# Горькая ложь

Алексей Казовский

Опубликован: на Ямале

Первым делом я выкинул с балкона телевизор. Как только он сморозил очередную лживую пошлятину. Выбросил, предварительно убедившись, конечно, что внизу на тротуаре никого нет, и не ожидается. С величайшим удовлетворением проследил за его красивым полётом и смачным электрокишки нараспашку приземлением.

Потом взял в кладовке бумажный мешок, чтоб собрать обломки с асфальта и вынести на мусорку. Открыл дверь, и в это время в кармане брюк противно заёрзал мобильник. Пришлось вернуться на кухню за веником, и всю дорогу, пока ходил туда-обратно, мерзкое пиликанье жгло мне ляжку. В подъезде вытащил электронного уродца на свет божий, коротко бросил звонившему директору: "Я уволен!", и с удовольствием хрястнул трубку о бетон. Кнопочки и осколки пластмассы радужными брызгами заплясали по ступенькам. Смёл их аккуратно и, выйдя из подъезда, следом за онемевшим пустомелей отправил в мешок сплюснутые останки телеразвратника.

Редкие прохожие обходили меня стороной, хмыкали многозначительно, оглядывались с опаской и сочувствующими улыбочками.

Я закурил, стоя возле ржавого бака с веником в руке, и призадумался. Вспоминая, как дошел до жизни такой.


Умер я вчера утром, в субботу. Еще и суток не прошло, а вот поди ж ты, будто несколько лет пролетело...

Перед смертью я проснулся. Конец недели не скучным выдался, особенно в пятницу вечером, вот и спал дольше обычного кислотно-щелочной баланс в организме восстанавливал. Для завершения процесса вода понадобилась, пришлось топать в ванную. Выключателем щелкнул, и тут лампочка возьми и перегори с громким хлопком. Кран на ощупь отыскал, напился, облил голову, хотел в зеркало на себя посмотреть не видать толком ничего. Взгромоздился кое-как босиком на край ванны, на ощупь снял плафон, за лампу взялся, а она, зараза, из цоколя вывалилась.

Выполнять акробатические трюки, лишний раз рискуя загреметь с эмалированной чугуняки на кафель, и тащиться в кладовку за плоскогубцами, мне ничуть не улыбалось. Поэтому, отбросив сомнения, я ухватился пальцами за цоколь, торчащий из патрона и, как заправский электрик, тут же получил такой удар током, что падение на пол во весь рост показалось мне после этого сущим пустяком и счастливейшим избавлением от судорожной трясучки.

И вот ведь странно, сроду не верил в загробную жизнь, а тут... Сначала я, правда, отключился на пару секунд, а вынырнув из небытия, почему-то оказался под потолком и увидел своё "измученное нарзаном" тело, раскинувшееся поперёк ванной комнаты. Яркий свет струился вокруг, изливаясь сквозь исчезающие перекрытия над головой, и торжественная музыка звучала в ушах. Меня вдруг подхватили под руки невесть откуда взявшиеся двое мужиков с крыльями, и мы начали медленно подниматься все выше и выше, прямо в клубящиеся облака. Мужики были одеты в белый и чёрный балахоны до пят и физиономии имели самые простецкие, бородатые: чёрный испитую, глумливую; белый наоборот, добрую, благообразную.

Пробили мы облачность и оказались вдруг в широком коридоре с дверьми по обе стороны. Окружающее очень напоминало поликлинику, потому как вдоль стен выстроились очереди из людей разного возраста. К тому же, судя по разнообразию цветов кожи и разрезов глаз, поликлиника была международная. Все стояли чинно-благородно, в затылок друг другу, поэтому толпу сограждан я узнал сразу по громким возгласам "Вас тут не стояло!" и толкучке. А между очередями слонялись взад-вперед неприкаянные личности, не знающие, видно, куда приткнуться.

Мы тоже не стали нигде задерживаться. Крылатые мужики торопливо протащили меня мимо прочих душ, ожидающих своей участи, и остановились у последней двери, возле которой почему-то никого не было.

Тебе сюда, шагай, не боись, осклабился щербато чёрный сопровождающий, а белый только вздохнул смиренно и пояснил:

Личные дела безбожников рассматривает святотатственная тройка уполномоченный святотать Владимир с почётными отцами-основателями.

