# Кукловод

Владимир Фильчаков

A neurospast is in my head

Владимир Фильчаков


Кукловод


- Знаешь, - сказала Анжела, - мне надо с тобой серьезно поговорить.

"Не по тексту" - подумал я с тревогой, искоса взглянув на Светлану.

- Поговорить? - беспечно отозвался Альберт и легко рассмеялся. - Ну, поговори.

- Пожалуйста, - Анжела притопнула ножкой, - отнесись к разговору без смеха.

"Импровизация? - я незаметно вздохнул. - Ну-ну".

- Да я серьезен как никогда, - Альберт отставил ногу и шутовски повел рукой. - Говори, о женщина!

- Я ухожу от тебя, - Анжела отвернулась и немного ссутулилась.

- Вот как? - Альберт выпрямился, посмотрел на подругу немного свысока. - Уходишь? К кому?

- Почему сразу "к кому"? Ни к кому. Ухожу, и все. Так не бывает?

- Ну почему же, - Альберт насмешливо поклонился. - Сплошь и рядом. Более того, я не побоюсь этого слова, так бывает в большинстве случаев.

Анжела тяжело вздохнула.

- Ах, оставь этот тон! Все слишком серьезно. Я устала. Просто устала. От бесконечных переездов, от гостиничных номеров с обшарпанной мебелью, за которые дерут три шкуры, как за полулюксы, от бесконечных спектаклей...

- От меня, - глухо добавил Альберт.

Он отошел в дальний угол сцены, скрестил руки на груди и опустил голову. "Что делается! - подумал я весело. - Импровизируем, да как! В зрительном зале тишина. Прислушиваются, боятся проронить слово.

- Пойми меня правильно! - в отчаянии крикнула Анжела. - Я устала не от тебя, а от такой жизни...

- Тебе плохо со мной? - тихо проговорил Альберт.

Анжела опустила руки и сделалась похожей на стоящую в углу первоклассницу.

- Мне очень хорошо с тобой, - ответила она совершенно безнадежным тоном. - Если ты постель имеешь в виду. Но жизнь состоит не только из постели!

- Это Антон! - крикнул Альберт. - Это он, я видел, как ты на него смотрела!

- Антон? - Анжела захлопала ресницами. - Какой... Ах, этот! Перестань. Сдался мне твой Антон.

- Не мой, - Альберт с достоинством покачал головой. - А твой.

- Перестань, - тихо повторила Анжела. - У тебя нет никакого повода для ревности, и ты это прекрасно понимаешь. Антона нет, это миф. А есть я и ты. И мы должны расстаться.

- Должны? - Альберт развел руками. - Кому?

- Мне, если хочешь.

Анжела устало опустилась на стул.

- Посмотри мне в глаза, - дрожащим голосом сказал Альберт. - Я хочу видеть твои глаза.

- Ах, какой же ты! - Анжела вскочила, постояла минуту, тяжело дыша и сжимая кулачки, и выбежала со сцены.

Альберт с достоинством поклонился. Зрители в темном зале зааплодировали. Я тоже поклонился, глядя вправо, туда, куда ушли Светлана с Анжелой, но они не вышли на последний поклон. Действительно, устала. Я слегка улыбнулся, помахал зрителям, заставил Альберта еще раз глубоко поклониться, что тот выполнил с необыкновенным изяществом, и медленно ушел за кулисы. Там я подхватил куклу подмышку и направился в гримерку.

Светлана сидела на стуле и выглядела совершенно измотанной. Я подошел, поцеловал ее в висок, положил Альберта на диванчик, рядом с Анжелой, и сказал:

- Все прекрасно, дорогая, но в следующий раз, когда захочешь импровизировать, хотя бы как-то намекни мне, чтобы я был готов.

- Я не импровизировала, - голос у Светланы был бесконечно усталый и чужой.

- Но этого текста нет в нашей пьесе...

- Как ты не поймешь! - Светлана потянулась к сигаретной пачке, лежащей на столике, чиркнула зажигалкой, и так глубоко затянулась, что при выдохе дым изо рта пошел не сразу. - Я говорила не с Альбертом. Я говорила с тобой.

Я придвинул стул, сел, обнял ее за плечи.

- Милая моя девочка, ты действительно устала. Тебе надо отдохнуть. А давай прервем турне, и махнем куда-нибудь...

Светлана вскочила, посмотрела безнадежно.

- Зачем ты это говоришь? Зачем? Сколько раз ты это повторял? А стоит мне согласиться, понадеяться, как все проходит само собой. Я успокаиваюсь, мы работаем дальше, ты забываешь об обещании...

- Но, дорогая, ты же прекрасно понимаешь, что мы не можем вот так взять и все бросить. У нас залы арендованы в разных городах, афиши расклеены, люди билеты купили...

- Я понимаю, - Светлана нервно затушила сигарету в пепельнице. - Я все понимаю. Но ты-то зачем все время обещаешь: бросим, махнем? В общем так. Я ухожу. Извини.

- Вот как...

До меня наконец дошел смысл происходящего, и словно ударило током - не больно, но очень неприятно. Я потряс кистями, помял лицо, к которому прилила кровь, прокашлялся.

- Бросаешь?

- Только не надо драматизировать! - Светлана закурила вторую сигарету.

- И что, - я старался казаться спокойным. - Правда нет никакого Птибурдукова?

- Какого Птибурдукова? А! Антон, Птибурдуков. Да нет никого, поверь. Понимаю, тебе трудно поверить, так вовсе не бывает сплошь и рядом, как ты врал на сцене, но поверь, заклинаю! Просто ухожу. Уеду подальше.

Светлана посмотрела на меня долгим взглядом, в котором пульсировало отчаяние.

- А как же я? Да что я, как же спектакли?

- Ты первоклассный невроспаст, справишься. Женским голосом поговоришь за меня.

- Спасибо на добром слове! - я раздражился не на шутку. - Ты меня бросаешь, и успокаиваешь тем, что я прекрасный невроспаст. А черт с ними, спектаклями. Давай, я брошу все...

Меня остановил взгляд Светланы, в котором я прочел: "Ничего ты не бросишь, для тебя обязательства перед чужими людьми важнее жены и семьи"... И я бессильно опустил руки.

Из-за занавески Светлана достала большой чемодан, и я поразился - значит, это не сиюминутный порыв, и она давно все решила. Решила уйти именно из театра, а не из гостиницы, даже велела принести чемодан сюда, а я был настолько слеп, что не заметил этого. Бросив на меня взгляд, полный жалости, она вышла. Я сидел, свесив руки, с совершенно пустой головой. Немного погодя в голове появились какие-то совершенно ненужные мысли о том, что надо идти в гостиницу и выспаться. Взгляд упал на диванчик, где лежали куклы. Анжела лежала на спине, сложив руки на животе, а Альберт - рядом, лицом вниз, и одна рука его обнимала подругу. Меня покоробила эта поза - он не должен ее обнимать! Я встал, и убрал Альберта на стул. Получилось, что они смотрели друг на друга. Это тоже не понравилось мне, и я повернул стул с Альбертом. Мне вдруг захотелось схватить Анжелу, грубо, за ногу, и вышвырнуть вон из гримерки, но я удержался, хоть и с большим трудом.

- Что, дети мои, - сказал я с горечью, разглядывая то лицо Анжелы, то затылок Альберта. - Осиротели? Да-да, нас с вами бросили. Ее, видите ли, не устраивает наш образ жизни. Мы живем на колесах, в разъездах, а ей нужна спокойная жизнь, чтобы каждый день - одно и то же, пресно, скучно, но так приятно... Это она думает, что приятно. А в чем приятность, спрошу я вас? Чем она собирается жить? Устроится на службу? Но с ее образованием можно работать только в театре, где-нибудь за кулисами. Ну да, ну да! Вы скажете в голос, что она прекрасная актриса, и вполне найдет себе место в труппе. Это уж как повезет! И потом - она не станет служить в театре! Это ведь тоже гастроли, переезды, гостиницы с обшарпанной мебелью...

Меня вдруг словно ударили по голове изнутри - я вдруг подумал, что мужчин, которых любят, не бросают вот так. Значит, она не любит меня? Как же так? Столько лет вместе, она же говорила, что любит. Говорила, говорила! И не раз. Ей было хорошо со мной! Или она все разыгрывала?

- Но для чего? - продолжал я вслух. - Неужто для того, чтобы мне казалось, что я такой хороший любовник? Чтобы потешить мое мужское самолюбие?

Я задохнулся от этой мысли. Из глубины подсознания в меня вселялось кровавое чудовище, - гнев. Сейчас я начну крушить все вокруг, поломаю мебель и кукол, на изготовление которых ушло столько времени и кропотливого труда...

Я встретился взглядом с Анжелой, и мне показалось, что она улыбается. Это остановило меня. Гнев рухнул туда, откуда вылез.

- Ты улыбаешься, - сказал я, дрожа всем телом. - Почему, хотел бы я знать? Что хорошего ты находишь в этой ситуации?

- Нисколько я не улыбаюсь, - ответил я за Анжелу, стараясь говорить женским голосом. - Просто мне хотелось тебя успокоить, и это получилось. Ведь так?

Я промолчал. Достал сигарету из забытой Светланой пачки, повертел в пальцах, понюхал, сломал и бросил в пепельницу.

Надо идти. Она не бросила меня. Она вернется. Так не может быть, не должно быть! Она вернется. Это все спектакль, разыгранный для меня. Она ждет в гостинице, чтобы устало улыбнуться, сказать, что пошутила, что наша жизнь ей нравится, что, раз уж я не могу все бросить и уехать подальше от гастролей, спектаклей, гостиниц и неустроенного быта, то она подчинится, но это последнее предупреждение... И так далее. И все встанет на свои места. Завтра утром мы сядем в поезд, и поедем в соседний город, где нас ждет очередной номер с обшарпанной мебелью, неприветливая горничная, молчаливый охранник в вестибюле, который будет каждый раз проверять у нас гостевые карты, несмотря на то, что прекрасно запомнил наши лица, ресторан, где по вечерам бухает разудалая бессмысленная музыка, и тесная гримерка в провинциальном театре, где места хватает только нашим куклам...

Я уделял ей мало внимания, вот что. Когда я дарил ей цветы? Восьмого марта. О, это было так давно, ведь теперь ноябрь. Это непозволительно! Когда я говорил ей, что люблю? Что она очень красива? Не помню. Так нельзя, нельзя!

Но... Что, если это правда? Если она и впрямь ушла? А афиши-то, афиши? Светлана и Андрей Ростальские. Где Светлана? Директор очередного театра так и спросит в первую очередь. И переделать афиши никак не успеют! Мне придется говорить женским голосом за Анжелу. Смешно, честное слово... И потом, зритель ведь идет на Светлану и Андрея. А тут - один Андрей. Грустно это, господа. Придется работать с двумя куклами сразу, а в сценах, где у нас было четыре куклы... Мне нужен помощник! Я не справлюсь один! Или придется переписывать пьесы. Черт! Ах, как не вовремя! Ну не могла подождать две-три недели...

Меня разобрала злость. Я бережно положил Альберта в чемодан, накрыл его холстиной, и сверху бросил Анжелу. Мне не хотелось, чтоб они соприкасались.

Куклы у нас... у меня... особенные. Это не обычные марионетки с четырьмя ниточками, это сложные механизмы с такими же степенями свободы, как у человека. У них есть мимика, которой можно управлять особой ниточкой - кукла может улыбаться, огорчаться, грустить, гневаться, бояться, саркастически щуриться. Над каждой куклой я работал по полгода, просиживая до утра, недосыпал и недоедал, и... недолюбил. Выходит - виноват я? А кто ж еще! Я, я, моя вина.

Я отдал распоряжение отправить кукол в гостиницу, и внезапно испугался, что их у меня украдут. Это будет катастрофа! То, что ушла Светлана - не катастрофа, а вот если умыкнут кукол, тут-то мне и конец. Я отменил распоряжение, и сам взялся за ручку чемодана. Тяжелый.

Мне вызвали такси, и я кое-как дотащил чемодан до машины. Ну вот. Паранойя. Не хватало только страха перед ворами. Это все Светка, черт бы ее побрал! Нашла время. А пускай катится. Туда ей и дорога. У меня есть все - известность, поклонники... поклонницы. Да, у меня есть поклонницы! Среди них полно красивых девчонок, и я в два счета обзаведусь новой женой... Женой - да. Но помощницей - нет. Ее придется учить несколько лет. И потом - не каждому дано. Нужна особая гибкость рук, определенная ловкость. И актерский талант, в конце концов. Эх, придется переписывать пьесы...

Я ехал по осеннему городу, мимо проплывали дома, магазины, забрызганные шаловливым дождем. Блестела в свете фар дорога, наезжали и отваливались назад яркие витрины, сутулые прохожие. Машина попала в пробку, и я увидел за стеклом совершенно безнадежное лицо соседнего водителя. Он курил и стряхивал пепел в форточку, потом бросил окурок и зло вцепился в рулевое колесо. С другой стороны бухала музыка, сидели какие-то молодые люди, и их автомобиль напоминал ресторан, именно в тот момент, когда посетители уже напились, и официанты начинают этим беззастенчиво пользоваться. В зеркало заднего вида я видел равнодушные глаза моего водителя - он привык к пробкам в это время дня, когда все стремятся поскорее попасть домой, а ему еще работать и работать.

Наконец мы выехали на свободную дорогу, таксист вдавил педаль в пол, и машина понеслась вперед.

Я не позволил швейцару дотронуться до чемодана, швейцар остался стоять совершенно ошеломленный, и только блестящая выучка не позволила ему покрутить пальцем у виска. Весь в поту, злой на Светлану, на себя, за что-то на швейцара, я поднялся к себе в номер, бросил чемодан у порога, упал в кресло и закрыл лицо руками. Так я просидел довольно долго, переваривая мысленную кашу в голове, которая становилась все беспорядочнее. Потом я встал, разделся, и, задевая углы и спотыкаясь о стулья, побрел в ванную, где бездумно принял душ, не замечая, что включил слишком горячую воду.


В Н-ске меня встречал Гедеон. Еще из окна вагона я увидел его, маленького, толстого, лысого, как всегда что-то жующего, на этот раз, кажется, чипсы. Рядом в ожидании стоял массивный носильщик с тусклой бляхой на груди. Гедеон заметил меня, страшно оживился, замахал руками, рассыпая чипсы из пакета, побежал за вагоном. Смешной человечек, местами даже чем-то неприятный, но изумительно честный. Я могу полностью полагаться на него. Он наш... Мой директор. Продюсер. Или импресарио, кому как больше нравится.

- Андрон! - кричал он, подпрыгивая, пока проводник поднимал подножку и протирал поручни. - Поезд опоздал на пятнадцать минут. Я перенервничал совсем! Но так же нельзя!

Он теребил проводника за лацкан кителя, заглядывал ему в глаза, словно требуя, чтобы тот оправдался за опоздание поезда.

- А где же Светочка, где моя дорогая девочка? Куда ты дел ее, Андрон? - Гедеон всплескивал руками и делал губы трубочкой. - Совсем несправедливо, что такая женщина досталась тебе, дурья голова. Отобью я ее у тебя...

- Стара шутка, Гедеон, - мрачно сказал я. - Да и теперь совсем не актуальная.

- Что ты такой хмурый? - спрашивал Гедеон, жестами давая указания носильщику. - Прямо лица нет. Гастроль в М-ске прошла неудачно?

- Более чем.

- Более чем - что? Более чем неудачно, или более чем удачно?

- Ах, оставь, Гедеон, - с горечью произнес я. - Голова болит.

Я отмахнулся от пакета чипсов, которыми он вознамерился меня угостить, и пошел вслед за носильщиком, размеренно вышагивающим по перрону вслед за тележкой с моими чемоданами.

- Мнмуа, - продолжая жевать, трещал Гедеон. - А что же Светочка? Не приехала?

Я остановился, резко повернулся к нему, отчего он отшатнулся в ужасе, и прошипел, стараясь, чтобы не слышали окружающие:

- Я тебе в гостинице все объясню, хорошо?

В номере я упал в кресло и закрыл глаза, а Гедеон, носясь по комнате, уже жевал какие-то бутерброды и кричал:

- Вы поссорились? Ай, как, мнмуа, нехорошо! Когда вы ссоритесь, мне бывает плохо. Я заболеваю, мнмуа. Я позвоню ей и, помирю вас. Старому Гедеону, мнмуа, не впервой мирить вас, обалдуев.

- Не звони, - вяло сказал я. Мне жутко не хотелось признаваться в том, что Светка бросила меня, и до последнего момента я надеялся, что Гедеон сделает эффектный жест, прокричит "Але-ап!" и из-за портьеры появится смущенная и радостная Светлана. Но этого все не было, и я понял, что мне придется рассказать все. - Она меня... бросила.

- Вот так-так! - Гедеон сделал большие глаза, на мгновение застыл и даже перестал жевать. - Ты не врешь? Вижу по тебе, что не врешь. Ай-ай-ай! Мнмуа...

Он опять забегал, уронил бутерброд, полез за ним под кровать, отряхнул его от пыли и откусил. Меня передернуло.

- Ай-ай-ай, - продолжал Гедеон, заканчивая с бутербродом и запихивая в рот жевательную резинку. Потом он остановился, постоял минуту, туго соображая что-то, резко повернулся: - Жрать хочется. Тебе хочется жрать? Или у тебя аппетит отбило?

Молодец, Гедеон. Хуже было бы, если б он принялся утешать.

- Пойдем, - я поднялся, скинул пальто, вошел в ванную вымыть руки. Крикнул, перекрывая шум воды: - Жена ушла, эка невидаль. Не подыхать же с голоду, в конце концов.


