# Стальное зеркало, главы 8-14

Татьяна, Оуэн Апраксина

Окончание.

Глава восьмая,

в которой посол знакомится с драматургом,

наследник престола с орлеанскими негоциантами,

король - с ситуацией в городе Марселе,

а доктор-толедец - с очень интересной гипотезой


1.

Коннетабль де ла Валле безобразно опаздывал на военный совет. По безобразной же детской причине: проспал. Наверное, потому что ночью лил дождь, потом ударила жара, и с рассвета поднялся такой туман, что совершенно невозможно же проснуться. Дышать нечем. Лежишь в собственной спальне на собственной кровати будто на дне пруда - и жуешь клочковатый войлок, который никак не глотается...

Любезная супруга растолкала, едва не скинула с постели. В большинстве домов Аурелии люди их возраста и положения делили дом на две половины. Покои господина графа. Покои госпожи графини. Редкие визиты, к годам, когда пора загадывать, в кого пойдут внуки, и вовсе сходящие на нет. Пьер искренне сочувствовал людям своего возраста и положения.

- К королю опаздывать нехорошо, - назидательно выговорила дражайшая Анна-Мария, повернулась спиной, накрылась с головой тонким покрывалом и сладко заснула.

На подходе к Военному Залу де ла Валле ожидал скандал. Причиной скандала был мелкий, коннетаблю едва ли не по локоть, но очень шумный и рассерженный человечек. Лейб-гвардия его не пускала, а он был твердо намерен докладывать лично королю. И как он хотя бы сюда прорвался-то? Ах, ну да. Маршал Валуа-Ангулем на совете, остальные высшие армейские чины в отъезде, а коннетабль опаздывает, а подчиненные его... а подчиненные получат выволочку за то, что проворонили.

Пьер пригляделся: судя по загару и платью - южанин, а если прислушаться - с побережья. Судя по виду платья и могучему конскому духу, заполнившему коридор и комнату - скакал дней пять, не слезая с коня. Судя по осунувшемуся до крайности лицу - так и есть.

- Его Величество сам решает, кого ему выслушивать.

- Его Величество не сможет решить, выслушать ли ему меня, если не будет знать, что я здесь, - резонно заметил коротышка и совершенно нерезонно добавил: - Что должно быть очевидно даже бревну... сударь.

- Сударь, вы пользуетесь тем, что...

- Что я полковник Мартен Делабарта. Прибыл из Марселя с важными новостями... Я выехал двенадцатого числа и добирался сушей. Если бревнам это что-нибудь говорит.

Пьеру де ла Валле это говорит вполне достаточно. Сегодня семнадцатое. Полковник - знакомое имя - да он же командует там городской стражей... добрался сюда из Марселя за пять суток. Это прекрасно объясняет его вид, состояние и даже манеру речи. Единственное, что интересует коннетабля - на какой лошади ехал марселец. Какой породы. Лузитанцы столько за пять суток не пройдут. А сменных лошадей, таких, чтобы в сутки отмахивать по тридцать пять почтовых лье, не найдешь ни на одном постоялом дворе. Даже королевском.

- Вы пойдете со мной... сударь, - коннетабль подхватывает коротышку за плечи. - И ведите себя перед Его Величеством как подобает. Если вы, конечно, хотите, чтобы он вас выслушал.

Коротышка смотрит на него снизу вверх, кивает...

- Ваш покорный слуга, господин коннетабль.

Покорности и готовности служить в полковнике не наблюдается. И смотрит он так, будто с удовольствием запалил бы дворец с четырех концов...

- Позвольте, вы сказали, что добирались сушей? Осада снята?

- Осада на месте, - буркнул марселец. - У меня хороший конь.

Совет идет своим чередом. То есть, Толедо, Рома и Аурелия пытаются поделить марсельскую компанию. Волк, коза и капуста по сравнению с этим - простенькая задачка, решается в несколько ходов. Впрочем, на сей раз обсуждают новости из Марселя. Пьеру еще по дороге доложили, что поутру прилетел голубь с донесением из города.

Коннетабль входит в зал, нежно обнимая полковника за плечи, так, чтобы тому не пришло в голову сходу излить на совет явно накопившуюся у него желчь. Полковник Делабарта идет, запинаясь, кажется, для него каждая ворсинка на ковре - препятствие, но старается не опираться на спутника. Бойцовый петух, да и только. Марсельской породы.