Они отпустили мои руки и беззвучно испарились. Дверь отворилась сама собой.

За порогом комнаты, напротив входа, за обширным, в красном сукне, столом располагались в креслах ещё трое бородачей лохматые по краям, лысый в середине. Лица их и медальные профили оказались мне с детства очень знакомы, так что я, действительно, перестал мандражировать и шагнул смело вперёд. Троица воззрилась на меня сначала довольно грозно.

Ага, еще один наш явился, сказал центральный с прищуром.

Выкормыш-то наш, а вот на поводу у капитала пошёл, хмуро скривился чернявый плотный справа.

Не пошёл, повели, заступился рыжий слева.

Всё одно, ликовал вместе со всеми поначалу, а затем и продался...

Так деваться-то некуда было, семья...

Не спорьте, товарищи, интеллигенция всегда с гнильцой была, а этот технарь хотя бы задумывался иногда, лысый остановил их перепалку. Давайте решать.

К вечной стенке его, и вся недолга, пусть отплясывает под пулями!

А я думаю, он вполне достоин вознесения в коммуну, задумчиво протянул рыжий и добавил: В качестве технического персонала. Коли не забыл ещё, как настоящая работа делается.

Нет, возразил почётным спорщикам уполномоченный, он ещё сам в себе до конца не разобрался, и вообще, недостаточно мёртв на текущий момент.

Святотать Владимир мудро посмотрел вдаль и загадочно улыбнулся.

Так что, пусть возвращается обратно и учится думать и понимать, а не принимать за чистую монету всё, что ни попадя. И запомни, наконец обратился он непосредственно ко мне, у тебя будет только одна попытка, один шанс исправить всё для всех. Если додумаешься...

Лысый опёрся кулаками о стол, поднялся и вперил в меня острые зрачки.

Короче говоря вон отсюда! вдруг заорал он, наливаясь злобой. Во-о-он!

Тут же рядом объявились давешние крылатые мужички, подхватили меня подмышки и выволокли за дверь. Далеко тащить не стали, белый очертил на полу коридора огненный люк, откинул монтировкой крышку, а чёрный с едкой ухмылочкой пихнул меня вниз. Многочисленные зрители в очередях только ахнули.

А я вот ахнуть не успел, забарахтался на лету, пытаясь скрюченными пальцами вцепиться в проносящиеся мимо клубы облаков, и... очнулся на холодном кафеле ванной.

Когда способности соображать и двигаться вернулись, уполз на четвереньках в спальню, чтобы там зализать физические и душевные раны. Жена, подхватившаяся было на грохот, вспомнила, что она со мной не разговаривает с вечера, и осталась в постели, совершенно проигнорировав моё появление. Поскуливая беззвучно, я развернулся и уковылял опять в зал, на диван.

В дверях появилась дочь в кофточке с откровениями. Глянула на мою мученическую физиономию и тоже сначала ничего не сказала. Мне стало очень стыдно и в то же время обидно до слёз за себя несчастного не уважают в семье кормильца, ни в грош не ставят. Оказалось, я ошибался.

Пап, дай денег, тысячу, Света смотрела куда-то в сторону и морщила конопатый носик.

Меня ставили, и даже не в грош, а в целую тысячу рублей, что в грошах составляет... Я задумался, но сосчитать не смог.

Зачем? спросил я, только чтобы заполнить паузу, а сам теперь лихорадочно пытался вспомнить, где бумажник.

Мы с девчонками после экзамена в кино собрались. Ну, а там попкорн, газировка, все дела...

Бумажник оказался в заднем кармане брюк, под пуговицей, что и помогло ему не потеряться вчера. Правда, был он почему-то плоский, как крокодил Гена, а ведь когда я уходил с работы, в нем лежало ползарплаты из банкомата...

И вот тут, когда выудил купюру и протянул дочери, я понял вдруг, что она мне чуток соврала. Они с подружками, и не только, собирались посидеть в кафе, а не в кино невелика разница, но всё же. Откуда-то мне это стало известно.

Долго не засиживайтесь там и крепкого не пейте, я шутливо придавил глаза бровями и помассировал пальцами висок. С отца примера не бери. И позвонить не забудь, как отстреляешься с экзаменом. Ни пуха!