Я перепил. Иначе и быть не могло, мне хотелось избавиться от душевной тяжести и от полного разброда мыслей. Гедеон, как всегда суетился, пил, жевал, танцевал с какими-то девицами, которых упорно приглашал к нашему столику, вскакивал, садился, кричал что-то официанту, одновременно беседовал с бородатым соседом, рассказывал анекдоты, новости и последние сплетни из мира шоу-бизнеса, смеялся, тормошил меня, с кем-то знакомил, что-то втолковывал. В конце вечера он смотрел мутно, красными глазами, тяжело ворочал языком, и, как и следовало ожидать, исчез вместе с одной из девиц. Я же тупо просидел все время, глядя в одну точку, отвечая односложно и невпопад. Признаюсь, мне стоило больших усилий отвергнуть притязания второй девицы, страстно желающей забраться ко мне в постель. Я пришел в номер, упал на кровать как был, и заснул с уже больной головой.

Ночью меня разбудил глухой стук и приглушенный женский голос. Мне показалось, что стучали за стеной, в соседнем номере. Я повернулся на другой бок, но уснуть мне уже не удалось. Страшно болела голова. Я встал, принял противопохмельную таблетку, запив ее теплой ржавой водой из-под крана, и снова улегся. Но, едва я почувствовал, что начинаю засыпать, как стук повторился. Приглушенный женский голос позвал меня... Или мне показалось?

Я встал зачем-то, побродил по номеру, неизвестно для чего пнул чемодан, который вдруг ответил тем самым стуком. Женский голос сказал:

- Открой. Да открой же!

Скажу честно, у меня зашевелились волосы по всему телу.

- Кто это? - трусливо спросил я.

Но чемодан не отозвался.

- Белая горячка, что ли? Открою, а там чертики, один вспрыгнет мне на плечо, вот тут-то его и стану ловить, вот тут-то мне и конец.

Я присел на корточки возле чемодана, и долго смотрел на замки.

- Какого черта! Никого там нет, кроме механических кукол с веревочками на вагах. Вот возьму, и открою.

И я открыл крышку. В чемодане все было так, как и должно быть - Анжела и Альберт лежали, разделенные холстиной. Я закрыл крышку, и тут же в чемодане снова застучали, он даже слегка качнулся. Я тут же открыл его снова, вытащил Альберта, его вага запуталась в нитях Анжелы, мне пришлось повозиться, пока я разделил их. Альберта я положил на кресло, Анжелу накрыл холстиной и запер в чемодане. Посидел рядом еще немного, прислушиваясь, но никаких звуков слышно больше не было. Я подошел к окну, долго смотрел на снег, таявший на мокром асфальте, на ртутный фонарь, освещавший автомобильную стоянку, на решетчатый забор, собачью будку и сторожку, окно которой тускло светилось голубым телевизионным огнем. Снег вдруг усилился, посыпались густые хлопья, будто кто-то очень большой распотрошил в небесах пуховую подушку, да не одну.

Наконец я отвернулся от окна и посмотрел на чемодан. Хороший, старый фибровый друг, потертый, как моя жизнь, прочный и легкий, надежный как Гедеон, ящик с ручкой стоял в коридоре номера и молчал, как и положено неодушевленному предмету. Зато Альберт улыбался, и его улыбка показалась мне презрительной. Я быстро подбежал к нему, дернул за нитку, и улыбка исчезла с искусственного лица, Альберт стал грустен, я бы даже сказал - подавлен.

- Вот так-то, - сказал я ему. - А то разулыбался тут, когда у меня трещит голова, и вообще. Не до улыбок, приятель. Хотя тебе, конечно, наплевать.

Я разделся и лег под одеяло. Вскоре я заснул, и мне приснилось выступление, причем Светлана норовила бросить Анжелу и сбежать со сцены, а Гедеон удерживал ее в кулисах и выталкивал назад. Глазки при этом у него были сальные. Впрочем, они у него всегда сальные. Полный провал, подумал я, и полетел куда-то в душную и тесную темноту без сновидений.


Утром притащился Гедеон, румяный, веселый, благоухающий каким-то особым ароматом, в котором смешивалась свежесть лугов, пряность лесов и совсем чуть-чуть перегара. Вот человек, никогда не страдающий с похмелья. Он выдернул меня из постели, заставил умыться, побриться, надушиться, и потащил завтракать.

Иногда я от него устаю. Но сейчас, если бы его не было, мне пришлось бы туго. Он заполнял собой пустоту, возникшую после ухода Светланы, и теперь его не было слишком много, как раньше. Этот человек ведет себя в ресторанах не как завсегдатай, а как хозяин. Когда он появляется, сонные официанты делаются сосредоточенными и угодливыми, все начинает крутиться вокруг нашего столика, даже повар выглядывает из кухни, чтобы посмотреть на Гедеона, доволен ли он поданным блюдом. Мы завтракаем, а поодаль дежурят два официанта на подхвате, потому что в любую минуту Гедеон может позвать мановением руки. Платит он не скупясь, и официанты всегда могут рассчитывать на щедрые чаевые.

- Андрон, - говорил он, жуя, запивая еду минеральной водой и одновременно разговаривая с кем-то по телефону. - Мы вчера, ммнуа, совершенно очаровательно оторвались. Ммнуа, да, вы правильно поняли, отдельная гримерка... Ммнуа, девчонка попалась совершенно отвязная. А ты свою куда дел? Ммнуа, дорогая Мария Сергеевна, вы зря беспокоитесь, все будет, ммнуа, в лучшем виде. Андрон, уже просочились слухи...

- Какие слухи? - равнодушно спрашиваю я, думая только о своей больной голове. Мог бы не спрашивать, все равно Гедеон не слышит. Да и так понятно, какие слухи - что Светлана сбежала.

- Нет-нет, ммнуа! Я вас уверяю... Андрон, она предлагает тебе помощницу!

- Кто? - тупо спрашиваю я.

- Ммнуа, он справится! Человек!

- Чего изволите?

- Тащи еще воды, воды, сухо, как в Каракумах. Это я не вам, не вам, боже упаси! Так до встречи вечером, дражайшая Мария Сергеевна. Всех благ! Где вода?!

Вода доставляется к столику с пугающей быстротой.

- Хорошо с тобой, Гедеон, по ресторанам ходить, - скомканным голосом говорю я, ковыряясь в тарелке. - Тебя обслуживают как миллионщика до революции. А я позавчера чуть ли не весь гонорар им раздал, так хоть кто-нибудь меня приветствовал, когда я там появился наутро? Нет, зато вокруг тебя все крутятся.

- Ты раздал весь гонорар? Ммнуа, ты кутишь как купец. Не хватало только медведей и цыган. Ммнуа, все дело в поведении. Ты их робеешь, и они это чувствуют. А с ними надо по-барски, цыкать на них побольше, ну и все такое.

Он молчит несколько мгновений, обгладывая куриную ножку. Потом продолжает:

- Я ей сказал, что ты справишься. Тебе ведь не нужна помощница?

- Не смеши, Гедеон. Недели две пройдет, пока она поймет, как управлять куклами. А тексты учить?

- Ну да, ну да. Я так и сказал - справится. Ну, ты слышал. Я сегодня спал плохо. Кто-то стучал, бубнил за стеной. Ты не слыхал?

- Слыхал, - кисло ответил я. - Женщина какая-то. Мне показалось, все меня звала. Или какого-то другого Андрея.

- Что? Нет, это мужик. Я думал ты. Ноет так, я подумал, ты по Светке убиваешься.

- Я похож на...

- Похож, - уверенно отрезал Гедеон, и припечатал ладонью с перстнем по столу. Перстень стукнул по дереву как пуля.

- Это я с похмелья.

- Посмотри на меня! - Гедеон придвинулся вплотную, так, что мне пришлось отстраниться. - Ну, посмотри, посмотри, ммнуа! Пили вместе, и я пил больше тебя. Сегодня я - огурец, а ты - тряпка. Ммнуа, возьми себя в руки. Сегодня твой день. Ты должен быть на высоте, быть за двоих. Какое, ммнуа, похмелье? Пей воду!

Гедеон категорически запрещает похмеляться. Всегда. И он прав. Не хватало только запить с горя. С горя? Интересно, можно ли охарактеризовать мое состояние словом "горе"? Ни в коем случае! Пусто, плохо, да, но горе? И я беру себя в руки, выпрямляюсь, и стараюсь смотреть на официантов гордо, не робеть перед ними. Гедеон же рассказывает свежий анекдот, смеется, булькая и колыхаясь, лицо его тонет в жирном небритом подбородке, глазки становятся маслеными. Я улыбаюсь. Анекдот, как всегда, скабрезный, других Гедеон не знает, или не хочет знать, он даже девушкам рассказывает такие, и они хохочут вместе с ним. Девчонки лезут к нему, как мухи на липучую бумагу. Еще бы! Барин, этакий уверенный, с деньгами, волосатый, настоящий самец. При нем я, как досадное приложение. Мне бы тоже доставались девчонки, как говорится, "с его плеча", если б не Светлана. Теперь ее нет, и Гедеон будет подсовывать мне одну краше другой. Вчера такая попытка и была сделана. Не вышло. Ну, все еще впереди.

После завтрака Гедеон отправляет меня отдохнуть, сам же бежит по каким-то многочисленным делам, которые у него никогда не кончаются. Нет, все-таки его слишком много, и мне, действительно, нужно от него отдохнуть. Я возвращаюсь в номер, сажусь в кресло и закрываю глаза. Вечером выступление. Пьесы не переписаны, придется импровизировать. А, не впервой, прорвемся.

Кажется, я засыпаю. Сквозь сон слышу глухой стук и голос, как из-под подушки:

- Открой, я задыхаюсь! Открой!

- Чемодан стучит, - говорю я себе, и меня вдруг разбирает смех. - Чемодан! Ха-ха-ха!

- Что ты смеешься? Мне не до смеха. Открой. Пожалуйста.

Я открываю глаза, вздыхаю, с опаской поглядываю на чемодан. Надо открыть. Для того, хотя бы, чтоб убедиться, что там только безжизненная кукла.

- Нет, ну что же, - говорю громко, притворно-бодрым голосом, - если вежливо просят, отчего бы не открыть?

Открываю крышку с опаской. На меня смотрят глаза Анжелы, как и следовало ожидать.

- Ну? - спрашиваю ее. - Открыл. И что?

- Спасибо, - ворчливо произношу женским голосом в ответ. - Я уж думала, так и задохнусь здесь. Что стоишь, как истукан? Помоги даме подняться.

Я беру вагу, поднимаю Анжелу, она потягивается.

- Полежал бы сам в чемодане, - Анжела недовольно морщится. - Небось, в другой раз не закрывал бы крышку.

- Ах, извини, подруга, - я еле сдерживаю смех, представив себя со стороны. - Больше не буду закрывать.

Анжела поправляет волосы, произносит смущенно:

- Что смотришь? Я заспанная, замученная, отвернись.

- Вот еще! - возмущаюсь я. - Тогда я не буду тебя видеть.

- Я этого и добиваюсь, - Анжела, казалось, возмущена моей недогадливостью.

- Но я не смогу тобой управлять.

- Я сама могу собой управлять.

Я возмущенно бросаю вагу, и Анжела падает, на секунду, правда, задержавшись на ногах. Или мне показалось? Укладываю куклу в чемодан и закрываю крышку. Подумав немного, оставляю замки незапертыми. Не могу сказать - почему.

Это уход Светланы так на меня подействовал, не иначе. Слышатся звуки. То, чего нет. Постой, а Гедеон? Он, кажется, слышал мужской голос?

Я брожу по номеру, барабаню пальцами по стеклу, разглядываю стоянку под окном, смотрю на тяжелое неприветливое небо. Мне нужно с кем-то поговорить. Только не с Гедеоном! Но с кем, с кем? Я выбегаю в коридор, смотрю на уходящий в перспективу параллелепипед с прямоугольниками дверей. Никого. Смешно. Можно подумать, если бы я встретил кого-нибудь, то говорил бы с ним. Или с ней? Я возвращаюсь в номер, смотрю на Альберта, развалившегося на кресле, мне кажется, он ухмыляется, глядя на меня, и я быстро достаю из чемодана холстину и накрываю куклу. Нет, и не с ним мне хочется поговорить. Остается Анжела. Я долго стою над чемоданом, шевеля губами, и стараясь поймать расползающиеся мысли, потом достаю куклу, привычно устраиваю вагу в руках...

- Что, - Анжела подняла глаза, - соскучился?

- Ах, оставь! Представляешь, поговорить не с кем. А знаешь, я всегда страдал от того, что не кем поговорить. Светка меня не слушала, она была больше занята собой...

- Как и ты - собой.

- Но-но! - прикрикнул я. - Вот только не надо упреков, я их достаточно наслушался. С Гедеоном разговаривать - все равно, что с телевизором, по которому показывают ток-шоу. Нет, он может заткнуться на некоторое время, даже перестать жевать, выслушает, но скажет что-нибудь вроде "возьми себя в руки", или "ты - тряпка". Вот он же не тряпка, а я...

- И ты решил поговорить со мной?

- А почему нет? То есть - с самим собой, конечно. А ты у меня будешь создавать иллюзию...

Анжела дернула головой, и мне показалось, что это не мое движение. Я опешил, потом осторожно сказал:

- Ну ладно, ладно. Буду разговаривать с тобой.

Я помолчал, собираясь с мыслями.

- Светка ушла, - у меня на глаза навернулись слезы, я чуть не всхлипнул, но сдержался. - Нет, я бы понял, если б она к кому-то ушла. Не простил бы, но понял. А тут... Ушла в никуда, ни к кому. Так не бывает! Это как же ее достала наша жизнь? Это ж надо было ненавидеть ее, жизнь, копить ненависть, а мне ничем не показывать. Нет, конечно, она намекала, просила съездить куда-нибудь, говорила что-то. Но так же не делают! Хотя бы пришла и сказала: вот тебе последнее предупреждение...

- Китайское? - перебила Анжела. Она села на чемодан, закинула ногу на ногу и сложила руки на коленке.

- Да ладно, китайское... Предупреждение, оно должно было быть. А так не делают!

- Выходит - делают. А я рада, что она ушла.

Анжела вскинула голову, тряхнула длинными волосами и лучезарно улыбнулась.

- Это почему?

- А ты до сих пор не понял, что она тебе не пара? Ты - человек творческий, для тебя быт - что-то второстепенное, которое где-то там, иногда досадно покалывает, но в общем можно наплевать. А для нее быт - основное. Ты говоришь - она ненавидела эту жизнь. Именно так. Тихо ненавидела. Для нее главное - семья, покой, размеренное существование, предсказуемость, чтобы сегодня было как вчера, а завтра - как сегодня. Ей нужен дом, а не гостиница, тебе же на дом плевать.

- Так-то оно так, - промычал я. - А вот радоваться тут нечему.

- А тебе и не надо радоваться. За тебя радоваться буду я.

Я посмотрел на Анжелу - она улыбалась, глядя куда-то мимо меня. Вот как. Она будет радоваться за меня. И это я сам все придумал и высказал?

Я покачал головой и опустил вагу в руки Анжеле. Она осталась сидеть. В этом не было бы ничего удивительного, если бы я не знал ее устройства. Дело в том, что ее суставы, точнее шарниры, были очень подвижными, для того, чтобы легко управлять движениями, и во время представления шарниры не заедали. Вот так посадить куклу было можно, конечно, и она могла просидеть так несколько секунд в неустойчивом равновесии, но сидеть долго... Это все равно как если поставить торчком карандаш. Какое-то время простоит, но обязательно свалится.

Я стоял и смотрел на Анжелу, а она смотрела на меня. Меня вдруг обуял мистический ужас - мне показалось, что она живая, и совершенно не нуждается ни в ваге, ни в нитях. Я малодушно отвернулся, не выдержав ее взгляда, а кода повернулся вновь, она уже неловко лежала спиной на крышке. Я тихо выдохнул, и оставил ее как есть, хотя мне хотелось поправить ее, не оставлять в неудобной позе. Я превращаюсь в маленькую девочку, - умильно подумал я. - Мне кукла кажется живой. Хочется ухаживать за ней, как за ребенком, холить и лелеять...

Я медленно отошел к кровати, лег, стараясь не смотреть на куклу. Очень скоро я заснул. Мне казалось, что возле меня кто-то ходит, мягко ступая, чтобы не разбудить. Но вот движение прекратилось, как мне показалось, совсем рядом, и я открыл глаза. Прямо перед собой я увидел глаза Анжелы!

- Спи, спи, - сказала она. - Я не хотела тебя будить.

Что-то в ее лице показалось мне непривычным, но я никак не мог понять - что. И вдруг понял - это было человеческое лицо! Как бы ни было искусно сделано лицо куклы, оно оставалось кукольным, а здесь я видел перед собой женщину. Я приподнялся на локте и посмотрел на чемодан - Анжела лежала в той же неудобной позе, в какой я ее оставил, и я вдруг почувствовал угрызение совести. Ей неловко так лежать! Я встал и положил куклу удобнее, вытянув ноги, причем прикосновение к ее ногам вызвало во мне смутный и непонятный трепет.

Я вспомнил, как делал эти ноги... ножки, скажем так. Знакомый художник нарисовал эскиз, и мне он сразу понравился. Если бы это была женщина, она была бы очень красива. В ней все смотрелось гармонично. Есть такие женщины, их называют "куколками". Они смазливы, прекрасно сложены и вызывают у всех встречных мужчин неясное томление и желание оглянуться. Анжела не была "смазливой" в истинном смысле слова, но ножки у нее оказались идеальными. Светлана даже ревновала меня к ней! Она старалась говорить об этом шутливо, но я видел, что ее ревность на грани настоящей. Я любовно оглаживал ножки Анжелы, когда шлифовал их, когда обтягивал их "кожей" из силикона, и Света все это видела. У нас даже был крупный разговор на эту тему.

- Ты относишься к ней с такой любовью, - раздраженно сказала она. - Как ни к одной кукле. Как к женщине!

