следов". Их начали записывать, сравнивать, обсуждать, приводить к каноническому виду.

Так родилась Книга Кричащего Кокона.


Ворон отрабатывает маршрут, словно робот, запрограммированный на цель, — не раздумывая, не вникая в то, где он находится, куда идёт. Нет нужды осторожничать, — какие неожиданности возможны в краю мёртвых? Напавшего сзади урода-камикадзе он взмахом руки отправляет в нокаут. Рука человека не коснулась выродка. Быстрый расслабленный взмах пятерней в лицо, наугад, и тварь валится в грязный снег.

Пёс ворчит. "А ты где был, зверёныш? Зачем ты мне, такой нерасторопный?" — думает Ворон. Пёс виновато опускает морду.

Они входят в заселенные кварталы.

Стемнело. Проснулись ночные существа — горожане. Ночью Город вздыхает, вскрикивает, содрогается. Днем он спит. День — тихое время. Время леса.

Человек ускоряет шаг. Марш-бросок, так назвал он этот бег с препятствиями. "Не сворачивать и не отставать от графика", напоминает он себе.

Единственная известная Ворону отмычка — связующая Лента — лежит в близкой, но иной реальности; попасть на неё можно, но сложно, очень сложно. Когда два мира смыкаются, бездна между ними сужается до дистанции одного мысленного прыжка. Но прыгать придётся наугад, во тьму.

Прыгать придётся. Любое отступление от маршрута снова отбросит Ленту на цикл в будущее. До повтора фаз, до следующей тройной луны.

Маршрут — как просека: две чёрные стены, две межи разрешённого, за ними топь и бурелом. Не сбейся с пути, поглядывай по сторонам. Иди и надейся: на этот раз — дойдёшь!

Пёс предостерегающе рычит в сторону распахнутой двери подъезда. Человек замирает. Он здесь всякого навидался. В его руке возникает штуковина, похожая на десантный автомат. Два гулких выстрела — из подъезда кувырком вылетает наружу бородатый, мохнатый горожанин. "За что?" — орут из окна. Ворон очередью вдребезги разносит окна: дым, пламя, вопли. "Я их вижу, они меня нет", шепчет он псу; пёс поскуливает в ответ.

"Не скули, я их спасаю", поясняет Ворон. "Я их спасаю от превращения: все они скоро превратятся в зверей".

Позади остались крики, беспорядочная стрельба из тёмных окон по выползшим из подвала стервятникам, возня теней над упавшим бородачом. Человек не оглядывается на моллюска, пожирающего свежатинку. Горжане беспечны. Ешь их кто хочет.

Площадь Согласия освещена кострами. У костров сидят бомжи — те, кто так и не решился укрыться за стенами от химер и лесных чудовищ. Бомжей остаётся всё меньше, они беззащитны перед зверьём и болезнями, но сопротивляются как могут: оружием и любовью. Эффективность этих средств примерно одинакова.

Ворон, не приближаясь к костру, вынимает из котомки связку взрывпакетов, бросает их в снег — не отсыреют, они непромокаемые — и кладёт наверх коробок спичек. Кивает бомжам: ваше! Уходит.

"Родичи, чёрт возьми", зло думает он. "Тоже от людей произошли".

Пёс, грустно тявкнув ему вслед, потрусил к огню. Дворняга издали почуяла приближение чужой жизни, расселившейся на подступах к Ленте. Дворняга решила не рисковать. "Возвращайся, Хозяин, я буду ждать тут", — так перевёл Ворон это жалобное тявканье.

"Не дождёшься!" — мысленно отвечает он. Отвечает — но вряд ли верит в это.

К безнадежности привыкаешь постепенно. Как к старости.

К смирению готовишься долгие годы. Как к смерти.

Он уходит — но вдруг, наплевав на маршрут и график, возвращается к костру. Свистит. Пёс пристально смотрит на него. "Не теряйся. Ты мне нужен, разумный", — мысленно сообщает человек. В глазах дворняги — отблеск костра.

Остаток пути Ворон преодолел одним махом.

Вот он, дом Ленты. Пёс поскуливает. Ему страшно.

Человек останавливается.

В ту же секунду в сгустившейся темноте вспыхивает фонарь.


В 2017-м году Книгу Кокона читали во всём мире.

Читали, хохотали, потешались.

Затем видели во сне некие новые варианты Реальности, чаще всего — чудесные.