Ладно, папка, спасибо! Светланка улыбнулась смущенно и убежала.

Как ни тяжело, но с женой тоже надо было навести мосты после вчерашнего, и я снова поплелся к ней в спальню. Сел на уголок кровати в ногах.

Маша, не серчай ты на меня так сильно, - без всякого притворства забубнил я, Петька на день рожденья затащил в ресторан, ну я и не рассчитал на голодный желудок. Расслабился после трудной недели, виноват...

Жена отложила книжку, подперла рукой голову и внимательно смотрела на меня, пытаясь изобразить на лице строгую мину. Не получилось.

Сильно приложился? спросила участливо.

Ага, чуть мозги не вылетели. Зато в голове прояснилось более-менее. Пойдем, позавтракаем чего-нибудь. Кофейку бы...

Господи, как же я люблю её, вот именно такую родную, добрую, и без тени косметики на красивом русском лице!

Ладно уж, бедолага, Маша откинула одеяло и поднялась, потянулась сладко. Умойся для начала...

Мир в семье был восстановлен на удивление быстро, и я прямо воспрял духом.

Мы завтракали в гостиной, планировали, не спеша, новый день, на тумбе у псевдокамина как всегда лучился довольный жизнью телевизор. В нём очередная мисс-новости с фарфоровой улыбкой бубнила что-то насчет достигнутых успехов в стабильности, об отдельных недостатках в борьбе с кризисом и коррупцией, смаковала подробности аварий и преступлений. Слушал я вполуха, прихлебывая горячий кофе, и набрасывал список для похода на рынок.

Маша закончила перечислять продукты, забрала листок, я отвлекся на телеящик и сделал звук погромче, заинтересовавшись сообщением о гибели очередного губернатора. Репортаж с места событий вел популярный корреспондент, и чем он дальше рассказывал, тем больше я понимал, что врёт он безбожно, объясняя зрителям причины катастрофы вертолёта и делая умозаключения о возможных заказчиках предполагаемого теракта. Не понимаю, откуда пришло это знание, но в моей голове чётко выстроились фамилии участников и 'пособников' высокого мероприятия людей известных и не очень; и весь 'регламент' инспекционного полёта от вечерней бани с водкой и девочками на берегу таёжного озера, до стрельбы на бреющем из карабинов по медведю. Хоть сразу топай в прокуратуру. Вот только доказать что-либо или объяснить источник своей информированности я бы не смог, конечно. Да и кому доказывать?..

Думать об этом мне сразу же надоело. Такие знания во все времена неизбежно приводят к извечным российским вопросам, на которые настоящих ответов ни у кого никогда не было. Хоть темечко разбей об стену. Вернее, тебе разобьют.

Поэтому я просто выкинул из головы всё лишнее, отчего она стала совсем пустая и лёгкая, и, насвистывая про себя рекламный мотивчик, отправился с Машей на рынок. Пешком. Благо до этого зеркала нашей жизни было рукой подать.

Дальше суббота прошла как обычно: уборка, готовка, вечером бдение у телеящика со всё нарастающим остервенением вот с утра в воскресенье на меня и накатило, окончательно...


Красиво живешь, коли так техникой разбрасываешься, донеслось вдруг из-за спины, но ты правильно сделал, сосед. На самом деле, мудрое решение брехунам не место в доме, ату их!

Обернулся, рядом стоял длинный лохматый мужик в клетчатой куртке, заношенных джинсах и кроссовках. На носу его кривились битые очки в тонких серебристых кольцах, на макушке торчал козырьком в небо картуз. Кого-то мне напомнила эта колоритная личность. Я задумался.

Да не смотри, не смотри так, не он это, мужик улыбнулся щербато. Похож только...

Сообразил я, наконец, о ком подумалось, рассмеялся и, сделав вид, что ищу кого-то ещё, оглянулся по сторонам и спросил:

А где кот?

Съел я его шкура на польты пошла, под рабочий кредит... начитанный собеседник подмигнул мне и щёлкнул пальцем по горлу, а вот запить нечем. Дал бы стольник бывшему регенту на опохмелку, а?