- Света, помилуй, к какой женщине, у нее росту девяносто сантиметров. Она карлица.

- Карлица, - проворчала Светлана. - Ты оглаживаешь ее с таким выражением лица, словно она совсем не карлица, а любовница.

- Смеешься? Что, ты когда-то замечала у меня тягу к резиновым женщинам?

- Она не резиновая.

- Конечно нет. Она деревянная, металлическая и пластмассовая. А волосы у нее будут настоящими. Смотри.

И я показал ей русую косу, выкупленную мною у скупщиков волос. Светлана презрительно сморщилась и отвернулась.

Я никогда не относился к Анжеле как к женщине. Для меня она была, скорее, как творение для мастера, которым он любуется и восторгается. Но я заметил, что если раньше Светлана часто называла меня гением, который талантлив во всем - от изготовления кукол до управления ими на сцене, то после появления Анжелы она перестала так говорить. Возможно, то, что ей приходилось управлять Анжелой, которую она втайне, скорее всего, ненавидела, было еще одной причиной, истощившей ее терпение.

Я снова заснул, и опять увидел Анжелу. Она подошла к кровати, присела на корточки, сложила руки на постели и принялась мен разглядывать. Я видел ее легкую улыбку, ее руку, слегка касавшуюся моих волос. Я испытал неведомые до сих пор ощущения - это было похоже на то, как если бы я стоял на краю крыши, и никакое ограждение не отделяло меня от пропасти. Сердце забилось толчками, и мне вдруг показалось, что я всю жизнь любил эту женщину. Я открыл глаза, и увидел лицо Анжелы и ее совершенно счастливый взгляд.

- Прости, я разбудила тебя, - сказала она, сильно смутившись. - Ты так сладко спал, а мне было так хорошо смотреть на тебя. Прости. Я пойду в душ.

Она отошла, открыла дверь в ванную, и я услышал, как щелкнул шпингалет. Вскоре в ванной зашумела вода. Тут мой взгляд упал на чемодан, на котором продолжала лежать кукла. Я сел на кровати, тряхнул головой, чтобы сбросить сон, не отпускающий меня даже после пробуждения. Подошел, потрогал куклу. В ванной продолжала шуметь вода. Мне показалось, я даже услышал мурлыканье купающейся в струях женщины. И опять у меня зашевелились волосы по всему телу. Я поднял руку к ручке двери, и застыл так на несколько мгновений, прислушиваясь к себе. Я хотел, чтобы там, в ванной, действительно принимала душ женщина. Хмыкнув, я решительно рванул дверь. В ванной было пусто, но вода хлестала из душа и брызгала на пол, где уже скопилась приличная лужа. Завернув краны, я вздохнул, посмотрел на Анжелу, подумал, и спрятал ее в чемодан. Замки запирать не стал. Посмотрел на часы - было два часа пополудни. Пора бы пообедать.

Хорошо, что Гедеон где-то запропастился, мне не хотелось видеть его сейчас. Я посмотрел на себя в зеркало в прихожей - там отражался несколько напуганный человек тридцати восьми лет, немного взъерошенный и слегка припухший ото сна. Гедеон очень чувствительный. Он наверняка поймет, что со мной что-то произошло, и пустится в расспросы, а мне бы этого не хотелось.

Я быстро спустился в ресторан. В этот час здесь было совсем пусто. Из музыкального центра доносилась негромкая музыка, какой-то весьма приятный баритон пел что-то о своей любви. Просидев минуты три, я забеспокоился, принялся озираться в поисках официанта, и крикнул, стараясь подражать Гедеону:

- Человек!

Никто не отозвался на призыв, я было хотел крикнуть громче, как вдруг увидел девушку, идущую по залу. Она шла вполоборота ко мне, направляясь к столику у окна. Девушка была где-то не здесь, она смотрела и не видела, даже наткнулась на один из стульев, далеко отставленный от стола. Проходя мимо, она посмотрела на меня как на предмет обстановки и неожиданно выронила маленькую сумочку. Я быстро наклонился и подал сумочку ей.

- Спасибо, - сказала она, опять скользнув по мне равнодушным взглядом.

Девушка села, положила сумочку на столик, и стала смотреть в окно. А в это время зал начал наполняться народом. Появилась пожилая и очень респектабельная пара, несколько молодых людей спортивного вида, потасканная женщина лет сорока, с мешками под глазами. Выбежали официантки, одна из них подошла ко мне и приняла заказ. Я же не спускал глаз с девушки. Крашеная блондинка. Корни волос у нее темные, русые, как у Анжелы. Но Анжела намного красивее. Эта девушка милая, но красавицей ее не назовешь. Высока, стройна, но отсутствующий взгляд портит ее. Я бы предпочел, чтобы глаза у нее блестели, и тогда, пожалуй, она стала бы очень привлекательной. Пожалуй, не менее привлекательной, чем Анжела.

Черт возьми, я все время сравниваю ее с Анжелой, и где-то в глубине сознания у меня теплится страшная мысль о том, что мне очень хочется, чтобы Анжела была женщиной!

Принесли заказ, я и принялся за еду. Девушка тоже ела, вяло, нехотя. Пожалуй, ее тоже бросили, подумал я. Парень ушел к другой, это ясно как день. А ведь из этого может получиться знакомство. И мне, и ей нужно утешение... Но я не мог заставить себя заговорить с ней. О, если бы на моем месте был Гедеон, он уже болтал бы с ней по-дружески, как давно знакомый, но я не из тех, кто выбирает женщин, а из тех, кого выбирают женщины...

Обед так и прошел. Я порывался встать и подойти, но каждый раз меня что-то удерживало. Возможно то, что она не обращала на меня никакого внимания, думала о своем. Доев, я медленно поднялся и пошел к выходу, втайне надеясь, что девушка окликнет меня, но этого, конечно, не произошло.

В номере все было спокойно. Я проверил, не вылезла ли Анжела из чемодана, усмехнулся снам, и стал думать о предстоящем представлении.

Марионетки нынче не в моде. Нынче в моде полуголые девицы и женоподобные мальчики, поющие об однополой любви. Как говорит Гедеон, "происходит пропаганда педерастии" (он произносит "пидорасии"), и человеку нормальной сексуальной ориентации на эстраду не прорваться, а если и прорвешься, сдохнешь от скуки среди педерастов. Поначалу у меня был пятиминутный номер в перерыве между выступлениями каких-то не то девиц, не то мальчиков, самозабвенно открывающих рот под фонограмму. Постепенно меня заметили, появилась даже группа людей, которая ходила специально "на меня". Я познакомился с Светланой, и номер расширился до пятнадцати минут. Когда мы попали "под крыло" Гедеона, и он занялся нашей "раскруткой", мы перестали выступать в перерывах и, по словам Гедеона, теперь "имеем собственное шоу". Мы играли несколько коротких пьес, главным в которых была пластика кукол, а точнее, наше умение ими управлять. Публика шла "на нас" как на цирковое представление, как на особый номер, в котором можно увидеть то, что никто более в мире не делает.

Я, конечно, помню все слова Светланы, и мне нетрудно будет их произносить, но управлять придется одновременно двумя куклами. Однажды Светлана слегла с температурой, охрипла, и несколько дней мне пришлось делать то, что я собирался повторить сегодня, то есть выступать одному. Ничего, справлюсь.

Я подошел к чемодану, и достал Анжелу. Она открыла глаза, подняла на меня томный взгляд, вздохнула и провела рукой по глазам.

- Анжела, радость моя, - сказал я ласково, - сегодня у нас трудный вечер. Поможешь мне?

- Ты имеешь в виду, что Светланы нет? А, ерунда. Не впервой. Только у меня к тебе просьба. Произноси мои слова нормальным голосом, не утоньшай его. Это же театр, люди поймут и примут твой голос как есть. Не надо изображать из себя трансвестита.

Я закашлялся. Вышло так, будто это произнесла сама Анжела, независимо от меня. Ни о чем подобном я даже не думал! Или мне показалось, что не думал?

- То есть, - осторожно сказал я, пристально глядя на нее, - сейчас, когда я говорю за тебя тонким голосом, я изображаю из себя трансвестита?

Ну-ка, что она ответит? - подумал я и в который раз сегодня волосы зашевелились у меня по всему телу.

- Не придирайся к словам. - У Анжелы в руках оказалась пилочка для ногтей, она принялась сосредоточенно подправлять ногти на левой руке. Я смотрел на эту пилочку и чувствовал, что схожу с ума. Воля ваша, господа, но никаких предметов не могло появляться в руках у куклы просто так, за здорово живешь. Между тем Анжела продолжала: - Говори нормальным голосом, только и всего.

- А, может быть, ты сама будешь говорить, своим голосом? - вкрадчиво спросил я.

- Буду. Но не сейчас. Немного погодя.

Я опустил Анжелу на чемодан, оставив ее сидеть, и строго сказал:

- И оставь эту привычку смотреть на меня, когда я сплю.

- Тебе неприятно?

- Да, ты пугаешь меня.

- Хорошо, милый, - она улыбнулась и помахала мне рукой.

Я посмотрел на нее с ужасом - дело в том, что я уже положил вагу, и Анжела не могла двигаться... Сердце стукнуло о ребра, я отвернулся, сглотнул комок, сел, вскочил, принялся ходить из угла в угол. При этом я мог поклясться, что Анжела закинула ногу на ногу, сцепила пальцы на коленке, и наблюдает за мной, напоминая влюбленную женщину. Я приблизился, толкнул ее в плечо, но она не упала, только удивленно подняла глаза.

Я сбежал в ванную, заперся, и долго сидел, пытаясь сообразить, как так получается, что сны пробрались в мою жизнь и переплелись с нею. Между тем за дверью раздались шаги - по номеру ходила женщина в туфельках на высоких каблуках, я явственно слышал их стук. Чтобы заглушить эти звуки, я открыл краны, и в ванну полилась вода. Я разделся, залез под колючие струи и начал мыться. Намылившись с ног до головы, я застыл - мне пришла в голову дикая мысль, что сейчас дверь откроется и войдет нагая Анжела, залезет в ванну и станет меня мыть. Я испытал жуткое возбуждение пополам со страхом, отчего мое сердце едва не остановилось. Быстро смыл с себя пену, и сел на край ванны. Дверь заперта изнутри, нужно ее открыть, тогда Анжела сможет войти. Я отпер задвижку и стал ждать.

Прошло несколько минут, и я принялся вытираться. Я сумасшедший. Вообразил, что Анжела войдет, и мы займемся с ней... Это ж надо! Идиотизм. Сумасшествие. Неужто на меня так подействовал Светланин уход? Я оделся и вышел. Анжела беспомощно лежала на полу в нелепой позе, как и должно быть. Спокойно, спокойно, все мне только кажется, просто я излишне впечатлительный, и у меня богатое воображение.

Остаток дня я провел в каком-то странном состоянии - я перескакивал с мысли на мысль, заставлял себя думать о чем-нибудь другом, но постоянно скатывался на то, что хотел в ванной - что Анжела войдет, и... Эта мысль выедала меня изнутри, пожирала мне нервы, и от этого сердце то пекло адской жарой, то охватывало адским же холодом. Я подходил к Анжеле, которой опять придал нормальное положение, смотрел на нее долгим взглядом, отходил, бродил по комнате. Я сходил с ума... И когда в дверь властно постучали, и голос Гедеона велел мне немедленно отпереть, я едва не закричал от радости. Не знаю, что удержало меня от того, чтобы броситься ему на шею. Гедеон подозрительно посмотрел на меня, а я представил, как выгляжу со стороны и поежился.

- Ты какой-то забитый и запуганный, ммнуа, - жуя, по обыкновению, сказал Гедеон. - Рассказывай. На тебя наехали рэкетиры? Ты продул в карты, ммнуа, страшную сумму денег? Ты украл воровской общак?

- Да нет, Гедеон, ничего такого, - пробормотал я, краснея. - Просто как-то нездоровится.

- Озноб? Простуда? Недомогание? - спрашивал Гедеон, вытирая лицо несвежим носовым платком. - Ммнуа. Нет? Какого ж рожна? Ты, часом, ума не решился?

- Вроде нет.

- Ну, так и выкинь весь этот бред, ммнуа, из головы. До спектакля полтора часа, ты должен быть в форме. Сегодня твой день, и ты должен...

- А, Гедеон, брось ты это! Никому я не должен. Выступлю как всегда. Когда я плохо выступал?

- Ты наплюй на Светку, вот что, ммнуа, - Гедеон очень удобно и основательно устроился в кресле. - Я же понимаю, ты из-за нее все. Я тебе десять таких Светок достану, и всех одновременно, ммнуа. Хочешь?

- Одновременно? Пожалуй, нет. Я же не половой гигант. - Я подумал и добавил: - Как ты.

- Остришь, да? Это, ммнуа, хорошо. Это признак. Что у тебя куклы разбросаны?

- Проверял. Чтоб шарниры работали, и все такое.

- Ну-ну. В общем, Андрон. Еще два городишки, и назад, в столицу. Надоело скитаться? А, ну-ну. Ладно, я побежал, ммнуа, у меня еще куча дел. Да, поезд у меня в половине первого ночи, так что я буду на спектакле до конца. А потом - в кабак, к девчонкам. До поезда. А?

- Естественно, - без энтузиазма ответил я.

- Но-но, - строго сказал Гедеон. - Это не естественно, но необходимо. Понял?

И он выбежал прочь. В номере словно побывал вихрь - залетел, поднял все, перевернул вверх дном, и улетел. Я упал в кресло и закрыл глаза. Просидел так несколько минут, а когда открыл, перед лицом у меня опять маячило лицо Анжелы.

- Черт! - выругался я. - Ведь просил же...

- Извини, - хрипло прошептала Анжела, не отходя. - Мне так нравится смотреть на тебя, когда ты спишь.

- Кто ты? - со страхом спросил я, отворачиваясь от ее дыхания.

- Меня зовут Анжела, - голос у нее был развратный, соблазняющий, и от этого голоса я поплыл. Подумал, что если она вдруг поцелует меня, то я за себя не ручаюсь. Мне казалось, что от ее поцелуя меня начнет трясти как от гальванического разряда. И она поцеловала, но я почувствовал себя парализованным. Не было сил поднять руки, не было сил отвернуться от огромных глаз, не было сил обнять ее. Анжела отошла, повернулась вполоборота, посмотрела лукаво.

- Кто ты? - повторил я вопрос.

- Сегодня у нас спектакль. Тебе будет трудно, но я помогу.

- На вопрос ответь, - с нажимом произнес я.

- Я - женщина, - Анжела гордо тряхнула головой. - Настоящая.

- И чем же отличается настоящая женщина от ненастоящей? - Я скептически посмотрел на нее.

- Настоящая всегда добивается того, чего хочет. И кого хочет.

Я посмотрел на чемодан. Куклы там не было.

- Как тебе это удается? - спросил я.

- Что ты имеешь в виду? - она проследила за моим взглядом. - Ах, это. Это ты у себя спроси.

И она рассмеялась. Я закрыл глаза. У меня не было сил смотреть на нее. Что-то неестественное было в этой женщине, ведь я знал, что она кукла. Куколка. Красотка, которую я сделал своими руками по эскизу полупьяного художника, знающего толк в женской красоте.

Стоило мне в очередной раз открыть глаза, как все встало на свои места, а наваждение исчезло. Я схватил Анжелу, грубо запихнул в чемодан и запер замки.

- Сиди там, - сказал я, и голос у меня сорвался на хрип. - Не вылезай до спектакля.

Перед спектаклем позвонил Гедеон, предупредил, что за чемоданом с куклами придет посыльный. Тут же этот посыльный и явился - юнец пренеприятного вида, с пушком на прыщавом подбородке, весь какой-то неухоженный и неопрятный. Я подозрительно посмотрел на него, но страха потерять кукол не испытал. Тем более что сам я буду идти следом. Юнец подхватил чемодан, и мы выступили в поход к театру. До театра было не более ста шагов, и вскоре мы были на месте.

Гримерка мне понравилась. Чистая и уютная. По ее виду можно было догадаться, что хозяин - мужчина. Зеркало, столик для грима, пустой платяной шкаф, в углу которого валялся старый пыльный башмак, два табурета и удобный стул - вот и вся обстановка.

Собственно, я не гримируюсь, и гримерка мне нужна только как комната отдыха, но Гедеон неизменно оговаривает гримерку при заключении каждого договора. Стоило мне войти и оглядеться, как тут же заявился и Гедеон, легок на помине. Он жевал пирожок за пирожком, доставая их из промасленного газетного кулька.

- Гедеон, - сказал я со вздохом, - как же ты не поймешь, что покупать пирожки на улице у подозрительных личностей никак нельзя. Тем более нельзя заворачивать еду в газету, если только это не консервы - типографская краска, которую ты с таким аппетитом сейчас уплетаешь, очень вредна для твоего здорового организма.

- Ммнуа? Ну да, ну да. Обещают аншлаг. Нагнали детей из школ.

- Что значит "нагнали"? - испугался я. - Насильно?

- Ммнуа! Как насильно? Как можно нагнать детей насильно? Ммнуа! Их привели классные руководители. Ты что, в школе не ходил в театр? Ммнуа. Ну вот, ну вот. - У Гедеона зазвонил телефон, и он продолжал: - О, Иван Антонович! Раз вас слышать. Как жена, как дети? Андрон, я буду сидеть в первом ряду. Да-да, Иван Антонович, шоу очень интересное. Два спектакля. Андрон, дружище, вижу ты молодцом. Нет, это не детское представление. Знаете ли, любовь, ревность, это для старших классов. Всего доброго, дорогой Иван Антонович.