Перечитывали Книгу. Просматривали сны. Прекращали обмениваться колкими репликами на форумах "народ против хаоса". Начинали общаться в блогах с теми, в ком подозревали апостеров. Те как бы и не особо скрывались, засвечивая свои никнеймы: "ЖЖ — жужжащие жуки, а я — Божий Гнус"; "Пьер Немота, эстет и бомбист, ответит матом на все ваши вопросы"; "Доктор Лу ушёл в дозор и вряд ли вернётся". Вчерашний вздор, тёмный и нелепый, обрастал смыслами, как сыр плесенью. Люди становились ридерами.

Вскоре на почве недосказанности взошли джунгли книгословских диссертаций и коконоведческих спекуляций. Не счесть сломанных копий, торчащих из недр семисловья Бати Лептуна "Обратным ходом в оборону нисходит оборотень хомо". Не сосчитать крыш, слетевших от ураганного выкрика Старца: "Слом, заглянувший в меня! стрём не погасит огня!" А высказывание Киберджазистки "Брат, сестру любящий пуще матери, отцу не сын, сестре татарин", по утверждению книгословов, содержало исчерпывающее пояснение первородного греха и связанных с ним фобий западной цивилизации. Подобные поливалентные формулы, легко утвердившись в лексике вторичных глашатаев истины, от журналистов до священников, распространились и в обиходе. Массовая мода на непонятные фразы вовсе не означала согласия с ними — да и можно ли говорить о согласии с узором калейдоскопа? Словесный шум содержал все видения сразу, все сны в одном ролике; каждый вытаскивал из винегрета любимый овощ, не интересуясь прочими ингредиентами. Зачем? Ведь изучать Книгу в полном объёме — мартышкин труд. Стихийное происхождение и трудности перевода с мысленного языка на общеупотребительную слововязь сделали её неудобочитаемой, скользкой в слоге и тёмной в сути. Даже очевидная в содержании сентенция некоего Правдуйоба "Грызёт голод, пока молод; станешь сыт — забудешь стыд", оказывается, допускала два десятка трактовок. Ворону казалось, что смысл её ясен: он был дилетантом и понимал всё так, как в голову улеглось. А если не понимал, просто лез за разъяснениями в самый конец. Книгословы дополнили том справочно-просветительским разделом.

Книга Кричащего Кокона посвятила грядущему Хаосу всего одну фразу: "Он выстроит себя на грязи из грязи — и будет ждать людей".


Фонарь вспыхивал и гас, освещал фасад и площадку у подъезда. Очищенная от снега площадка мерзко блестела — мокрый кафель вокзального сортира. В частой смене света и тьмы ощущалась заданность: ритм, рука на ключе. Миг — и всё тонет во мраке. Ещё миг — всё вновь залито светом. Ветер налетал, бормотал бессвязные фразы, притягивающие внимание того, кто выглядывает из-за горизонта. Горячечные всхлипы, группы вспышек, злых и ослепляющих, — зов, вой вожака, блеск его глаз...

Самое главное в надежде — предчувствие.

Предчувствие должно быть ярким и жгучим. Повелительным. Таким, как сегодня. Или как в тот рыжий вечер десять циклов назад, когда он видел солнце и держал огонь в ладонях. Держал, да недолго. Светлеющее небо, рассветный ветер, охапка желтых листьев влетает в распахнувшуюся дверь... тогда была осень.

На рассвете великан задул свечи. Огонь бабочкой кружился в руках.

Держал, да не удержал? Извини, твои проблемы.

Нужно проскочить, и лучше бы — на свет... Ворон метнулся к подъезду. Площадка пропустила его: не захотела или не успела выметнуть навстречу щупальца и жвала. Пёс дрожал и путался под ногами.

Они вошли внутрь, и морзянка фонаря участилась. Свет высекал предметы из твёрдой искрящей тьмы. Каждый раз чуть-чуть другие, новые. Вспышка, перемена реальности — и безлунная топь во всё окно. Вой, гул вдали. "Это поезд", шепчет Ворон. "Мчится поезд мимо леса, и стена бежит сплошная, и мигают переезды, открываются луга..." Бежит стена, летят у самых окон ветви; перестук колес мечется эхом в дрожащих осинках. Вдруг, волной вдаль — луг; над лугом — розовое, бездонное, солнцем опаленное...

Вой приближался. Оборотни, сказал себе Ворон. Они всегда селятся в подобных местечках. В одной реальности это человек, а в другой, соседней — зверь. Наблюдатель видит смесь этих представлений... Всего лишь голодные оборотни у электропровода. Шалят, но боятся. Забудь.

Он потрепал пса за холку. "Дрожишь? Спокойнее, серый. Ты тоже попадёшь в рай".

Всё, маршрут пройден.

Радуйся!