Невесело усмехнувшись довольно мерзкой шуточке, я вытащил из кармана бумажник и протянул мужику стольник. И тут узнал его по тонким музыкальным пальцам, схватившим купюру с едва сдерживаемой дрожью. Это был мой сослуживец, бывший, конструктор-чертежник от бога, много лет трудившийся в заводском бюро новой техники. Мы не встречались года четыре, с тех пор как я помог начальству утопить в волнах перестройки завод и почти забыл, как ходить пешком.

Вадим? неуверенно взглянул я ему в лицо.

Спасибо, Коля! Что, сомневаешься? Не сомневайся.

Он переступил нетерпеливо на месте, сглотнул, отчего кадык его пробежался волной по небритому худому горлу, и махнул рукой в сторону магазина:

Я пойду, а? А то давай вместе... предложил нерешительно.

Ты сходи, пожалуйста, а я здесь подожду, решил вдруг я. Возьми ещё денег, на закуску, только крепкого не бери.

Так захотелось поговорить с человеком, расспросить, узнать, как живет. Может, помочь чем смогу, или он мне...

А вообще-то, я лучше потом схожу, тут же передумал Вадим и спрятал хрусткие купюры в карман. Говорить лучше на свежую голову, он дорого стоит душевный разговор-то! Ты не смотри на мой прикид и физиономию, они лишь маска. У нас в стране нельзя выделяться, нужно соответствовать окружению, тогда не будешь заметен и никто не позарится на тебя самого, как личность, и на твоё имущество, так как подразумевается, что у тебя его просто нет.

У меня аж челюсть отвалилась от таких речей. Уставился на Вадима во все глаза и вижу не врёт он, видимость его липа, а слова нет. Ну, может, самую малость.

Что, поймался? хохотнул новоявленный. Не ты первый. Пошли, присядем где, расскажешь, что у тебя приключилось, он мотнул подбородком в сторону скамеек на детской площадке.

Мы сели напротив друг друга, и тут меня прорвало. Выговорился и враз сбросил с плеч смятенье, накатившее на меня со вчерашнего.

Вадим слушал не перебивая, заинтересовался очень. Но, выслушав, ответил не сразу и вроде как невпопад:

Ты думаешь, это недавно случилось? Брось, не прикидывайся, уж ты-то понимаешь, оно подспудно зрело с самой "оттепели". Московская знать всегда тянулась к западному дерьму. Даже выпуская прекрасные книги, фильмы, песни и музыку, уча народ добру, они подспудно желали измазаться, окунуться по уши дышать, пить и жрать на американский манер. И так же грести деньги, не понимая, что создавать настоящее и можно только, когда ты несвободен, обязан всем и каждому так же, как они обязаны тебе. А в свободе от идеологии и принципов может родиться только дерьмо в красивой обёртке и ничего более. Суворов сказал однажды: "Истинной славы не следует домогаться, она следствие той жертвы, которую приносишь для общественного блага".

Он замолчал, закрыл глаза и поднял лицо к небу, впитывая чистые утренние лучи. Я не нашёлся, что сказать на эту тираду, ждал продолжения. Вадим приоткрыл один глаз, ухмыльнулся моей озадаченности и осторожному испугу, снова сел прямо.

На самом деле, всеобщая занятость была совсем неплохим изобретением социализма. Большинству-то из нас чего надо? Заполнить время своего существования каким-нибудь делом и получать за это денежку на харчи и другие маломальские прелести жизни. Тогда мы становимся смирные и не рыпаемся ни за богатством, ни за славой, ни за звёздами на погоны... И это есть хорошо! Все же не могут быть генералами. Главное, чтобы там, он ткнул указательным пальцем вверх, всегда были управители, думающие и не забывающие о тех, кто их поднял. Они ведь, и правда, умнее большинства, знают больше и хотят большего, так пусть себе имеют всё, что хотят, давая жить другим. К этому и нужно было вести потихоньку, не спеша. Стремиться и дальше не к увеличению наслаждений, а к уменьшению страданий.

Зачем было снова кидать в толпу кость всеобщего обогащения? Ведь знали же, что невозможно это без ущемления большинства, без эксплуатации нещадной, без разграбления и присвоения общего нажитого, без умерщвления промышленности и, как итог всего, нации. Если не знали значит, дураки полные? Не может быть. Значит, знали и специально делали. Дураки-то были и наверху, да ими крутили те, кто совсем не дурак...