Интересно смотреть за Гедеоном, когда он разговаривает по теефону. Во-первых, он перестает жевать, а жует он, кажется, даже во сне и во время секса. Во-вторых, он вытягивается вверх, одновременно немного склоняясь, и отставляя локоть в сторону. И в-третьих, на лице у него появляется эдакая мечтательная улыбка, отчего лицо начинает напоминать блин, намазанный маслом и вареньем, и щедро посыпанный перцем. Дело в том, что Гедеон бреется раз в неделю, потому что так научил его папа. Бреется он непременно опасной бритвой, которая у него, как он уверяет, из дамасской стали. После бритья его лицо делается синим, но ненадолго, потому что щетина вылезает на полсантиметра едва ли не через полчаса.

Поговорив, он изящным движением закрывает телефон и укладывает его в футлярчик на поясе, сверкая при этом золотым перстнем, которым унизан безымянный палец его левой руки. В перстень вставлен настоящий рубин, и, по слухам, он стоит бешеных денег. Фамильная драгоценность, которая давно врезалась Гедеону в толстый палец, и может быть снята с него, только если этот палец отрубить.

Мы болтаем с Гедеоном оставшееся до выхода время. Точнее, говорит все время он, и мне лишь изредка удается вставить слово. И тут раздается стук в дверь. Я отворяю, и... На пороге стоит та самая девушка из ресторана. Она одета в вечернее платье, но на ногах у нее сапожки.

- Извините, - шепчет она, страшно смущаясь. - Я хотела попросить у вас автограф.

При этом она смотрит на Гедеона.

- Автограф? Ммнуа! - Гедеон достает из внутреннего кармана свой "Паркер", девушка протягивает ему блокнот, Гедеон что-то размашисто черкает.

- Ой, а вас я видела! - радостно восклицает девушка, глядя на меня. - В ресторане.

Я молча кланяюсь.

- Спасибо! - девушка делает глубокий реверанс и исчезает.

- Что ты ей написал? - смеюсь я.

- О, что-то вроде "С любовью, Гедеон". И еще что-то, тебе знать не обязательно.

- Она придет на спектакль и все поймет.

- О, она простит нам маленький обман. Ммнуа, но какова провинция! Вечернее платье "мэйд ин Чайна" и сапоги. Ммнуа, я от них балдею. Так ты ее видел, ммнуа?

- Во время обеда. Она показалась мне такой грустной, я еще подумал, что ее тоже кто-то бросил.

- Тьфу! - Гедеон хлопнул себя по ляжкам. - Только думаю, что он не вспоминает, как тут же - на тебе!

- Да ладно, все нормально. А сейчас эта девочка уже не выглядит брошенной.

- Этой девочке, ммнуа, - Гедеон сворачивает масленые губы в трубочку, - уже под тридцать. Не замужем. Имеет хобби таскаться по всяким подозрительным шоу.

- Это наше шоу ты называешь подозрительным?

- Ай, не придирайся к словам, ммнуа. До нас с тобой что здесь было? Не знаешь? А я знаю. Две так называемые рок-группы, ммнуа, а на самом деле голимая попса. Старый ВИА восьмидестых с бородатыми песнями для толстых теток и пузатых дядек. - Гедеон зачем-то оглядывает и даже оглаживает свой живот. - Это, ммнуа, разве не подозрительные шоу? И тут мы, точнее, ты, со своими куклами. А слава идет, идет. У тебя уже берут автографы до выступления. Это, ммнуа, признак.

Гедеон важно поднимает указательный палец, внимательно оглядывает его со всех сторон, потом прощается и уходит. А мне сообщают, что мой выход через пять минут.

Я немного волнуюсь, все-таки выступаю без Светланы. Поэтому первые движения получаются несколько скованными, особенно у Альберта. Анжела движется гораздо лучше. Впрочем, это может быть просто потому, что я управляю ею правой рукой. Через некоторое время я совершенно осваиваюсь, и мне удается бросить несколько взглядов в зал. Зал темен, но я различаю первые ряды наметанным глазом. Прямо напротив меня сидит та самая девушка с автографом, смотрит напряженно. Пожалуй, она злится, что ее разыграли. Место рядом нею свободно, и я почти уверен, что его займет Гедеон, который болтается, по обыкновению, в буфете в компании с рюмкой коньяку, телефоном и какой-нибудь восторженной провинциалкой с широко раскрытыми на заезжего продюсера глазами. Через несколько минут Гедеон заявляется, но один, важно шествует по проходу.

Видели, как опоздавшие входят в театр? Полусогнувшись, чтобы не помешать другим, едва ли не на цыпочках, всем видом извиняясь за причиненные неудобства. Гедеон же идет с таким лицом, будто это ему причинили неудобство, не дождавшись его высочайшего прибытия. Он усаживается рядом с девушкой и начинает с ней беседовать, не переставая жевать орешки из пакета. Девушка отбрыкивается, она все-таки злится. Но она не понимает, на кого нарвалась. Уже через десять минут она вовсю болтает с Гедеоном. Не иначе, он пообещал провести ее за кулисы и помочь получить настоящий автограф.

Между тем мы с Анжелой играем пьесу. Да-да, именно с Анжелой. Нам нужно затмить нелепого увальня, каким сегодня выступает Альберт. И Анжеле это удается. Она - само очарование, порхает по сцене с риском переплести веревочки, забегает то справа, то слева, говорит, говорит. Ее движения плавны и реалистичны. Альберт только добродушно улыбается, тяжело ворочает головой и всплескивает руками. Я весь в поту, который затекает в глаза и немилосердно щиплет. Все лицо зудит, но почесаться и утереться я не могу. Как бы дожить до антракта? Нет, при перемене кукол мне все-таки удается вытереть пот рукавом.

Я продолжаю наблюдать за зрителями, хоть мне и слепит глаза свет театральных лампионов. Больше половины - дети, но не те дети, которые ходят в кукольные театры, а, скорее, те, которые ходить туда уже стыдятся. Однако на сцене разворачивается совсем не детское действо, и они внимательно наблюдают, в меру своих способностей длительное время сидеть спокойно. Взрослые зрители тоже не разочарованы. Например, у нашей девушки блестят глаза, и она даже перестает обращать внимание на Гедеона, который, впрочем, и сам уже не то, чтобы истощился в выдумке, но потерял к провинциалке всякий интерес.

Я доигрываю первый акт, куклы кланяются, и я получаю вполне приличный аплодисмент. Наконец я ухожу за кулисы, хватаю кукол подмышку и бегу в гримерку. Я совершенно разбит, и мне нужно взять себя в руки. Никого не хочется видеть, но я знаю, что сейчас заявятся Гедеон с любительницей автографов, и отдохнуть как следует мне не дадут. Пытаясь поймать хоть несколько минут, я откидываюсь на спинку стула и закрываю глаза. Но в комнате шелестит чье-то платье. Это Анжела. Она ослепительно красива, и я только сейчас замечаю, какая у нее тонкая талия.

- Хочешь, - говорит она, - я никого не пущу?

Я благодарно киваю, хотя понимаю, что это неосуществимо, а она усаживается ко мне на колени и ее глаза оказываются близко-близко. Наши губы встречаются. Она целуется так, что у меня все плывет перед глазами - развратно, с языком, вся выливаясь в поцелуй, словно от него зависит жизнь. Я схожу с ума, начинаю стаскивать с нее платье, и тут слышится стук в дверь.

- Это Гедеон, - я с сожалением отталкиваю Анжелу. - Отопри.

- Но ты же хотел...

- Ты не знаешь Гедеона? Он вынесет дверь пинками.

Она отпирает дверь, и в гримерку вваливается Гедеон с девушкой, как я и ожидал.

- О, Анжела, ммнуа, - говорит он, галантно целуя руку, - ты сегодня очаровательна. Андрон, ммнуа, знакомься, это Диана.

"Что, в самом деле Диана?" - едва не ляпаю я, целую холодную руку, а вслух бормочу что-то нечленораздельное. Как, однако, изобретательны в женских именах провинциалы!

- Диана, ммнуа, едва не убила меня за то, что мы с тобой так подшутили над ней.

- Ой, - машет рукой Диана, жеманясь. - Так уж и убила, скажете тоже. Мне было немного неприятно.

Она что-то говорит, а до меня вдруг доходит вся неестественность ситуации - здесь, с нами Анжела, да не кукла, а живая, невероятно красивая женщина, которая сейчас смотрит на Диану с невозможной смесью презрения и восхищения, и Гедеон не обращает на это никакого внимания. У меня захватывает дух от моего открытия, я наблюдаю за Гедеоном, который о чем-то тихо беседует с Анжелой, немного отойдя с ней в сторону, насколько позволяют размеры гримерки. Пожалуй, точно так же он беседовал с Светланой. Может он принимает Анжелу за Светлану?

За размышлениями я совершенно забыл о Диане, а она что-то непрерывно говорила, и я никак не мог уловить смысла.

- ... у нас знают о вас. Я читаю журнал "Театр", и там было написано...

- Эээ, простите, это что ж за журнал такой, кто издает?

- Ммнуа, Андрон, - встревает Гедеон, - это местный журнал. Очень неплохая полиграфия, я тебе как-нибудь покажу.

- Ну вот, - продолжает Диана. - Там была статья о вас.

- Ругали? - с интересом спрашиваю я.

- Что вы! Очень хорошая статья. Там так скрупулезно расписывалось, как вы управляете куклами, с каким художественным вкусом все делаете, и так далее.

- Интересно было бы почитать, - вежливо, но равнодушно отвечаю я. - Особенно если скрупулезно.

- Я вам принесу, - Диана хлопает в ладоши.

Я поворачиваюсь к Гедеону, и застываю - он стоит один, а Анжела в виде куклы лежит на стуле, куда я ее положил, когда вошел в комнату.

- Гедеон, - говорю я, еле ворочая враз пересохшим языком, - а где Анжела?

- Ты не заболел, дорогой? - Гедеон подходит, трогает мой лоб. - Вон она, ммнуа, лежит.

- Ах, да, - говорю потухшим голосом. - Я не заметил.

Тут в гримерку заглядывает помощник режиссера и объявляет, что через две минуты мой выход.

- Вот что, Диана, - я беру девушку за руку, не сводя, однако, глаз с Анжелы, и думая о нашем поцелуе. - Сегодня после спектакля я приглашаю вас в ресторан.

Гедеон смотрит на меня одобрительно, и я замечаю, что в довершение всех странностей он сейчас молчит. Это не добавляет мне энтузиазма, и я скомкано заканчиваю. Мне, действительно, пора идти. Диана, конечно, с радостью принимает предложение, и я иду на второй акт, чувствуя себя не в своей тарелке - только что целовался с одной, а пригласил в ресторан другую.

Альберт становится более подвижным, прекращает дергаться и водить головой в разные стороны. И говорит он теперь живее, становясь все больше похожим на настоящего мужчину. Анжела же, наоборот, несколько скисает, я чувствую ее недовольство, и даже некоторое противодействие. Неужто она ревнует? Я пытаюсь расшевелить ее, и мне удается это почти к концу спектакля, когда она кричит на Альберта, уличив его в неверности.

Наконец представление закончено, куклы раскланиваются, зрители аплодируют. Получается даже что-то похожее на овацию, хотя большая часть толкается у выхода, чтобы поскорее занять очередь в гардеробе. Мне преподносят большой букет цветов, от которого пахнет крашеной бумагой, я тоже раскланиваюсь, и мы с зрителями расстаемся, довольные друг другом. Краем глаза замечаю, как Диану уводит куда-то Гедеон.

Впрочем, я встречаю их в гримерке, где девушка рассыпается в похвалах. Она довольна, если не сказать - счастлива, сияет, улыбается, и на нее становится приятно смотреть. Пока я отдыхаю, она щебечет о том, какой я талантливый, какие прелестные у меня куклы, начинает расспрашивать о пьесе, сыгранной сегодня, восхищается мной еще раз, когда узнает, что автор пьесы - я, словом, ублажает мое самолюбие, как только может. Растаяв, я не сразу соображаю, что Гедеон опять молчит, только жует что-то и с легкой улыбкой разглядывает Диану. Это приводит меня в некоторый трепет.

Я укладываю кукол в чемодан, и ловлю себя на мысли, что Анжелу нужно как следует запереть. Дав самые строгие указания прыщавому посыльному, я подхватываю Диану под руку, и с неотвязчивой и грустной мыслью о том, что сегодня затащу ее в постель, увожу ужинать. Гедеон под тем предлогом, что ему надо сделать конфиденциальный телефонный звонок, куда-то исчезает, а мы с Дианой оказываемся в местном ресторане.

Рестораном я его бы не назвал. Скорее кабак. На стенах слащавые и безвкусные картины из старой жизни, написанные местным художником, мнящим себя безусловным талантом. На столах скатерти с застиранными следами былых пиршеств. Официантки в синей униформе с белыми передничками и кокошниками оглядывают нас оценивающе, прикидывая, сколько чаевых можно с нас получить. Здесь будут кормить, а не потчевать, а после второй выпитой рюмки включат громкую музыку вроде Верки Сердючки, чтобы гости бились в танце. Здесь никто не слыхал об анчоусах, венгерском маринаде, пикулях, и никто в глаза не видел расстегая, не говоря уже об осетрине. Впрочем, осетрина-то как раз нашлась, но только тогда, когда очень эффектно заявился Гедеон.

- Что? - спросил он, и под его взглядом официантка съежилась и стала похожа на восьмиклассницу, уличенную за разглядыванием порнографического журнала на уроке литературы. - Ммнуа, нет осетрины? Так сбегайте в магазин. Анчоусов, Андрон, я тебе не советую, от здешних будет несварение желудка. Андрон, если хочешь знать мое мнение, то троечку тебе сегодня можно поставить...

- Как?! - вскинулась Диана. - Троечку, ну вы скажете тоже.

- Он прав, дорогая Диана, - грустно сказал я. - Дело в том, что он всегда прав.

- А я не согласна! - Диана раскраснелась и даже рассердилась.

- Ммнуа, какое у вас вино? - не обращая на нее никакого внимания, продолжал Гедеон, брезгливо перелистывая засаленную книжку меню. - Это вот не вино, это разведенный "Юпи" с сахаром и спиртом. А цена-то, цена! Андрон, пятьсот рублей бутылка, ммнуа. Несите коньяк. И горе вам, если он окажется плохим!

- Ой, я коньяк не пью, - пискнула Диана.

- Не пьют коньяк только девицы из благородного пансиона, замаскированного под бордель, ммнуа, - развязно заявил Гедеон. - Вы не из пансиона? Ну, так будете пить. Не хотите же вы этого вина, от которого вас всю ночь будет бросать на унитаз?

- Фу... - Диана сморщилась.

- Ммнуа, девушка, да пошевеливайтесь, если хотите заработать! - напутствовал официантку Гедеон, и та припустила рысью.

Как всегда, все пришло в движение, словно ресторан посетили местные преступные авторитеты. Принесли коньяк и закуску, Гедеон налил, мы выпили. Жуя и чмокая, Гедеон тут же рассказал страшно пошлый и матерщинный анекдот. Я улыбнулся, а Диана сначала расхохоталась, а потом, спохватившись, зажала рот рукой и принялась с ужасом нас разглядывать. Мы ели, как ни в чем не бывало. Гедеон тут же налил еще. Как я и думал, Диана пила коньяк за милую душу. Она раскраснелась, раскрепостилась, и очень быстро опьянела. Гедеон притащил из-за соседнего столика двух развязных девиц, уже пьяных, они идиотски хихикали и вели себя так, словно уже побывали в наших постелях. Из музыкального центра громко бухала Сердючка, в зале, где приглушили свет, и сверкал лазерный луч "скакали" посетители. Девицы порывались затащить нас на "скачки", но Гедеон так цыкнул на них, что они сделали вид, будто хотят сбежать от страха. Словом был обычный кабацкий "ад". Гедеон нагрузился, по обыкновению, я тоже был изрядно навеселе, Диана клевала носом, и с криком "Ий-эх!" все норовила пуститься в пляс в минуты просветления. Ей не хватало сил подняться.

Я же сидел и с тоской думал о том, что ее придется тащить в номер, укладывать спать, а наутро прятаться от взглядов и расспросов о том, было ли у нас что-нибудь, или она так и "продрыхла как бревно".

И вечер подошел к концу, Гедеон смылся с девицами, а я перекинул руку Дианы через плечо и потащил ее в номер. В гостинице, чтобы Диану пропустили, пришлось дать взятку швейцару и горничной, ибо "не положено". Я свалил Диану в кресло, постоял, отдуваясь, и вдруг услышал:

- Зачем ты ее притащил?

Я обернулся и увидел Анжелу. Она показалась мне ангелом в бальном платье, такое у нее было чистое и свежее лицо.

- А куда ее? - тоскливо отозвался я. - Она ни тяти, ни мамы, выпытать у нее адрес было совершенно невозможно.

- А ты и не выпытывал, - усмехнулась Анжела, и я заметил, что она дрожит.

- Не выпытывал, - покорно согласился я. - Не до того было.

Анжела подошла и положила руки мне на плечи.

- Ты - пьяная скотина, - сказала она. - Надо было пригласить в ресторан меня.

И она начала меня целовать.

Когда тебя целует женщина, которая не имитирует желание, а действительно хочет, женщина, которая умеет целоваться и знает в этом толк, ты взлетаешь. Мир проваливается куда-то, исчезает все вокруг, ты уже ничего не видишь, кроме ее глаз, ничего не слышишь, кроме вашего тяжелого дыхания, и тебе становится абсолютно на все наплевать. Одежда исчезает сама собой, как досадная помеха. Ее платье свалилось от одного движения, казалось, оно было специально сшито так, чтобы не мучаться с застежками и бретельками - раз и его нет. Я совершенно забыл о существовании в этой комнаты пьяной Дианы, ласкал Анжелу, и мне было так хорошо, как, пожалуй, никогда в жизни.