Время от времени фонарь, балансируя на ветру, лил свет дольше обычного, и тогда всё сразу успокаивалось, и не было необходимости вслушиваться; ветер по-прежнему бил сквозь оконные щели, наполнял комнату морозным дымом, но щупальца сквозняка-страха растворялись в жёлтом электрическом жаре, и невидимка, переставляющий мебель в комнате, замирал за спиной Ворона, и шаги звучали уже не так вкрадчиво, и не рядом, а в центре помещения, в пустоте, в лучах фонаря; мысли, размораживаясь, становились спокойными и ясными. В самом деле, невозможно увидеть бестелесного, можно лишь услышать, почуять.

— Приходи, — тихонько просит Ворон, — я жду. Я вытащил батарейки из разрядника и спрятал спички; даже фонарика, даже кресала у меня нет. Я совсем без огня. Всё, что произойдет, произойдет по твоей воле.

Тёмное окно застыло в задумчивости: во что превратить мрак при следующей вспышке? Какие пространства открыть?

— Я ждал этой ночи сильнее, чем отверженный — смерти. Приходи! — заклинает он.

Тьма. Голоса, похожие на шорох. Гул, ночной гул.

Свет. Но всего на миг, затем — дробь и чересполосица, до ряби в глазах.

Тени за стеклом. Струйки снега на подоконнике.

Тьма. Лай. Долго. Вдалеке — шум машин.

Свет. Что-то вычленилось из запустения. Ворон замечает при вспышках: вся эта дрянь — сор, осколки стекла, бумажки — улетучилась, будто её и не было. Теплее вроде бы стало, нет больше запаха гнили. А ещё... вот: стены — ровные, крепкие. Ни трещин, ни пятен.

Красота! Исходный мир восстанавливается. Он неуничтожим.

Первая искра родилась прямо на стекле, затрепетала в такт порывам ветра и миганию фонаря, мелькнула красным росчерком — и всё, нет её. Снова тьма до высот. Но тут же, следом, — целый сноп разноцветных блесток, мотыльков огня. В редких вспышках фонаря — на миг, сквозь ресницы — можно увидеть, как трепещут крылья, как истончаются тельца, превращаясь в угли и пепел, в пепел и золу.


Завершение строительства Хаоса знаменовалось Страшным Судом 2021-го года. Почти каждый из семи миллиардов живущих получил приглашение в рай. Приглашение ничуть не напоминало повестку. Оно представляло собой эфирное послание высокотехнологичной гуманоидной расы, в котором говорилось о временном замораживании проекта "земная цивилизация" и предлагалось присоединиться на выбор к другим, действующим проектам.

К посланию прилагался кодированный высокочастотный импульс, высвобождающий на 24 часа некую особую форму энергии, так называемую "латентную портабельность" — иными словами, сверхъестественную способность к мгновенному перемещению в пространстве. Эту энергию разрешалось использовать для переноса в один из миров, указанных в приглашении.

Портабельность позволяла осуществить мечту, выбранную из перечня.

Таким образом, каждый человек обрёл билет в страну своих грёз. 98 процентов населения Земли в течение суток растворилось в звёздной пыли, упорхнув в лучший мир. Который, разумеется, у каждого свой.

Ворон остался. Благой вести он не получил.


Инверсный режим породил на экране призраков.

Шестигранник ожил. В толще воздуха, словно насекомые в смоле, завязли невидимые и поэтому отчётливо проявленные инверсией существа. Люди. Фантомы. Или что-то среднее. Ещё живые, но обреченные стать начинкой янтаря.

Фантомы — их было множество — следили за человеком извне, который обращал их жизни в пламя. Вне всякого сомнения, человек этот прекрасно понимал, что делает. Он знал, как начать цепную реакцию овеществления. И он ощущал, что за ним следят. Повернувшись к хорошо замаскированной камере (теперь он казался призраком, тенью), изгой закричал:

— Вы! Бесстрастные! Всевидящие! А если наоборот? Не мы в слепоте, — вы! Не мы повязаны тьмой — нет, это вы, с билетиками в руках, глядящие из удобных лож на клоунаду, это вы отсечены от людей! Ведь мы для вас шуты!

Голос его был слаб, слова — черны. Падший, — напомнил себе дежурный, — незачем его слушать. Какой с падшего спрос?

— Вы давно забыли смысл вашего владычества; в вашем представлении, в тусклом представлении иллюзионистов, причина всего и смысл всему — вы сами! Жалкие боги, забывшие о людях, — вы дряхлы, и время сильнее ваших дел, сильнее вас, сильнее ваших надзирателей...

А магистр внимательно и задумчиво глядел на экран, кивал и даже, казалось, хотел ответить изгою. Что, конечно, было бы непростительным нарушением правил.