Не добьется ничего в жизни тот, кто не ставит себе целей и ограничений в их достижении. Так же и нация мы нация, которая утратила цели и отбросила все ограничения. Цели интеллектуальные, научные, экономические; и ограничения культурные, моральные, юридические, идеологические. Мы не хотим быть никому обязанными и не ждём ни от кого обязательств перед нами. Этот путь тупиковый, он ведёт в бездну, к исчезновению, за историческими примерами далеко ходить не надо. Так что же нам теперь, молча ждать и сдохнуть под весёлую музыку и ложь, льющиеся в уши? Хрен с ней, со страной, пусть идет прахом и по миру с сумой? Или пора начинать снова думать своей башкой и самим работать по-настоящему, и правительство заставить, а не заколачивать виртуальные бабки, распродавая последние богатства. А для этого, не пора ли научиться различать ложь и не бояться правды?

А ты думаешь, так легко научиться? прервал я его, поняв, наконец, куда он клонит.

Ты же вот научился, и я не пропил последние мозги, а за вином и чтением всё же пытаюсь "зреть в корень". Кстати, не пробовал экспериментировать?

В смысле?

Ну, неужели тебе не захотелось понять, где границы твоего дара? Что еще, кроме простого изобличения лжи, можно из него выжать?

Не понимаю, о чём ты.

Закоснел ты, Коля, в мозгах, если не сказать - закостенел. Голова твоя стала - одна сплошная кость. Не обижайся, пожалуйста. В том, что ты рассказал, есть одна деталь, ускользнувшая от твоего внимания. Вспомни разговор с дочерью она солгала о том, что только собиралась сделать.

Ну, и что? Света ведь знала, как будет на самом деле. Так что ложь уже тогда состоялась, хотя само событие еще не произошло.

Вот-вот, именно! обрадовался Вадим. - Поэтому и нужно проверить, можешь ли ты заранее узнать правду о том, что только должно случиться.

Эк ты загнул! Каким же образом мы это проверим?

Нужно взять какое-то событие, которое точно произойдет, но результат его может быть различным... мой вновь обретенный товарищ задумался, я же просто смотрел на него, как говорится, лупая глазами.

Орлянка! воскликнул Вадим, с размаху хлопнув себя ладонью по лбу. Дай монетку!

Порывшись в карманах, я вынул пятирублевку и протянул ему.

Я говорю: будет решка. А ты что скажешь? - он водрузил монету на ноготь большого пальца и с прищуром взглянул на меня.

Ничего не скажу, пожал я плечами.

Значит, я прав, и так и будет!

Пятирублевка серебристой рыбкой сверкнула в небе над нашими головами и, звякнув оземь, покатилась по асфальту. Мы наклонились разом, чуть не стукнувшись лбами, Вадим поднял монету, упавшую цифрой пять кверху.

Ага, что я говорил!

Ерунда, скептически ухмыльнулся я. Давай еще раз.

Решка, снова сказал Вадим и подбросил деньгу. Твоё слово.

Орёл, назло ему брякнул я, хотя почему-то подумал, что опять выпадет решка.

Так и случилось. Сосед недоверчиво прищурился.

Соврал, небось?

Пришлось сознаться.

Нет, ты уж, пожалуйста, говори то, что думаешь, покачал головой Вадим. Ещё раз решка!

Орёл, возразил я по-честному.

Вертящийся кругляк свечкой взвился в небо, рассыпая солнечные искры, и с маху брякнулся мне под ноги двуглавым орлом вверх. Сосед победно глянул на меня.

Так мы поупражнялись с пятаком минут десять, и я, действительно, каждый раз угадывал конечное положение монеты. Но совсем не разделял при этом Вадимова оптимизма насчет своего дара предвидения.

Так можно и сотню раз угадать, совершенно случайно. Надо что-то посерьезней выдумать.

В спортлото давно играл? Вадим поднялся с лавочки. Пошли, тут недалеко ларёк, возьмём карточку. Надо воспользоваться шансом, попытка не пытка.