Сколько прошло времени - я не знал. Мне показалось, что несколько счастливых и безмятежных лет, но это было, конечно, не так. Диана проснулась. Я спрятался под одеяло, в надежде, что она просто тихо уйдет, но не тут-то было. Она принялась бродить по номеру, надолго застряла в ванной, где лилась вода и слышались тяжкие вздохи. Наконец она пришла, села в кресло и долго смотрела на меня. Я старательно делал вид, что сплю. Скоро мне пришлось открыть глаза, так как Диана нарочито громко вздыхала, ерзала и производила много шума, совсем как кошка, стремящаяся разбудить разоспавшегося хозяина.

- Ну? - спросила она напряженно.

Я улыбнулся, потянулся и сказал скомканным голосом:

- Мне было очень хорошо. А тебе?

После этих слов я вдруг испугался: а что, если Анжела мне только снилась, а хорошо было именно с Дианой? Где она, Анжела, почему ее опять нет рядом?

- Знаешь, - тускло сказала Диана, - я не помню ничего. А что было-то?

Я сел на кровати, обнаружил, что совершенно наг, и завернулся в одеяло.

- Ну, - протянул нерешительно. - Вроде ничего такого, чтобы...

- Понятно, - Диана шмыгнула носом и опечалилась. - Я здорово напилась.

Она помолчала, а потом выпалила:

- Я же говорила, что не пью водку!

- Мы пили коньяк, - еле слышно поправил я.

- Коньяка я тоже не пью. И вообще.

- Зря, - сказал я наставительно. - Тот, кто не пьет, пьянеет гораздо быстрее. Сказывается отсутствие тренировки.

Я показал знаками, чтобы она отвернулась, и быстро оделся.

- Ты врешь! - вдруг крикнула Диана. Потом сбавила тон и продолжала: - Я проснулась на кресле, одетая.

- Вру, - вяло отозвался я. - Я всегда вру. Могла бы заметить.

- Да уж.

Она не знала что и думать.

- Собственно, что ты мучаешься? Было, не было, какая разница? Что, ты впервые с мужчиной?

- Как ты не понимаешь! - она закрыла лицо руками. - Не впервые. Но не так. Ничегошеньки не помню! Ну скажи, ты же врешь?

Она посмотрела с такой надеждой, что я вздохнул, и мне сделалось ее нестерпимо жалко.

- Ты всю ночь проспала в кресле.

- Ну, вот и хорошо, - Диана обрадовалась, вскочила, даже сделала попытку обнять меня, но вовремя спохватилась. - Погоди, а почему ты был голый?

- Ты заметила? Я всегда сплю голый. Это такая традиция.

- Дурацкая какая традиция, - пробормотала Диана.

Раздался стук в дверь, и я поплелся открывать. На пороге стояла... Светлана. Я попятился, в ужасе глядя на нее.

- Что смотришь?

- Ты заходи, - пролепетал я, и, делая вид, что меня ужасно тошнит, скрылся в ванной.

Нащупал в кармане штанов телефон и быстро набрал номер.

- Бери трубку, Гедеоша, - тихо стонал я, - бери, бери!

- Да? - сказал сонный голос.

- Гедеончик, - шепотом закричал я, - ты где? Ты уехал уже?

- Кой черт уехал, - проворчал Гедеон. - Уедешь тут с вами.

- Боже, какое счастье! Гедеончик, прилетай немедленно, мне пришел пиздец. Светка вернулась, а у меня Дианка.

Гедеон протяжно вздохнул.

- Гедеончик, миленький, если ты через минуту не придешь, меня сожрут эти бабы. Я заперся в сортире, делаю вид, что блюю.

- Жди, - коротко бросил Гедеон и отключился.

А я стал нервно прислушиваться к разговору за стенкой. Говорили невнятно, тихо, и я было немного успокоился, но тут Светлана повысила голос:

- Вы думаете, я вам поверю? Вот так и проспала на кресле?

Диана что-то отвечала, силясь убедить. Ее голос напоминал шелестящий писк - будто ветер шуршал сухой листвой по асфальту, и плакала кошка.

- Что значит, кто я ему? - опять повысила голос Светлана. - Вопрос, дорогая, не в этом. Вопрос в том - кто вы ему?

Сейчас подерутся еще, - с тоской подумал я. Где же Гедеон? А Светка хороша - бросила меня и заявляется, не запылившись. Кто вы ему, кто я ему.

И тут кто-то закрыл мне глаза руками. Сердце стукнуло и замерло. "Сейчас остановится" - подумал я, почему-то равнодушно, как о чужом сердце. Я узнал эти руки.

- Ажелка, ты с ума сошла! - прошептал я.

Она была в каком-то коротком халатике без пуговиц, стянутом поясом. Пояс тут же развязался, а под халатиком, конечно, не было ничего.

- Милая, любимая, - шептал я, целуя ее везде, куда мог дотянуться губами. - Светка заявилась, а я здесь прячусь.

- Ха-ха-ха! - засмеялась Анжела преступным смехом.

- Сейчас Гедеон придет, спасет меня.

- А хочешь, я пойду и разгоню их всех? - она взяла мое лицо в ладони и приблизила свои развратные глаза.

- Пожалуй, не надо. Пусть Гедеон...

Но мне больше не хотелось, чтобы приходил Гедеон, потому что Анжела была уже голая и такая желанная, и мне стало совершенно наплевать, что там такое происходит в номере. Однако Гедеон все-таки пришел, властно бухнул кулаком в дверь ванной.

- Эй, вылезай, ммнуа! Светочка, ты ли это? Угощайся, это тыквенные семечки, ммнуа, очень полезно для организма. А вот девушку мы выпустим, правда, девушка?

- Нет-нет, отчего же? - не согласилась Светлана. - Пускай остается. Для нее будет весьма поучительно...

- Ах, Светочка, ммнуа, я тебя умоляю. Ничего поучительного в похмельную голову не пойдет. Андрон, ммнуа, вылезай!

Я приоткрыл дверь и высунул голову. Потом крадучись вышел. Светлана сидела в кресле, а Гедеон в живописной позе подпирал стену. Возникшее замешательство позволило Диане улизнуть. Обдав меня ветром с сильным запахом перегара, она выбежала из номера. Я решил очертя голову броситься в наступление.

- Света. Вот что. Ты меня бросила, и я, естественно...

- Естественно, да, - Светлана саркастически улыбнулась.

- Ммнуа, друзья мои, - встрял Гедеон, становясь между нами.

- Ну да, естественно, - я пытался говорить с напором, но у меня плохо получалось.

- Ммнуа, Светочка, ты его пойми. Ты ушла, он один, подвернулась какая-то бабенка... Да у него с ней не было ничего! Ты погляди, ммнуа, на его лицо. Погляди, погляди. Агнец божий.

- Агнец, - сквозь зубы повторила Светлана.

- Она же назюзюкалась по самые уши, - продолжал Гедеон, делая руками округлые движения, словно стараясь показать, как именно назюзюкалась Диана. - Ну, и Андрон пытался вызнать ее адрес, а она лыка не вяжет. Что делать? Ну, мы с ним и притащили ее сюда. Не пропадать же ей под забором.

- Почему сюда? - Светлана всем телом повернулась к Гедеону. - Почему не к тебе?

Гедеон страшно смутился. Вообще, это очень редкое зрелище - смущенный Гедеон. Щеки у него обвисли, а губы, казалось, стали еще толще.

- Понятно, можешь не объяснять, - Светлана махнула рукой и отвернулась.

- Света! - начал я решительно. - Ты, вообще... Ты объясни, что ты здесь делаешь?

- Ничего не делаю! - зло ответила Светлана. - Пришла вот убедиться, что ты кобель.

- Светочка, а то ты этого не знала! - Гедеон обрадовался некоторой перемене темы. - Все мужики такие.

- Да уж, - процедила Светлана.

- Ну, убедилась? - Я скрестил руки на груди. - Дальше что?

- Ребята, ребята, - заворковал Гедеон. - Не надо ссориться. Светочка вернулась, теперь тебе, Андрон, не придется работать одному.

- Так она вернулась? Значит, она допускает, что со мной можно вот так - сегодня бросить и заставить страдать, а завтра придти и объявить "Вот она я. А ты кобель, я так и знала."? То есть, она допускает, - я распалялся от собственных слов, - что я безумно обрадуюсь и приму ее с распростертыми объятиями? То есть, я такая тряпка, что мной можно помыкать?

- Андрон! - Гедеон подскочил ко мне, подхватил под руку. - Успокойся, родной. Что ты, в самом деле?

- Ничего подобного! - Светлана вскочила и сжала кулаки. - Никакая ты не тряпка, и помыкать тобой я не собиралась. Просто вчера у меня было одно настроение, а сегодня другое. Вчера мне казалось, что я могу без тебя обойтись, а сегодня так уже не кажется, вот и все. Я здесь. И ты не отмахнешься от меня.

- Ребята, - Гедеон подвел меня вплотную к Светлане, та опустила газа и смотрела в пол. - Повинитесь друг перед другом. Вы оба хороши. Так простите друг друга, и дело с концом. Разве плохо быть вместе?

Я, возбужденный своей речью, и не думал просить прощения. В чем, собственно, я виноват? Жена ушла, я в прострации, тут какая-то бабища, которую я даже пальцем не тронул, и вот жена заявляется, еще устраивает скандал, и я же должен просить прощения. То, что я провел ночь с Анжелой, и это-то и есть моя самая страшная вина, как-то не пришло мне в голову.

- Вот что, Гедеон, - сухо сказала Светлана. - Сними-ка мне номер. А там видно будет.

Я хотел было закричать, что ничего не будет видно, что я не позволю, и тому подобное, но не стал. Только сжал кулаки.

Гедеон увел Светлану, я запер за ними дверь и упал в кресло. Сразу же заболела голова, да так сильно, словно меня крепко стукнули по ней. Я застонал, и тут же почувствовал на лбу прохладную руку.

- Анжела, милая, как хорошо, - прошептал я, не открывая глаз.

- Ты был молодцом,- сказала Анжела, массируя мне лоб. - Правильно все, так и надо. Ты мужчина или кто?

- Нет, но какова штучка! - я попытался вскочить, но Анжела удержала. - Вот так запросто - ушла, пришла...

- Успокойся, любимый, - ласковый и развратный голос Анжелы раздался словно у меня в голове.

Боль отступала, терялась, я почувствовал себя почти здоровым и спокойным. А Анжела принялась целовать меня. Все закончились постелью, и я бы уснул, удовлетворенный, если бы не стук в дверь.

Это оказался Гедеон.

- Так быстро? - спросил я.

- Ай, Андрон, - поморщился он. - Номер был снят еще вчера, я забыл от него отказаться.

Он жевал фисташки, складывая скорлупу в кулак. Увидел Анжелу в постели, устало поздоровался, как ни в чем не бывало.

- Надо что-то делать, - сказал я, усаживаясь на кровать. Анжела тут же обвила мою шею руками. - Ушла, пришла, так не делают.

- Она что, ммнуа, - Гедеон кинул в рот сразу несколько фисташек, - тебе не нужна?

Он посмотрел на Анжелу, протяжно вздохнул.

- Гедеон, я не знаю. Мне было тяжело, когда она ушла, очень тяжело, но теперь у меня есть Анжела, и я не знаю. Выходит, что я не очень-то и любил ее, даже скажем так - совсем не любил. Мне неприятен ее приход. Может быть потом, завтра, или после, я смирюсь с ней, но сегодня... Гедеон, она в спектакле не участвует. Ты слышишь?

- Да слышу, слышу, - отмахнулся Гедеон. - Ты это, ммнуа, ей сам скажи.

- А ты у меня на что? Как раз на то, чтобы улаживать такого рода дела. Ты директор, или нет?

- А я не знаю, кто я! - неожиданно вспылил Гедеон. - Когда вытаскивать тебя из сортира - я вроде бы не директор, а когда объявить Светлане, что в ее услугах не нуждаются, то вроде бы да, директор.

- Ну вот, - я растерянно заморгал. - Ты не психуй тут.

- С вами с ума можно сойти, - Гедеон посмотрел на ладонь, полную скорлупы, высыпал ее на журнальный столик. - Нет, чтоб жить как люди...

- А я не виноват, это все Светка. Тебе вот нравится такая жизнь? Разъезды, гостиницы, гастроли, какие-то менеджеры, которых надо постоянно уговаривать, ублажать и подмазывать?

- Мне? Нравится! Я по-другому не умею. Я с людьми люблю, а не в одиночестве, чтобы в подушку рефлексировать. А разъезды - что ж, без них нельзя.

- А ты не думал осесть, завести семью, детей наплодить, по кабакам не шастать?

Гедеон пожал плечами, как-то вдруг сгорбился, уменьшился, перестал жевать, уставился в пол.

- Ну что ты пристал к нему? - Анжела накинула халатик, встала, подошла к Гедеону, погладила по голове. Тот схватил ее руку и жадно поцеловал.

- Нет, семья - это не для меня. - Гедеон покачал головой. - Чтобы меня каждый раз спрашивали, где я был, да что делал? По ресторанам шастать... А где жрать-то? Как там? "Судачки а ля натюрель, приготовленные в кастрюльке на коммунальной кухне"? Ну уж нет. Прожить с женщиной сколько-то лет, и понять, что у тебя стоит на кого угодно, только не на нее? Уволь. Я старый холостяк, и меняться не собираюсь. Ладно. Поговорили, и хватит. Я, конечно, Светлане скажу, только не ручаюсь, что она меня послушает.

- Так уговори ее! Наплети что-нибудь, придумай. Пусть хотя бы сегодня на сцену не лезет. Я ей Анжелу не отдам!

- Я ее слушаться не буду, Гедеоша, - проворковала Анжела. - Будет провал.

Гедеон обхватил голову руками и застонал. Мы с Анжелой стояли над ним, и смотрели на него с жалостью.

- Ладно! - Гедеон разрубил воздух ладонью, встал. Потом неожиданно добавил: - Андрон, я тебе так завидую!

И вышел. Анжела заперла дверь и принялась меня целовать.

- Какая ты ненасытная, девочка моя! - прошептал я, счастливо улыбаясь.

Потом я потащил Анжелу обедать, не сомневаясь, что туда же явится и Светлана. Пускай видит. Она ушла ни к кому, и у нее не получилось, а я уйду к Анжеле, и у меня получится!

Мы сидели в ресторане, молча ели, и я вдруг подумал о том, что никакой Анжелы у меня нет, и мне, так же как Светлане, уйти не к кому. Кто сидит рядом со мной? Ожившая кукла, женщина, существующая только в моем воображении. Но нет, возражал я сам себе, этого не может быть. Вот Гедеон, он тоже видит Анжелу, здоровается с ней, беседует, значит, она существует на самом деле. Тут мне приходит в голову, что и Гедеон существует тоже только в моем воображении, и у меня ум заходит за разум. Нет, поправляю я себя, в моем воображении существует не настоящий Гедеон, а тот, который видит Анжелу. От этих мыслей мне становится дурно, это замечает Анжела. Она кладет прохладную ладонь мне на лоб, и тревога отступает, словно перетекает в ее руку и исчезает. Да она же идеальная женщина! - ахаю я про себя. Она не ревнует, ничего не требует, ее устраивает та жизнь, которая нравится мне, она потрясающе красива, развратна (только со мной, надеюсь!), она именно такая, какую я хочу. Вот и сейчас, она заметила, что со мной не все в порядке, но не пустилась в дурацкие расспросы, а молча положила руку на лоб, и это было именно то, что нужно. Зачем мне Светлана, с ее вечными претензиями, ревностью, часто совершенно беспочвенной...

Я целую руку Анжеле, и наградой за это становятся ее улыбка и любящие глаза.

Но тут в ресторан входит Светлана, и я сжимаюсь, опускаю взгляд в тарелку. Сейчас начнется. Светлана проходит мимо нашего столика, вся ее фигура выражает безразличие, и даже презрение. Так и должно быть. Если бы она подошла и просто заговорила, будто ничего не было, я был бы обезоружен и не знал, как себя вести. Но война проще, война привычнее. Что ж, будем воевать. Мне вдруг становится стыдно за то, что спрятался в ванной, а не встретил бывшую жену открыто, глаза в глаза. Да и какая она мне жена? Гражданский брак, даже штампа в паспорте нет. Э, приятель, как ты заговорил! Давно ли места не находил от того, что она бросила тебя? Так это от уязвленного самолюбия! А еще опасался за спектакли, которые придется проводить одному. Нет, дорогой, тут другое. Ты же ее любишь. Любишь, любишь, признайся хотя бы самому себе. Не знаю, не знаю. Раньше казалось, что люблю. Но это было до Анжелы.

Я снова целую руку Анжеле, и Светлана, хоть и сидит вполоборота к нам, это прекрасно видит. Анжела все понимает. Другая на ее месте психанула бы, заявила, что не желает быть пешкой в наших любовных играх, поставила бы меня перед выбором - либо она, либо Светлана, но Анжела ведь идеальная женщина, и она этого не делает. И правильно! Не хватало только мне сейчас встать перед выбором! Потому что я не знаю, что выберу... Эта мысль приводит меня в уныние. Я чувствую себя так, будто умер кто-то близкий, а я безутешно скорблю об утрате. Чувство несколько схоже с тем, которое вызвала недавно Светлана, но не такое, в нем есть что-то от истинной горечи. Я вдруг становлюсь противен самому себе. Я кляну себя самыми черными словами, но это не помогает. Я действительно не знаю, кого выберу!

Это потому, что я считаю Анжелу ненастоящей, только поэтому. В глубине сознания теплится мысль о том, что если я выберу ее, то могу совершить ошибку - чары вдруг рассеются, и я окажусь даже не у разбитого корыта, а вообще ни с чем, точнее, ни с кем. Но какие чары, с чего я взял? И почему они могут рассеяться?