— Миф нашел героя... — пробормотал Толкователь. — Страж, у тебя какой ранг?

— Оператор судьбы! — не без гордости сообщил дежурный.

— Хорошо. Значит, справишься. Предстоит работа. Видишь этого четвероногого рядом с изгоем? Вымани пса на Ленту. А затем удерживай в Демусе, пока я не проснусь.

— Но... Зачем? Я не понимаю...

— Потерпи. Позже объясню!


Я не хотел обвинять стражей в грубом вмешательстве в земные дела. В мои дела. Не хотел — но не сдержался.

Более вероятно другое: сиятельность верховной воли; угодливость случая перед ней. Была ли в том злонамеренность? Сомневаюсь.

Я давно прекратил писать Реальность. Заказчик не получит завершения. Искатели путей-дорожек и без меня найдут ямы и шишки по душе.

Какое мне дело до тех, кто вечно жаждет жизни? Это мой мир, моя память. Как хочу, так и верчу. Искать? А нужно ли? Уподобляться бестолковому Сизифу? Относиться всерьез к предначертанной глыбе?

Всерьез — глупо и бесперспективно.

Молчание — язык мудрости. Петь можно и в клетке, но летать... Спи, неподсудный! Твои стражники добра тебе желают. Плетью обуха не перешибёшь.

...Сновидение обходило пристани. Ладья спешила к другим берегам.

— Просыпайся, Ворон! Не слушай сирен! — кричало небо.


Изгой смотрит на горящих жучков, падающих на пол, расползающихся от его ног; эти живут дольше бабочек, жар их — долгий, экономный.

Он упирается руками в стену. Крепко упирается, всерьез. Толчком ломает её и чудом удерживается на ногах. Взвихрился сноп искр — и уже не нужно молить, не нужно торопить Невидимку: пламя — живёт! Оно кружится повсюду, прогоняет тени...

"Получилось! Прорвёмся, Серый!"

Ответ возник прямо в его голове.

"Мне не нравится, когда ты называешь меня Серым. Зови меня Чутким".

Ворон взглянул на дворнягу.

— Чуткий?

Пёс кивнул.

"Ты умеешь разговаривать?"

"Да. Это Демус, Ворон. Тут ходит бог. Я его слышу".

"А я почему-то слышу только тебя".

"Всё верно. Человек не должен подключаться к богам напрямую. Я — посредник".


Ворон не верил в свой предсказательный дар — верили другие.

Клиенты были уверены: ясновидец не врёт. А предсказатель думал, что вопросы важнее ответов, и давал ответы наобум.

Однажды он понял: кто бы ни приходил к нему, о чём бы ни спрашивал, из-за плеча посетителя всегда выглядывает заказчик.

Создавая по подсказкам заказчика — неведомого, тайного — перемены в мире, в том реальном мире, который через несколько лет безжалостно растопчет история, Ворон всё отчётливее ощущал своё растущее безумие. Шизофрения — профессиональное заболевание ясновидцев. Ум раздваивался, миры истинный и воображаемый смешивались, в окнах всё чаще появлялись чужие улицы.

Он стерёг свою болезнь, не давая ей просочиться за порог. Знал: для него главное — репутация. Создатель, по определению, всеведущ и всесилен, а по субботам ещё и всеблаг. Он знает, что делает.

Будущее есть, пока к нему стремятся.

Создатель крут, пока к нему записываются на приём.

Неверующие — убийцы богов.

Иногда даже в большей степени, чем верующие.


Проснувшись, Толкователь зевнул и потянулся. Он был невозмутим и даже весел.

— Я поступил не по правилам — и не жалею о том. Мы ошиблись, страж. Хаос не являлся естественным итогом их развития. Кто-то форсировал его наступление.

— Кто? И как?

— Кто-то заинтересованный в этом... В мире Ворона было слишком много слов — слова лгали, отравляя будущее, которое только рождалось, о котором мечтали многие поколения. Вместо этого люди получили Хаос обещаний и вранья. Взгляни на экран: они растворились в собственных иллюзиях. Слова вместо дел!

— Те же люди жили в других, сбывшихся альтернативках. Я следил за ними, знаю, — они реально существуют в нашем прошлом, а также в прошлом других ветвей!

— А также гниют в склепах времени, потому что кое-где им наобещали царствие небесное, задарма и на любой вкус.

— Значит, это был ошибочный путь? Тупик, неудачный эксперимент?