Я машинально отправился за ним через двор на улицу, затем через площадь к магазину, у входа в который притулился стеклянный скворечник "ГосЛото". Выложил на пластмассовое блюдце стольник, получил лотерейный листок и отдал его товарищу. А сам все пытался додумать ускользающую мысль, зацепившуюся за слово "шанс" из тирады Вадима. Ведь это лысый святотать в бредовом видении, перед тем как выгнать меня отбывать жизнь дальше, обмолвился о последнем шансе для всех. Он еще говорил, что для этого я сам должен научиться отличать правду от лжи...

Ручка есть? отвлёк вопросом настырный спутник.

Завладев шариковым "Паркером", извлеченным мною из внутреннего кармана куртки, он присел у витрины магазина, карточку с цифрами расположил на коленке и с самым серьезным видом проговорил:

Сосредоточься, пожалуйста, Коля. Я тебе сейчас назову пять чисел, а ты против них свои, которые первые на ум придут. Обязательно должно получиться я вроде как совру, а ты настоящую правду скажешь. Готов?

Я кивнул.

Один, два, три, четыре, пять!

Услыхав этот несколько странный для лотереи числовой ряд, я тут же вспомнил старую комедию и не смог удержаться от улыбки, но одновременно на ум пришли совсем другие цифры. Их и продиктовал навострившему уши приятелю. Он аккуратно расставил крестики в ячейках таблиц, сунул карточку обратно в амбразуру, получил билет и вместе с ручкой протянул мне.

Прибери до тиража, вечером проверишь.

Потом протянул на прощанье руку.

Ладно, товарищ, рад, что повстречал тебя, но ты человек занятой, а у меня уже трубы горят. Пойду, пивком залью кингстоны и на дно, к себе в берлогу. Бывай. Адрес знаешь теперь, заходи, если что.

Он улыбнулся широко, повернулся и шагнул к открытым дверям книжного магазина, бросив напоследок через плечо:

Если ты умеешь знать, что будет, может, ещё кое-что сможешь и изменить...

Что он имел в виду, я сначала не понял. Трудно всё же думать самостоятельно. Разучился мозги заржавели напрочь.

Шёл домой, поднимался по лестнице, доставал сигарету, подходил к окну, а в голове всё крутил последнюю фразу Вадима. Пока не додумался!

И я попытался представить себе, как, следуя моему желанию, начинает раскачиваться гигантский маятник мироздания, следом трогаются с тяжким гулом ржавые зубчатые колеса, а за ними сдвигаются с места остановившиеся тысячи лет назад стрелки часов эволюции... Попытался представить и не смог. Слишком мал и ничтожен я, чтобы всерьез надеяться сделать такое без посторонней помощи. Пусть всё, что мне пригрезилось тогда, было спектаклем, бесплотным видением, разыгранным для единственного зрителя, но значило это лишь одно мне обязательно помогут. Сами люди. Нужно только решиться и пожелать.

Но, с другой стороны, а нужно ли знать правду? Хотим мы на самом деле знать всё, что делают и думают наши дети, жены, мужья, тысячи других людей? Скелетов в шкафу может оказаться слишком много. А в себя если заглянуть что ты сам от себя скрываешь в душе? Нужна ли она, эта правда, или лучше всё-таки ложь, хоть и горькая?..

Я распахнул окно, вдохнул ветра полной грудью, всмотрелся в окружающий мир и произнес:

Хочу, чтобы мы, люди, научились думать и узнали правду о себе. Желаю от всего сердца: пусть разум, наконец-то, проснётся в каждом из нас. "И пусть никто не уйдет обиженный!"

Замолчал, прислушался. Дело было сделано, но внешне в мире почему-то ничего не изменилось.

Позади скрипнула дверь. Я обернулся, переполненный возвышенной значимостью момента, и даже не успел отшатнуться.

Маша с порога влепила мне пощёчину!

Ах ты..! звонко начала она, но я ласково прикрыл ладонью её горячие возмущённые губы.

Спокойно, милая! Это было давно, и уже и неправда...

"Эх, пришло время выносить сор из избы", пробормотал мысленно, обнял жену и поцеловал так крепко, как не целовал уже тысячу лет.

А что ещё оставалось делать? Реабилитировать меня в семье теперь могли только любовь и прощение.

Вот с остальным миром придётся долго разбираться. Всем вместе.


(C) Алексей Казовский