Как почему? Хотя бы потому, что меня могут вылечить от этого сумасшествия. Мысль о том, что я в любую минуту могу очнуться и осознать себя в сумасшедшем доме, приводит меня в ужас. Я содрогаюсь, и Анжела сжимает мою руку, как всегда, действуя успокаивающе. Мне больше не нужны ни таблетки от головной боли, ни валерьянка, мне достаточно Анжелы. Я прихожу в хорошее настроение и улыбаюсь.

Светлана явно нервничает. Она не знает, как себя вести. Уже второе сражение проиграно ею в пух и прах, но она не сдастся, я слишком хорошо ее знаю. Скорее всего, она не выдержит и подойдет, чтобы испортить мне настроение. И я этого жду, потому что мы уже закончили завтрак и можем уйти, но сидим, дабы Светлане не показалось, что мы сбежали от разговора с ней. Она подойдет, никуда не денется, и поставит меня пред выбором. Но теперь я знаю, кого выберу!

И Светлана подходит, вызвав во мне радость оттого, что я не ошибся.

- Андрей, - произносит она высокомерно, - мне нужно с тобой поговорить. Не мог бы ты уделить мне несколько минут? Наедине.

При этих словах она посмотрела на Анжелу так, словно хотела сжечь ее заживо. Анжела улыбнулась в ответ, и от меня не ускользнуло, что Светлане это очень не понравилось. Еще бы, ее страшный взгляд не подействовал!

- Не мог бы ты зайти ко мне в номер?

Мне очень не хочется идти к ней в номер и беседовать с глазу на глаз, но приходится согласиться.

- Любимая, - сказал я Анжеле, чувствуя, как при этом слове напряглась Светлана, - мне придется пойти. Ты подожди меня в номере, хорошо?

- Да милый, - ответила Анжела, и улыбнулась.

Я последовал за Светланой, которая шла нарочито прямо, гордо подняв голову. Мы поднялись на лифте, где она все время стояла ко мне спиной, прошли по коридору, она отперла дверь, впустила меня, и заперла за мной. Внезапно ее лицо оказалось совсем близко. Она обняла меня и зашептала:

- Неужели ты так быстро забыл меня?

Я не герой, я всего лишь мужчина. Когда ко мне прижимается красивая женщина, я теряюсь, попадаю в ее власть, и ничего поделать с собой не могу. Мои руки сомкнулись у нее за спиной машинально, вопреки воле.

- Света, - начал было я, но она приложила палец к губам и повела меня к кровати.

Ее тело, некогда такое желанное, оказалось у меня в руках, и я не выдержал. Мы целовались как одержимые, одежда исчезала. Как же это приятно, когда женщина сама проявляет активность!

Когда все кончилось, Света вдруг вскочила, быстро надела халат и сказала:

- А теперь убирайся.

Лицо у нее было непроницаемое. Я решил ничего не говорить. Она повела себя совсем не так, как я рассчитывал, так что ж, и я буду вести себя не так, не стану уговаривать и унижаться. Я молча оделся, подошел к двери и процедил сквозь зубы:

- Ты в спектакле не участвуешь.

Вышел и тихо притворил дверь.

Она полагает, что взяла меня тепленького? Что я растаял, очутившись у нее в постели? Так нет же, пусть не надеется!

В номере никого не было. Я постоял посреди комнаты, подумал о том, что Анжела на самом деле идеальная женщина - мне было бы тяжело видеть ее сейчас и разговаривать с ней, вот она и исчезла. Я сел в кресло, тут же вскочил, принялся бегать из угла в угол. Подбежал к окну. Снаружи шел снег. Снежинки кружились, падая, и оседали на крышах машин, рядами стоящих на стоянке. Природа перекрашивала мир в белый цвет, только дорога сопротивлялась, ее чертили колеса проезжающих автомобилей. Серое небо, из которого вываливался снег, стало махрово-белым и низко нависло над миром. Идет зима, и это неизбежно. Ничто не может свернуть планету с орбиты и заставить отступить зиму, пока она полностью не насладится своей силой. Вот и мне нужно быть таким же твердым. От меня нельзя просто так уйти, потом затащить в постель и вернуться. Даже если Анжела окажется плодом моего воображения, я не позволю так с собой обращаться. В конце концов, мир полон женщин, а я еще совсем не стар.

Последняя мысль подвела меня к зеркалу, и я принялся разглядывать себя. Нисколько не стар. Тридцать восемь - это не возраст. Это, так сказать, только начало. Нет, я не красавец, конечно, - волосы торчком, нос мясистый, уши торчат, - но и не урод. Женщинам я определенно нравлюсь, причем не старухам каким-то, а вполне себе юным даже дамам. Тем более - я артист, представитель богемы. Со мной нельзя поступать так, как поступила Светка! Анжела, где ты? А, она в ванной, вон шумит вода.

И Анжела тут же появляется, вытирая мокрые волосы полотенцем. Я целую ее во влажную щеку и занимаю ее место - мне нужно смыть с себя Светлану. Подставляю себя водяным струям и вдруг слышу, как за стенкой бубнит мужской голос. Что за стенка между ванной и комнатой в гостинице? Фанерная перегородка, оклеенная с одной стороны обоями, а с другой - кафелем. Слышимость практически идеальная. Я прислушиваюсь. Ну да, за стеной явно говорит мужчина, потом слышен взрыв смеха - Это Анжела. Мужчина смеется тихо, скажем так - посмеивается, и говорит, говорит. Это не Гедеон, кто-то другой. Я вылезаю из ванны весь в мыле, вытираюсь, обвязываюсь полотенцем и выхожу. Голоса тут же стихают.

Гостя нельзя не узнать - это Альберт собственной персоной.

- А, - говорю напряженно, - Альберт пожаловал. Какими судьбами?

Он немного смущен и даже слегка заикается.

- Да, видите ли, н-надоело лежать в чемодане.

- Ну, разомнись, - милостиво разрешаю я. - Только недолго.

- Конечно, конечно, - подобострастно отвечает Альберт.

Я разглядываю Анжелу. Она не проявляет к Альберту никакого интереса, наоборот, на лице у нее легкая досада. Да уж, про Альберта-то мы совсем забыли.

Я беру телефон, набираю номер.

- Гедеон, ты где? Ты еще не уехал? Ах, как хорошо. Дело в том, что у нас тут Альберт... Ну да. Слушай, ты поразительно догадлив. Да, ему нужен номер. Ну, вот и ладно. Да, ты уедешь-то когда? Завтра? Ну и хорошо, ты мне здесь нужен.

Я повесил трубку и посмотрел на Альберта.

- Ну вот, - сказал удовлетворенно. - Можешь разминаться до самого спектакля. Только гляди - чтоб к представлению был готов как юный пионэр!

- Что вы, Андрей Аркадьевич, конечно!

Я уселся в кресло и привлек к себе Анжелу. Пускай Альберт видит, что она моя, и даже не думает... Так мы просидели довольно долго, ласкаясь и вводя Альберта в смущение. Наконец позвонил Гедеон и сообщил, что номер готов. Альберт с видимым облегчением ушел.

- Анжелка, - сказал вкрадчиво, - если ты мне с ним изменишь, я тебя сломаю.

Анжела рассмеялась преступным смехом и чмокнула меня в нос.

Мне не понравилось, что Альберт объявился. Теперь он в другом номере - куклы расползаются, как бы это не сыграло на руку Светлане. Чего доброго, стащит Альберта...

- Что с тобой, милый? - Анжела отстранилась, посмотрела озабоченно.

- Если Светка стащит Альберта...

- Ты тут же сделаешь нового. А на нее подашь в суд.

- Тут же! На это уйдет несколько месяцев. Ручная работа, точный механизм, да пока закажешь все детали токарям да часовщикам...

- Одной куклой больше, одной меньше, - беспечно отмахнулась Анжела. - Не бери в голову. По-моему, тебе нужно допустить Светлану к спектаклю.

- Это почему же?

- Элементарно. Легче работать. Нужны тебе лишние проблемы?

Ну вот. Допустить Светлану.

Я вскочил и принялся расхаживать по комнате. Это будет отступление. Светка начнет чувствовать себя победителем.

- И пускай чувствует, - сказала Анжела. - Она будет чувствовать победителем, ты будешь чувствовать победителем, все будут довольны. Гармония.

Я остановился, долгим взглядом посмотрел на Анжелу. Ко всему прочему, она еще и умна.

- Я не хочу отдавать тебя ей, - сказал капризно.

- Ерунда. - Анжела посмотрела с иронией. - Именно нужно отдать. Поначалу я доставлю ей некоторое неудовольствие, а потом покорюсь. В кавычках.

И она хрипло рассмеялась.

Ох у эти женщины. Может быть, они и впрямь умнее нас? Вот так ненавязчиво подвести меня к мысли о примирении, точнее, о перемирии. И ведь через некоторое время я буду считать это полностью своей заслугой.

Но, черт возьми, оказывается, я достаточно равнодушен к Светке. Мысль Анжелы доставляет мне удовольствие - все будут победителями, и только мы с Анжелой будем знать, кто есть кто на самом деле. Выходит, я Светку не любил? Выходит так. А ведь думал, что любил, мне так устойчиво это казалось. А Анжела? Люблю ли я ее? И вообще, что это значит - любить?

Мысль о том, что я никого никогда не любил, привела меня в уныние. Выходит - я ненастоящий? Этакий получеловек с усеченными чувствами? Вся моя любовь сводилась только к постели - это я понял вот сейчас, вдруг, будто внезапно оказался на краю бездонной пропасти и едва не свалился в нее. От осознания этого факта захватило дух, словно огромной рукой сдавило дыхание, и сразу сделалось тяжело на сердце.

Я опять забегал по комнате. Со стороны, наверное, это выглядело удручающе - мужчина среднего возраста лихорадочно носится из угла в угол, а на лице у него наклеена растерянность. Я остановился, попробовал убрать растерянность, придать лицу выражение сосредоточенности, и, пробегая мимо зеркала, заглядывал в него. Сосредоточенность упорно сползала с лица, а его место заступала даже не растерянность, а отчаяние.

Постой, сказал я себе, вспомнив вдруг, что в моей жизни была, была настоящая любовь. Я остановился и жалко улыбнулся. Да, ее звали Анюта, и у нее была изумительно красивая попка... Тьфу! Нет, ее ты тоже не любил, тебя привлекали ее прелести, а не ее душа. А вот любил, любил! Страдал, когда расстались, так, что лез на стенку, выл и подумывал о самоубийстве. И что ж ты не совершил самоубийства? А-а-а, нет уж! Дудки. Я просто очень скоро встретился с другой женщиной. Нет, Анюту я вспоминаю, и от этих воспоминаний сладко щемит где-то внутри. Любил, любил! Думал только о ней, то есть был классический случай явной влюбленности, и, если бы я был поваром, то по рассеянности пересаливал бы блюда. Я солил бы их по три раза. Хорошо, что я не повар.

Влюбленность - еще не любовь. Влюбленность - легкое чувство. Оно улетает так же быстро, как прилетает, и не оставляет следа. А это - оставило. И еще какой след! Как сабельная рана.

Я остановился пред зеркалом. Еще немного, и на меня будут смотреть только старухи. Еще чуть-чуть морщин, побольше мешки под глазами и тени под носом, пореже волосы - и ты старик, так и не испытавший любви. Что бы ты ни говорил, как ни пыжился.

Но у меня есть Анжела. Пусть мы не любим друг друга так, как мне хотелось бы, но нам хорошо вдвоем, а когда перестанет быть хорошо, расстанемся без сожаления. И я подхватываю Анжелу на руки, она легка и воздушна, кружу ее по комнате. Анжела хрипло смеется, у нее блестят глаза, и эти глаза охватывают меня своей бесовской чернотой...


- Я тебя не понимаю, Андрон, ммнуа,- промычал Гедеон, жуя чипсы. - Утром ты говоришь одно, вечером - другое. Ты передумал? А что стало причиной?

Мы сидели в моем номере, я с Анжелой на кровати, и Анжела обнимала меня, а Гедеон - на кресле с пачкой чипсов в руках.

- Ты не можешь сказать! - Гедеон взмахнул руками, разбрасывая картофель, подпрыгнул и зло посмотрел на меня. - Утром - она не будет участвовать в спектакле. И что делаю я? Я расшибаюсь в лепешку, чтобы в течение дня выпустили новые афиши, которые поедут со мной в И-ск... Нет, ты вообще понимаешь, что это значит? В течение дня? Я трехметровую стенку пробил вот этой вот головой, весь в мыле, я счастлив, что мне удалось, а он говорит: "Ладно, пусть играет". Ты понимаешь, что ты идиот?

- Ладно тебе, Гедеончик, - примирительно прогудел я. - Я удвою тебе жалованье.

- Он удвоит мне жалованье! - Гедеон вскочил, чипсы рассыпались по полу, он принялся бегать по ним, хрустя. - Посмотрите на этого великодушного жлоба! Он удвоит мне жалованье. Милый, а то ты не знаешь, что я сам плачу себе жалованье. И оно сравнимо с твоим, заметь, потому что без меня ты полный ноль, ты даже на улице выступить не сможешь.

- Да знаю я, - я вздохнул, посмотрел на Анжелу. Та только пожала плечами.

- Все дела в мире делаются по двум причинам, - Гедеон принялся загибать пальцы. - Первая - это когда кому-то чего-то хочется, а вторая - когда кому-то что-то надоело. Мне пока хочется. Надоест, и сдам я тебя с рук на руки какому-нибудь негодяю, который будет тебя беззастенчиво обкрадывать.

Я только вздохнул.

Гедеон внезапно успокоился, сел, потянулся к телефону.

- Але! Принесите в номер триста шесть чипсы, фисташки, что у вас там еще есть... Что? Как это вы не оказываете подобных услуг? Обед можно, а чипсы нельзя? Сколько будет стоить? Ух, напугали, я вам вдвое заплачу, только чтоб живо, живо!

Он швырнул трубку и посмотрел на нас.

- Что лыбитесь? Вот уйду от вас, запоете.

- Гедеончик! - ахнули мы. - Как тебе только в голову пришло такое кощунство?

- Ну, так уж и кощунство, - довольно промычал Гедеон.

- Просто святотатство! - продолжал льстить я.

- Да не денусь я никуда, - смилостивился мой директор. - Пропадешь ведь.

- Пропаду, - пел я, и был недалек от истины. - А афиши - что ж, пусть будут без Светки. Пускай она будет безымянным помощником, это ей в наказание.

В дверь постучали. Я открыл - на пороге стоял посыльный из буфета с тележкой, на которой горкой были навалены разноцветные пачки.

- А... ммнуа! - сказал Гедон, потирая руки. Он схватил поднос с тележки, вывалил все на столик, бросил на поднос стодолларовую купюру и вернул посыльному. У того глаза полезли на лоб, и он быстро смылся, пока клиент не передумал.

- Гедеоша, - сказал я, качая головой. - Жлоб не я, а ты. Сто баксов! А вот теперь, пожалуйста, поподробнее, какое такое жалованье ты у меня получаешь, что можешь за две пачки чипсов платить сотню зеленых?

- Ну, не две же, - Гедеон царственно повел рукой в сторону столика. - Гораздо больше, чем две. Угощайтесь, ребята.

Я взял пачку, раскрыл. Анжела ушла в ванную.

- У них там, ммнуа, - доверительно зашептал Гедеон, тыча толстым пальцем вверх, - тоже не все в порядке.

Я поскучнел. Терпеть не могу, когда заводят разговор про тех, кто наверху. А Гедеон продолжал, смакуя хрустящий картофель:

- То же самое, ммнуа, поверь. Только Иван бросил Анюту, а не наоборот.

- Слава богу, что не наоборот, - проворчал я, тоскуя. - А то не хватало, чтобы мы были их полным отражением. И вообще. Мог бы не напоминать.

- О чем?

- О том, что...

Я махнул рукой и отвернулся.

- А, вот ты про что... - Гедеон посмотрел на меня почти презрительно. - Негоже забывать о тех, кто дергает ниточки.

- Ниточки не дергают, - зло ответил я. - Ниточки плавно тянут. Начнешь дергать - кукла тоже будет дергаться. А это как в дешевом балагане. Видел? Куклы лупят друг друга, а зрители хохочут.

- Зрители давно уже не хохочут просто так, ммнуа, - Гедеон наставительно поднял палец. - Зрители тоже разбираются, что к чему.

Я подошел к окну. Снег, валивший вчера, растаял, и земля превратилась в грязное месиво, которое методически толкли подошвы прохожих и шины автомобилей. Облетевшие деревья стояли как раздетые дворники, им словно было стыдно, но не за то, что они голые, а за то, что кругом так грязно. Темнело, а это значило, что совсем скоро начнется представление, в котором мне придется объясняться в любви, разыгрывая пьесу. И Светлана будет рядом, будто это ей я буду изъясняться в любви. Я поморщился, принялся барабанить пальцами по стеклу. Гедеон свинья. Он обожает напоминать мне о той давней истории, когда я... нет, когда мне казалось, что я любил Анюту. Мне всегда делается плохо, и он это знает. Значит, напоминает специально, чтобы позлить?

- Гедеон, - я так резко повернулся к нему, что у него расширились зрачки, - а расскажи мне, какого черты ты всегда тыкаешь мне в глаза той историей?

Гедеон старался не встречаться со мной взглядом. Он долго молчал, наконец проговорил неохотно:

- Мог бы и сам догадаться.

- Я тупой... - Я проговорил это и внезапно понял: Гедеон тоже был влюблен в Анюту. - А, только сейчас дошло.

- Наконец-то. Не прошло и трех лет. Шея длинная, резьба мелкая, пока дойдет...

Значит, Иван бросил Анюту. У меня защемило внутри, затеплилась напрасная надежда - а вдруг Анюта вернется ко мне? Но нет. Этому не бывать. Об этом нельзя даже и помыслить, это все равно, что мечтать достать кусочек луны, да так, чтобы все видели, с какого края ты его отломил. Вот это-то и вводит в тоску больше всего.