— Как бы не так! Кокон тёмных бредней, опутавший человечество, неувязки в событиях, дыры в Реальности и последующий фарс под названием "Страшный Суд", — ничего себе эксперимент! Вчувствуйся: ведь это лживо, как оплаченная реклама. Похоже, тут не игра случая, а продуманный сценарий... Я не зря нарушил правила, общаясь с изгоем, с Вороном, — теперь я знаю, почему с ними так поступили. То новое свойство, которого не было в других вариантах развития, могло сделать людей всесильными. Я имею в виду едва рожденное умение — умение ясно предвидеть последствия своих поступков. Только его отсутствие мешало им подняться до демиургов. Этот дар был выкорчеван на корню.

— Но кто способен перечеркнуть историю?

— Поверь, страж: не только магистры ткут время. Есть силы, стоящие над нами. Мы должны помнить: есть древние силы — безличные, могущественные.

— Это я знаю, — ляпнул зачем-то оператор судьбы.

"Я знаю! Я уже так много знаю!" Рефлекс подготовишек. Сбой ритма посреди серьезного разговора. И с кем? С магистром Вневременья! С самым настоящим, а не дослужившимся до верховных чинов благодаря векам мелких свершений. Масть его ощущалось сразу: как он плащом-то по экрану...

Оба взглянули на экран. Пламя исчезло. Изгой держал в руках прозрачную птицу. Он не то морщился, не то улыбался.

— Зачем нам этот факельщик?

— Он маг, как и мы с тобой. Он умеет обращаться с огнем.

— Несущий огонь? Но я помню миф. Его герой родом из вечности. А кто перед нами? Эл-че! Лишний человек. Ликвидированный человек!

— Ты слишком прав, страж. Слишком... Да, звезды — всего лишь точки в небе; люди — просто актеры; боги — авторы ныне забытых бестселлеров... Тебе нужно избавляться от избыточной правоты. Эл-че не лишний — латентный человек. Скрытый в чужой личине, закованный в цепи предписаний. Такова плата за несогласие с судьбой.

Герою дали роль шута. Герой не может быть шутом — но приходится. Сценарий вынуждает. Он терпит, подчиняется... Однажды наступает момент, когда действие требует от него не шутовства, а поступка. И тогда он ломает роль. Становится героем в чужой пьесе.

Я не стану ему мешать.

Я намерен обжаловать приговор Страшного Суда. Ворон будет свидетелем.


Не обижайся, сказал ему пёс. Не жди справедливости от небожителей. Они такие же люди, просто намного старше и немного умнее вас. И они тоже разные — очень разные.

Стражи времён — всего лишь психиатры Вселенной. Следят за порядком в мыслях. Взращивают новые, окультуренные сорта эпох и воззрений. Они не терпят догадок, не одобряют исповедей. Догадка тихим бесом реализует себя в подлунном мире. Исповедь переиначивает жизнь. Маршрут движения меняется, кондуктор спрыгивает вслед за водителем на рельсы. Состав ведут восставшие пассажиры...

Стражи времён — тюремщики Хаоса.

Толкователь — вот кто тебе действительно нужен. Не исполнитель — судья.

Но нужен ли тебе судья?


Волк-оборотень с опаской заглянул в подъезд. Поднялся по ступенькам. Мордой приоткрыл дверь. Втиснулся в шестигранную комнату. В нос шибанул острый запах сгоревших жизней. В ушах звенели голоса невидимок. Ждущие звали его.

Волк задумался. Ещё раз поверить тем, кто обещает будущее? Они так часто обманывали... Волк тоскливо завыл.

Человек не обернулся. Оборачиваться — шея развинтится. Тут на каждом углу воющие. Край оборотней и выродков.

Это твой край, прорицатель долбанный, сказал он себе. Это ты его сделал таким.

"Вместе с вами горю..." Ты "в этом процессе не участвовал?" — в том-то и дело! пеняй на себя!

Теперь Ворон знал, почему судьба бережёт его. Изгою нет места в раю мертвецов. Изгой вне смерти.

Отныне он факельщик. Технический персонал Эдема... обидно!.. — зато не надо беспокоиться о выживании. Он — неуязвим. Неподсуден, как сам Хаос.

Ворон шёл и думал о том, как по весне вырежет свирель, чтобы играть на ней всюду, для всех, для горожан и бомжей, для зверей и химер, для оборотней и ждущих.

Мечты его будут просты и обязательно осуществятся.

— Жил-был стон. Жил он в каждом. Сложившись в Крик, стал таким громким, что мир обвалился. Пришла тишина — мертвая, ледяная. А однажды...

Весенним вечером спящие услышали музыку. Музыка проникла в них, и они вспомнили, что в яви существует не только стон. Они вернулись. Построили дома, родили детей... Как тебе эта сказулька, Чуткий?

Пёс деликатно зевнул и задрал лапу на куст можжевельника.