- Анжела, где ты? - простонал в отчаянии.

- Я здесь, милый.

Я обхватил и крепко прижал к себе Анжелу.

- Ты задушишь меня, - сказала она через минуту.

- Ребята, ммнуа, - послышался голос Гедеона, - я вам не мешаю?

- Катись, - сказал я.

Гедеон послушно смылся, унося в охапке все стодолларовое богатство.

- Как ты это делаешь? - спросил я Анжелу.

- Что?

- Ты знаешь - что. Как ты становишься человеком?

Анжела очень долго молчала, глядя в стену, потом неохотно произнесла:

- А с чего ты взял, что я становлюсь человеком?

Я закрыл лицо руками. Когда мы с Анютой любили друг друга (мне хочется так думать!), Анюта приходил ко мне, а не я к ней. Теперь Анжела приходит ко мне. Так кто же тогда я? Жалкая кукла, которую дергают за ниточки Анюта и Иван? Ах да, за ниточки не дергают - я криво усмехнулся, - за них плавно тянут, чтобы ты в ответ не дергался, а напоминал живого человека. И тебя приучили к мысли о том, что ты живой, настолько приучили, что ты уже не замечаешь нитей, идущих от твоих рук и ног, но нити-то никуда не делись, они здесь, и только полный идиот может их не замечать...

И мне уже кажется, что вот они, веревки, свисают и путаются. Анжела идет к зеркалу и пересекает их, сейчас она запутается и упадет, и я свалюсь следом. Я закрываю глаза и жду, когда это произойдет, жду со страхом. Но ничего не происходит, Анжела спокойно стоит у зеркала, и я уже не вижу веревок, они исчезают в воздухе как дымные следы, смазываясь и теряя форму. Анжела поглядывает на меня, мне кажется, она прекрасно понимает, что со мной происходит, но не лезет ни с расспросами, ни с утешениями. Идеальная жена, думаю я почему-то с раздражением. Но ведь это так, это так! Она действительно идеальна...

Я, повинуясь неведомому импульсу, выскакиваю в коридор и бегу куда-то, пока не замечаю, что стену, стоя в живописной позе у одной из дверей, подпирает Альберт. Я прохожу мимо, Альберт замечает меня, склоняет голову в приветствии. С кем же он беседует? Я заглядываю в номер и вижу, что Альберт стоит на пороге номера Светланы, а сама Светлана тоже подпирает стенку, только в коридоре номера. Альберт что-то говорит ей, но от меня ускользает смысл сказанного. По-моему, это какой-то флиртовый треп, которым мужчины завлекают простодушных женщин. Почему они не войдут в номер?

Светлана замечает меня и страшно конфузится. Это ошибка, смущаться ей совсем не следовало, она это понимает, и это злит ее больше всего. Равнодушно прохожу мимо. Мне и в самом деле наплевать, даже если они зайдут в номер и запрутся там. От этой мысли мне становится весело, и я улыбаюсь. Слышу за спиной злой голос Светланы, которая предлагает Альберту зайти. Альберт с готовностью соглашается, дверь за ними с треском захлопывается, а я хохочу, распугивая пожилую пару, поднимающуюся по лестнице. Они шарахаются от меня, в глазах у них прыгает страх. Но я не опасен, милые старички! Нисколько. Просто мне весело и одновременно грустно. Бывает ведь так? Бывает.

Я выхожу из гостиницы, смотрю на часы. До спектакля еще сорок минут, и у меня достаточно времени для прогулки.

Никто из нас не может чувствовать себя свободным. Все мы с младенчества опутаны нитями, и с каждым годом их становится все больше и больше. К смерти человек приходит похожим на кокон, который сковывает его по рукам и ногам. И дело даже не в том, в каком обществе мы живем - в демократическом или тираническом - у нас достаточно самоограничений. Кукловод находится не снаружи, он внутри, и нити, которыми нами управляют, тянутся не вверх, а в голову. Именно там сидит невроспаст, который знает, что можно, а что нельзя, за что накажут, а за что поощрят. Именно там гнездится самый жестокий тиран, которого зовут Я.

Мне становится страшно от этих мыслей, но это ведь еще не самое ужасное. С нашей смертью тиран не умирает, как многие, может быть, подумали, и на том свете нами точно так же будут управлять собственные кукловоды - вот где ужас, так ужас... Мы принесем на тот свет свои привычки, комплексы, страхи, любовь и ненависть, и устроим его по собственному разумению.

Кто из нас не чувствовал себя игрушкой в чужих руках? Любой, даже самый высоко стоящий на общественной лестнице человек - не более чем кукла, опутанная веревочками с головы до ног. И эта кукла соткана из ограничений, причем ткань очень плотная и прочная, и порвать ее дано не каждому, скорее всего - никому. Что можно сделать, какой поступок совершить? Уйти, бросив все? Как ушел Лев Толстой. Но, порвав несколько нитей, ты добьешься только того, что у тебя вырастут новые, еще прочнее и толще. Покинув прежнюю жизнь, ты не перестанешь быть куклой, только передашь себя в другие руки, которые, опять-таки, гнездятся в твоем собственном мозгу. Самоубийство тоже не поможет. Зачем тебе рай, в котором ты не сможешь веселиться, а должен будешь с постным лицом распевать осанну? Зачем тебе ад, где тебя будут жарить те же люди, доставлявшие тебе неприятности при жизни? Зачем тебе небытие, в которое ты, может быть, веришь, если это небытие в том самом коконе, который давил тебя во время бытия?

Выхода нет?

А может быть, все-таки, есть? Почему бы тебе не научиться летать? Или мгновенно перемещаться в пространстве? И вообще, стать совершенно не таким как все?

"Человек не может летать" - вот гиря и канат, которые приковывают нас к земле, заставляют строить тяжелые самолеты и ракеты, чтобы опровергнуть это утверждение. Мы считаем это непреложной истиной, и даже не пытаемся опровергнуть. Ну, как же - начиная с Сократа и заканчивая Эйнштейном, самые гениальные человеческие умы утверждали, что летать без каких бы то ни было приспособлений невозможно. Мы практически рождаемся с этим знанием! И никто даже не пробовал настолько разувериться в этой "истине", чтобы попытаться ощутить чувство полета, когда земля уходит из-под ног, и захватывает дух, когда ветер шевелит волосы от скорости, и ты видишь, как под тобой проносятся дома, дороги, автомобили и человеческие фигурки с задранными вверх головами, когда ты ощущаешь себя истинно свободным, а веревочки и ниточки, связывавшие тебя только что, порвались и развеялись, остались где-то там, куда ты уже никогда не захочешь вернуться... Ведь ты ни разу не пробовал взять и полететь! И для этого вовсе не обязательно взбираться на крышу высотного дома, достаточно понять, что ты можешь быть свободным, освободиться от кукловода, который у тебя в голове. Чтобы летать, не обязательно веровать в бога, нужно поверить в себя, и в то, что фраза "Человек не может летать" придумана людьми, лишенными воображения.

И я останавливаюсь, закрываю глаза, поднимаю руки, и пытаюсь вызвать у себя чувство полета. И мне это удается! Я слышу удивленные возгласы, визг тормозов и чьи-то истерические крики. Я лечу! Поднимаюсь все выше, вот подо мной уже крыши домов, ветер подхватывает меня, я ввинчиваюсь в облако, которое охватывает лютым холодом. Я тут же покрываюсь инеем, меня начинает трясти, и я стремительно падаю. Но не разбиваюсь - перед самой землей, чуть согревшись, я выравниваюсь и плавно приземляюсь. Открываю глаза - вокруг стоят люди с раскрытыми ртами и выпученными глазами, их лица словно навеки застыли в изумлении.

- Гм, - говорю простуженным голосом. - Холодно, знаете ли.

И ухожу. Пора собираться на спектакль.

Перед самым выходом в гримерку врывается Гедеон, набрасывается на меня:

- Говорят, человек, по описанию очень похожий на тебя, сегодня летал на главном проспекте.

- Человек не может летать, - отвечаю я уныло. - Это научный факт.

- Слухов просто так не бывает! - заявляет Гедеон, как-то странно глядя на меня.

- Чепуха, старина, - я беру Анжелу, поднимаю ее за нити высоко над полом, и плавно опускаю. - Анжела летает? А другим куклам... таким как она... покажется, что летает. Не бери в голову, старина. То ли еще люди наврут?

Гедеон успокаивается, провожает меня к самой сцене. Почему он опять не уехал? Что держит его в этом городе? У нас запланированы гастроли еще в двух местах, но он торчит здесь. Впрочем, какая разница? Если дело от этого не пострадает, пускай торчит где хочет.

За кулисами вижу Светлану. Она не поднимает глаз. Я учтиво кланяюсь, тоже стараюсь не встречаться с ней взглядом, зато вдруг замечаю, как на меня поглядывает Альберт - как любовник на мужа-рогоносца. Усмехаюсь, отворачиваюсь, чтобы ни Светлана, ни Альберт не видели улыбки. Спектакль начинается. Краем глаза наблюдаю за Анжелой, она подмигивает. Вижу краску смущения на Светланином лице - Анжела сегодня какая-то неуклюжая и совсем ее не слушается. Тут замечаю, что и Альберт ведет себя своенравно, временами делает сосем не то, чего я от него хочу. В паузе шепчу Светлане, предлагая поменяться куклами. Мы меняемся, и все становится на свои места. Светлана говорит за Анжелу, я - за Альберта, и спектакль плавно катится к антракту. Можно немного расслабиться и оглядеть зал. На первом ряду сидят Гедеон с Дианой, Гедеон наклонился к ней и что-то вдохновенно нашептывает. Диане нравится то, что он говорит, она благосклонно улыбается. Так вот что задержало здесь Гедеона! Обычно он очень легко относится к женщинам, примерно так же, как к гостиничной мебели - попользовался и забыл, но здесь, видимо, не тот случай. Вот так всегда у людей - сначала человек говорит "Фи, какая провинциалка!", а потом прикипает к этой провинциалке сердцем. Ну и пусть. Гедеон мотается по городам и весям, будет залетать к ней, одаривать царскими букетами, поить шампанским, тратить на нее все свои деньги и пускать пыль в глаза. Она будет ждать его и страдать в промежутке между встречами, пока не найдет себе какого-нибудь инженера, который с радостью возьмет ее замуж. Диана будет рожать детей, жить в полунищете, мучиться, и продолжать ждать Гедеона.

Мне становится так жалко Диану, что даже Анжела замечает мое состояние. Я вздыхаю, указываю глазами на парочку в первом ряду. Анжела согласно кивает - она все поняла.

В антракте я тяжело опускаюсь на стул в гримерке, Анжела усаживается ко мне на колени, гладит по лицу и по волосам. Милая девочка, она так хорошо знает, что мне нужно. Без стука врывается Светлана, стоит, тяжело дышит и глазами хочет сжечь все вокруг. Анжела медленно встает, отходит в угол.

- Так, значит, ты с Анжелкой! - шипит Светлана, выбирая, на кого из нас наброситься первой. - Я так и думала.

- А ты с Альбертиком, - спокойно отвечаю я.

- Что?! - Светлана смотрит так, будто перед лицом у нее выпрыгнул черт.

- Не прикидывайся, - я разворачиваю стул так, чтобы сидеть к ней лицом. - Я видел, как он на меня смотрел.

- Как... смотрел? - У Светланы подкашиваются ноги, а я делаю над собой героическое усилие, чтобы казаться безжалостным и хладнокровным.

- Ну, Андрюша, - почти шепотом молит Светлана, опускаясь на стул - ну как ты мог подумать? Это ведь неправда, неправда!

Она закрывает лицо руками и пускает в ход испытанное женское оружие - слезы. Она едва не рыдает. Я терпеливо жду. Мне уже становится ее жалко. Анжела замечает это, тихо вздыхает, я хмурюсь, делаю нарочито строгое лицо. Светлана, не получив утешения в виде объятий и просьб о прощении, постепенно стихает.

- Дурацкая привычка, - говорю мстительно, - выяснять отношения в антракте.

Светлана встает, смотрит отрешенно.

- Не простишь?

"Бог простит", - говорю мысленно, потому что произнести это вслух слишком жестоко, - "Прощают того, кого любят, а я тебя не люблю".

Я закрываю глаза и откидываюсь на спинку стула. Тогда происходит то, что должно было произойти - Светлана поворачивается к Анжеле с явным намерением наброситься на нее. Я сквозь закрытые веки вижу, как спокойно смотрит Анжела, и Светлана сдается, опускает плечи и тихо выходит. Анжела запирает дверь на задвижку и усаживается ко мне на колени.

- Ты вспотел, - она проводит рукой мне по лбу. - Сильно волновался... Ты прав, нельзя выяснять отношения в антракте.

Я обнимаю ее. Да, я сильно волновался, руки ходят ходуном, а сердце бьется так, будто просится наружу. Тут же в дверь стучат, и мужской голос сообщает, что до выхода пять минут. Я кричу в ответ, что до выхода десять минут. Мне плохо. Зачем я так со Светланой? Ведь я унизил ее только потому, что своим уходом, как мне показалось, она унизила меня. Мстительный и вздорный мужичишка, вот кто я.

- Вот такая я сволочь, - шепчу Анжеле.

Анжела в ответ только качает головой и ободряюще улыбается. У меня решительно испорчено настроение, и я понимаю, что вторая часть спектакля пройдет скомкано и сумбурно, как ни старайся.

Так и получилось. Мы доигрываем как попало, и это, пожалуй, самый худший в нашей жизни спектакль.

Вечером в гостинице я лежу на кровати вниз лицом, не отвечаю Анжеле, не слышу Гедеона, который пришел узнать, в чем дело. Мне не хочется никого видеть и слышать. Хочется провалиться куда-нибудь, или оказаться на необитаемом острове. Мне стыдно. Я обидел Светлану. В сущности, ни за что. Ну, показалось ей, что она устала и может обойтись без меня, ну ошиблась. Разве не бывает?

Хорошо. Чувствую себя виноватым, но почему не встаю, не иду к Светлане и не прошу у нее прощения?

Я решительно встал, невидящим взглядом скользнул по Анжеле, рывком открыл дверь и почти побежал по коридору. У двери Светланы остановился, чтобы перевести дух, и услыхал, как в номере бубнит мужской голос. Альберт. Ну конечно, это он. Я громко постучал. Открыли сразу, я еще не успел опустить руку. На пороге стоял Альберт. Он немного ниже меня, и, отперев, смотрел снизу вверх, но, увидев меня, приосанился, лицо его приобрело некоторую надменность, и он несколько возвысился надо мной, что укрепило меня в моих подозрениях. Любовник, любовник, подумал я весело. А вслух произнес:

- Альбертик, душа моя, ты бы вышел на несколько минут, мне со Светланой потолковать надобно.

Альберт замялся, и тут же мы поменялись местами - я опять смотрел на него сверху. К двери подошла Светлана. Она выглядела так, будто два дня плакала и металась, а потом долго и упорно занималась сексом, отдаваясь без желания и любви.

- Чего тебе? - спросила хмуро.

- Альбертик, - повторил я, нарочно называя его уменьшительным именем.

- Он хочет, чтоб я ушел, - сказал Альберт, не сводя с меня взгляда, в котором смешались наглость и растерянность.

- Ну, так уйди, - сказала Светлана, посмотрев на него исподлобья.

Альберт покраснел, заиграл желваками, и нехотя вышел.

Светлана пропустила меня в номер, заперла дверь. Мы сели - она на кровать, я на кресло.

- Света, - начал я, - я пришел извиниться.

- Понимаю, понимаю, - Светлана несколько раз кивнула. - Дело страдает, да?

- Что? Дело? Ты о чем?

- Брось, - Светлана вяло махнула рукой. - Ты пришел извиняться только для того, чтобы я опять не уехала.

- Какой вздор...

- Нет, - Светлана покачала головой, глядя куда-то мимо меня, отчего мне захотелось оглянуться и посмотреть, что она там разглядывает. - Не вздор.

- Ну конечно, - начал злиться я. - Ты все знаешь, как всегда. Если я пришел извиниться, то только потому, что страдает дело. Тебе и в голову не может придти, что я страдаю оттого, что так с тобой обошелся. Мне, собственно, наплевать на то, что ты вернулась, и не сочла нужным извиниться за свое поведение. Ну да, ну да, у меня в номере ты застала девицу с глубочайшего бодуна, да и я сам был не совсем трезв, и ты, конечно же, решила, что я спал с этой девицей. Необходимость извиняться отпала сама собой, ты перешла в наступление. И слава богу! Ты ведь не чувствовала себя виноватой, не страдала оттого, что поступила со мной, очень мягко говоря, нехорошо. Я поступил с тобой так же, но я страдаю и мучаюсь, и иду извиняться. Прости меня, пожалуйста.

Я быстро встал и вышел. В коридоре слонялся Альберт. Я подошел к нему, остановился, долго разглядывал его, до тех пор, пока не заметил на его лице смущение.

- Она тебя не любит, - сказал наконец. - Впрочем, меня тоже. Это наша общая беда.

И пошел к себе. Открывая дверь, увидел, что Альберт так и стоит на месте, глядя в мою сторону.

- Сумасшедший дом, - сказал я Анжеле, закрывая глаза под ее рукой. - Я свихнулся, Светлана свихнулась, даже Гедеон, и тот свихнулся. В мире не осталось нормальных людей... Нет, ты - нормальная. Самая нормальная из всех.

Анжела рассмеялась. В ее смехе слышался грохот обвала и звон колокольчиков, раскаты грома и пение райских птиц.

- Какой у тебя чудесный смех, - сказал я, целуя ее руки. - Смесь ангельского и демонического.

- Иди ко мне, я тебя поцелую, - Анжела протянула руки.

Я вдруг почувствовал себя так, будто мое тело осталось стоять, а душа ухнула в какую-то пропасть - это движение Анжелы заставило меня радостно и хрипло расхохотаться, и ее смех переплелся с моим. Мы целовались как обезумевшие, и я вдруг подумал, (если в такую минуту можно думать, а не только чувствовать!), что такого я никогда и ни с кем не испытывал...

Потом Анжела лежала, уткнувшись носом мне в подмышку, я обнимал ее и думал о том, что, может быть, это и есть любовь? Когда теряешь над собой всякую власть, попадаешь туда, где нет времени и пространства, где нет никого, кроме тебя и женщины, которая целует тебя так, будто для нее в жизни нет ничего важнее и радостнее, и вызывает у тебя легкое умопомрачение, которая отдается тебе с наслаждением, и которую ты, может быть, все-таки любишь.

Я почувствовал себя счастливым! Это было что-то новое, доселе неизведанное. Теперь я знаю, что такое счастье. Счастье - это сумасшествие любви. Я прижимал к себе Анжелу, и словно питался от нее неведомой мне энергией. И вдруг понял, что не мыслю жизнь без нее. Понимание пришло как морская волна - накатило и ударило. Я тихо засмеялся. Это было великолепно!

- Анжела!

Я растолкал ее, взял лицо в ладони и сказал:

- Ты будешь моей женой?

- Дурачок, - сонно улыбнулась Анжела. - Я и так твоя жена.

Я рассмеялся. И тут в дверь постучали. Я легко спрыгнул с кровати, накинул халат и побежал открывать. На пороге стояла... Анюта. Если бы на ее месте оказался, скажем, лев, или тигр, я испугался бы меньше. Ее появление привело меня в ужас. Сколько уж я ее не видел...

- Анюта, - беззвучно произнес я.

Ее, кажется, трясло, у нее стучали зубы.

- Впусти, впусти! - крикнула она, и я посторонился.

Она вбежала в номер, упала в кресло и зарыдала. Я тупо смотрел то на нее, то на кровать, оказавшуюся пустой - Анжела куда-то исчезла.

- Анжела, - беспомощно позвал я.

- Что? - истерически крикнула Анюта. - Нет-нет! Этого не может быть! У тебя есть выпить?

- Выпить? - я растерялся. - Но я же не пью... Если только в ресторане.

- Мне нужно напиться! - Анюта посмотрела совершенно безумными глазами. - Отведи меня в ресторан.

- Но... - меня, похоже, тоже начинало трясти. - Но... Я не могу.

- Не можешь? - Анюта нервно рассмеялась. - У тебя женщина? Где она? Нет, ты представляешь, он меня бросил!

Я не представлял. Дело в том, что Анюта - настоящая красавица, причем обладающая совершенно неповторимой фигурой. Ее ноги и грудь сводили меня когда-то с ума. Да что меня! Любой мужчина терял голову при виде такой женщины. Брюнетка с ведовскими глазами... Иван ушел от нее. Ну что ж, возможно, жить с нею под одной крышей совсем не так сладко, как кажется.

Анюта долго доставала из пачки сигарету, сломала две, прежде чем смогла прикурить трясущимися руками. Она затянулась так глубоко, что показалось, не выдохнет дыма совсем - он осядет в легких. Сигарета истлела в несколько секунд, Анюта тут же закурила вторую. Номер наполнился табачным дымом, который я не переношу. На непослушных ногах я подошел к окну и открыл форточку. В комнату хлынул холодный воздух.

- Он ушел! - крикнула Анюта и погрозила кулаком потолку. - Он нашел себе какую-нибудь шлюху, не иначе. Ты не знаешь? Он говорит - ни к кому. Представляешь? Ни к кому.

- Представляю, - отозвался я. - У нас было так же.

- Ах, у вас! У вас все хорошо, Света вернулась, а Иван...

- Может быть, он тоже вернется?

Брошенной женщине может помочь только секс - почувствовать себя желанной, любимой, а не покинутой - вот что ей было нужно, и вот почему она пришла ко мне. После стольких лет... Все мое существо восставало против такого способа утешения.

- Анжела, где же ты? - в отчаянии крикнул я почти беззвучно.

И тут же отворилась дверь ванной, и мокрая Анжела вышла оттуда, вытирая волосы.

- Ну! Я же говорила - женщина! - Анюта раздавила в пепельнице очередной окурок. - Что ж молчал? Анжела? Ты ли это? Анжелочка, он классный парень, тебе повезло. А что же Света? Вы расстались? О, если Ванька вернется как Света, я об него буду ноги вытирать!

Мне стало плохо. Выходит, я вытирал о Светлану ноги...

- Что делать, что делать? - Анюта вскочила и принялась носиться из угла в угол. Мы с Анжелой сели на кровать и только следили за ней глазами. - Найти его и убить? Нет, если бы за это не в тюрьму, вот убила бы. Своими руками! Не раздумывая! Я его холила и лелеяла, ухаживала за ним, как служанка за барином, исполняла все его дурацкие желания... Анжелочка, ничего, что я? Мне выговориться, и уйду. Гад!

Она без сил опустилась в кресло и у нее из глаз побежали слезы. Я видел однажды, как она плачет, и это зрелище привело меня в трепет - слезы лились у нее из глаз почти ручьем, их было так много, что казалось, будто кто-то выдавливает их грушей из какого-то вместительного сосуда. Сейчас же я еще больше испугался. Испугался того, что ее беда уже тронула меня, а что будет дальше? Не загорится ли опять старая любовь?

Я судорожно обнял Анжелу, словно прося защиты. Она все поняла, я видел по ее лицу, и ободряюще улыбнулась. Анюта, раскуривая пятую по счету сигарету, посмотрела на нас поверх огня, криво усмехнулась.

- Не бойся, Анжелочка, я его у тебя не заберу. Он и забыл уже про меня. Забыл ведь?

Я промолчал.

- Пойду к Гедеону.

Анюта встала, бросила окурок мимо пепельницы, постояла с минуту, покачиваясь с пяток на носки и уперев невидящий взгляд куда-то под столик, потом хрипло и страшно выругалась, и выбежала прочь.

- Уф! - сказал я, с облегчением запирая за ней дверь. - Вот... налетела, взбаламутила. Подумаешь, бросили ее. Меня вон тоже... Я же ничего.

Анжела как-то странно посмотрела на меня, подняла окурок, затушила его, и понесла пепельницу в ванную. Когда она вернулась, я обнял ее и прошептал:

- Прости меня.

- За что?

- За то, что мои бывшие... ммм... приходят сюда и досаждают.

- Да ладно, - сказала Анжела. - Может пойдем куда-нибудь?

- Куда? - трусливо ответил я. - В ресторан? Так там Анюта. Тебе хочется выслушивать ее пьяные излияния?

Анжела пожала плечами с таким видом, словно хотела сказать, что, мол, почему бы и нет.

- Как-то он теперь одна? - малодушно поинтересовался я.

Я был противен самому себе. Испугался. Не того, что бывшая подруга пришла плакаться в жилетку, а того, что не выдержу, и начну ее утешать всеми доступными мне способами. Мне стало так противно, что я украдкой сплюнул всухую и крепко выругался.

- А пойдем! - сказал неожиданно для себя. - Поужинаем.

Анжела пожала плечами и принялась собираться. А я тут же пожалел, что так опрометчиво предложил пойти.

Анжела надела какое-то потрясающее платье с косой юбкой, открывающей одну ногу почти до пояса. Выглядела она просто великолепно, и я воспрял духом. Подумаешь, Анюта. Я и забыл ее уже.

В ресторане бухала громкая музыка. Оркестр завывал, тарабанил и верещал что-то современное и очень модное. Совершенно мокрый ударник разбрасывал вокруг себя капельки пота. Плавал слоями табачный дым, официантки сновали в нем, перемешивая. На площадке перед оркестром кривлялось десятка два потных и пьяных посетителей, кто-то толстый и лысый тащил девушку за руку, девушка вяло сопротивлялась, и по лицу ее было видно, что только для виду. На столиках был одинаковый натюрморт из объедков, пролитого вина и недоеденных салатов. Словом, отдых был в самом разгаре.

От одного из столиков нам замахал рукою Гедеон. Мы подошли. Анжела мило улыбнулась Диане, посмотрела на совершенно пьяную Анюту, которая спала, положив голову на руки, и села, закинув ногу на ногу. Гедеон махнул рукой официантке, та подлетела, быстро сгребла грязные тарелки, тут же принесла чистые. Гедеон был уже глубоко навеселе, сидел красный, надутый и совершенно небритый. Диана, напротив, выглядела трезвой и напоминала бы строгую супругу, хватающую мужа за руку всякий раз, как он потянется за рюмкой, если бы не сидела у Гедеона на коленях.

- Это вы ее на меня натравили? - спросил Гедеон, с опаской указывая на Анюту. - Принеслась, как шквал, мгновенно напилась и уснула. И что с ней делать теперь, ума не приложу.

- Да ну, мы, - сказал я, принимаясь за кусок мяса. - К нам она тоже прибегала. "Пойду к Гедеону", говорит.

- Сама сказала?- Гедеон недоверчиво прищурился.

- Сама, - подтвердила Анжела. - Ругалась страшно.

- Ну да, ну да. Ей тяжело, бедняжке.

Глаза у него затуманились. Диана, наоборот, сверкнула ревностью и сказала, манерно растягивая слова:

- Гедеонушка, пойдем танцевать.

Она соскочила, принялась тянуть его за руку. Гедеон сопротивлялся, ибо танцевать он не умел и не любил, однако уступил. Я проводил его сочувственным взглядом. Диана была выше сантиметров на десять, поэтому он уткнул нос ей подмышку, обнял волосатыми и толстыми руками, и она закачали задницами под заунывные звуки ресторанного оркестра.

- Ну вот, - сказала Анжела, указывая на Анюту. - Никто не изливается перед тобой.

- Я не пьяная, - глухо произнесла Анюта. - Но изливаться вам не буду.

Она подняла абсолютно пьяные, и, казалось, совсем чужие на ее лице глаза, посмотрела куда-то между нами и продолжала:

- Не бойтесь, гол... голуб... голубчики... Или голубки? Ну вот, не бойтесь. Я, Анна Карельская, ни перед кем душу не изливаю, да. Я спокойно сижу, никого не трогаю. Меня сегодня... или вчера?.. бросили, но мне на это решительно наплевать! Я плюю!

Она встала, махнула рукой так, что ее бросило в сторону, и оказалась у меня на коленях. Я попытался оторвать ее от себя, но она крепко прилипла ко мне, обняла и принялась орать в ухо:

- Я плюю! Да. С высокого потолка. Плюю. Подумаешь, мужик. Да этих мужиков кругом полно. Только свистни. Нет, я не смогу свиснуть, - Анюта с сожалением посмотрела на свои пальцы, свернула их в дулю и показала самой себе. - Я не умею свистеть. Я умею только плевать. Но это большое искусство, Андрюха. Хочешь, я покажу тебе, как надо певать? Вот, давай!

Она вскочила, пошатнулась, едва не сбила с ног проходящую мимо официантку - та очень ловко увернулась с подносом и, как ни в чем не бывало, продолжила путь.

- Давай! Будем плевать на дальность. Я переплюну тебя.

Вместе с подоспевшим Гедеоном нам удалось утащить ее обратно за столик. Гедеон налил ей вина и заставил выпить. Анюта подперла голову левой рукой, из пальцев правой свернула что-то похожее на монокль, и принялась сквозь него разглядывать мужчин.

- Нужно ей как-нибудь помочь, - неуверенно произнесла Диана.

Все повернулись к ней.

- Ну что... - Диана смутилась всеобщим вниманием. - Ну да. Вы сидите, ничего не делаете, а человек пропадает. Так нельзя.

- А как льзя? - спросил я.

- Ну, я не знаю, - Диана принялась ломать пальцы, искоса поглядывая на нас. - Как-то поговорить, успокоить. Ну, я не знаю. Но не сидеть вот так, сложа руки.

- Увести ее надо и уложить спать, - сказала Анжела. - Поможете мне?

- Я? - Диана смутилась и рассердилась одновременно. - Что вы, это дело мужчин.

- Глупость какая! - сурово сказала Анжела. - Не дело мужчин водить пьяную женщину в номер. Может, вы еще скажете, что они раздевать ее должны?

- Раздевать? - растерялась Диана.

- Ну да. Я же сказала - уложить спать. А спят раздетыми. Или я ошибаюсь?

- Ты ошибаешься, Анжелочка, - Анюта повернулась и стала разглядывать нас в свой монокль. - Спят не раздетыми. Спят голыми. Совсем-совсем голыми. Это, чтоб было удобно... Но, тсс! У меня же нет мужика, мне не нужно спать голой, ха-ха-ха! Поэтому и раздевать меня не надо. Не бойся, Андрюшку твоего я не уведу. И ты, девочка, не бойся... Как тебя там? Гедеонку я тоже не уведу. Слышь, Гедеоша? Я тебя не уведу...

Она замолчала, уставилась куда-то под стол, потом совершенно трезвым голосом произнесла:

- Меня кружит, кружит. Одна не дойду. Девочки, помогите мне.

Когда женщины ушли, Гедеон быстро налил себе большую рюмку коньяку и опрокинул ее в рот.

- Ты как? - спросил меня. - Я вообще, в шоке.

- Отчего это?

- Ты дурак, Андрюха, или где? Или ты до сих пор не понял, что ее люблю... Или любил...

У него опять затуманились глаза. Он выпил еще рюмку, помотал головой.

- А я вот не знаю, любил ли я ее, - с тоской ответил я.

- Дурак ты, Андрюха. Ты ведь с ней спал. И не любил?

- Гедеон, я тебе удивляюсь. Ты ли это спрашиваешь? Ты, который переспал с сотнями женщин. Ты что, их всех любил?

Гедеон отвернулся, долго не отвечал. Потом повернулся так резко, что я отпрянул:

- Ты будешь смеяться, Андрей, но да. Любил! Каждую. А с женщинами иначе нельзя спать. Надо каждую любить, каждой дать почувствовать, что она единственная, неповторимая, и самая-самая желанная. Если ты спишь с женщинами по другому принципу, то мне тебя искренне жаль.

Я вдруг показался себе жалким голым человечком, стыдливо прикрывающим так называемое мужское достоинство. Но через минуту я сказал себе: "Какого черта?" А вслух произнес:

- Чепуха это, Гедеон. Любить нужно одну, единственную. А все остальное - от лукавого.

Гедеон рассмеялся, ничего не ответил. Вернулись Анжела и Диана. Оживленно разговаривали, смеялись. Анжела села, шепнула мне:

- Совершенно очаровательная непосредственность. Гедеоше именно такая и нужна.

У меня вдруг резко испортилось настроение. Гедеоша нашел себе если не жену, то постоянную любовницу. А что нашел я? Анжела - прекрасная жена и еще более прекрасная любовница, всем хороша, и душой и телом (особенно телом!), но почему же свербит в сердце? Что мне еще нужно? Почему мне кажется, что все у меня неправильно?

Я насупился, Анжела это заметила. Она переговаривалась через стол с Дианой, речь шла о чем-то незначительном, смысл разговора от меня ускользал. Гедеон с важным видом вставлял реплики - мне показалось, что он совсем протрезвел. Между тем ресторан закрывался. Оркестр разошелся, официантки убирали опустевшие столы. В углу допивала компания кавказцев с развеселыми и разбитными белокурыми девицами. Стали собираться и мы. Анжела подхватила меня под руку, и я угрюмо повел ее в номер. Там я быстро разделся и юркнул под одеяло. Не хотелось ничего и никого. Однако, когда Анжела легла рядом, и я почувствовал ее запах, вся моя угрюмость и нелюдимость слетела с меня как пух из кузова быстро едущего самосвала. Я шептал слова любви и любил Анжелу как будто в последний раз.

Потом она уснула, а я встал, и мне неожиданно захотелось курить. Я не курил никогда, если не считать опыта в детстве, когда меня тошнило и выворачивало на потеху дворовым приятелям, но сейчас мне показалось, что это именно то, что нужно. Я вышел в коридор в твердой уверенности спросить у кого-нибудь сигарету. Коридор был пуст. Я пошел вдоль дверей, и вдруг почувствовал сопротивление. Меня словно тянули за руки и за ноги назад и вверх. Я поднял голову и вместо гостиничного потолка увидел в высоте искаженное лицо Анюты. Она закусила губу, тянула вагу и пыталась заставить меня вернуться. Я посмотрел на руки и увидел то, что не замечал уже давно - нити, идущие вверх, к ваге. Засмеялся, перехватил веревки, подтянулся, и принялся раскачиваться на них. Послышался смешок, потом еще один. На лице Анюты отразилось отчаяние. "Ты же должна лежать в номере, совершенно пьяная", - подумал я. Анюта посмотрела умоляюще, и я подчинился. Отпустил веревки и послушно поплелся в номер. Но оказалось, что Анюта хочет, чтобы я шел совсем не в свой номер. И я понял. Она лежит-таки пьяная у себя, и заставляет меня идти к ней. Я опять перехватил веревку и дернул так сильно, что вага выпала из рук Анюты, и со страшным грохотом упала на пол коридора. Я схватил этот деревянный крест за один конец, размахнулся, и что есть силы ударил по стене. Вага сломалась, а я запутался в веревках, упал, поднялся, посмотрел вверх. Анюта закрыла лицо руками, и между пальцев я видел ее обезумевший глаз.

Налетели аплодисменты. Шум пронесся мимо как автомобиль по скоростному шоссе. Тогда я повернулся к темному залу и глубоко поклонился.

Подняв глаза к небу, и увидев там крест, подумайте, а не вага ли это... Эта мысль пугает меня, и я опрометью несусь назад, в свой номер. Путаюсь в веревках, падаю, сбиваю локти и коленки в кровь, но меня ничто и никто не остановит, потому что там меня ждет милая Анжела, которую я так люблю...