- Ваше Величество, - коннетабль убирает руку, кланяется королю. - Уважаемые члены совета. Прошу простить мое опоздание. И прошу заслушать свежие новости из Марселя, их привез полковник Делабарта.

И если большая часть собравшихся решит, что он опоздал из-за курьера - вольная им воля. Его Величество - из меньшей части. Он скользит взглядом по новоприбывшим, вбирая подробности. Потом милостиво и любезно кивает.

- Вам разрешается сесть, - король указывает подбородком на кресло за столом. Полковнику, естественно, указывает. Нет, Ваше Величество, вы не военный и никогда не будете, вам лучше вообще не показываться в поле, думает коннетабль. Вы ему еще вина предложите... и гонец, за пять дней добравшийся из Марселя до Орлеана, заснет у вас за столом - не разбудите.

Марсельский полковник крутит головой... кажется, он тоже оценивает свои возможности трезво. А вот спорить с Его Величеством ему все же не хочется.

Не с первой минуты, по крайней мере.

- В присутствии своего короля... полковник марсельской городской стражи Делабарта может и постоять.

Клод. Ну разумеется. А в крошечную заминку он вместил "и принца крови". Сволочь, но временами очень полезная, правда, обычно ненароком и без намерения принести пользу.

- Благодарю, - с искренней признательностью отвечает полковник.

У Его Величества на долю мгновения дергается уголок рта. Но и все. Клод рассчитал правильно - спорить в присутствии ромеев и толедцев Людовик не будет. Но запомнит.

Пьер садится в свое кресло, по правую руку от короля, изучает диспозицию. В очередной раз одни и те же лица. Слева от короля - де Кантабриа, напротив, на другом конце овального стола маршал Валуа-Ангулем и Чезаре Корво. Узкий круг. С главными коронными чинами, от начальника артиллерии и генерала морских галер до кардинала объясняться потом коннетаблю. Людовик не обсуждает важнейшие дела с большим королевским советом, что у большинства его членов вызывает недоумение и злость, но они еще не привыкли требовать положенного.

Пока... пока они еще помнят, что при предшественниках Людовика этот порядок защищал их самих от королевского гнева. И этим можно пользоваться.

Военный Зал весьма велик, здесь легко помещается полный королевский совет, который за все правление Людовика VIII собирался лишь дважды. Мраморные колонны, бронзовые венки на капителях. На стенах - парадное оружие. В историческом, так сказать, порядке - от древних древностей, сто раз обновленных лучшими оружейниками, до вполне нового. Половина получена королями династии Меровингов в дар. Другая половина сделана мастерами Аурелии. Хотя по виду, усмехается коннетабль, больше ювелирами.

Парадное оружие, со всем его блеском золота, драгоценными камнями, чеканками, гравировками, эмалями, наборами Пьер де ла Валле недолюбливает и красоты подобной не понимает. Его собственные предки обиделись бы на непочтительного потомка, хихикающего над золочеными щитами, рубинами в рукоятях, нагрудниками, выложенными - ну курам же на смех, точнее уж, бойцовым петухам, - жемчугом. А вот древнющая, чуть ли не тысячелетней давности, франциска, которую, слава тебе, Господи, никто не додумался украсить ни золотом, ни серебром, ни камнями, очень коннетаблю по вкусу. Ну очень. Взять бы в руки - да гофмаршала двора прихватит святой... ну, например, Франциск из Ассизи, что близь Перуджи.

- Судя по депешам, полковник, - говорит Его Величество, - город можно поздравить с блестящей победой.

За спиной у Пьера что-то хрустит. Подголовник кресла, в который марселец вцепился рукой. Скрежета зубовного не слыхать, но он подразумевается.

- Ваше Величество, - хрипит полковник, - это неполные сведения. Я ожидал, что вас не сочтут нужным поставить в известность, потому и решил уведомить обо всем сам.

Он ждал. Полковник городской стражи ждал, что королю не сообщат о чем-то таком, из-за чего он рискнул добираться к нам сушей сквозь вражеские хорошо если заставы...

- Я думаю, - говорит король, - лучше всего будет, если вы расскажете нам все, что знаете - и с самого начала.

- С начала... Во-первых, ваш епископ убит. Его разрубили от макушки до грудины. Очень хорошо. До Страшного Суда он не встанет. Сделал это мой младший сын. А должен был сделать я и на четыре дня раньше. Не рискнул. Решил, что обойдется и что не враг же он самому себе. А он враг. Себе. Нам. Вам. Господу Богу. Ему, кстати, в первую очередь.

Кажется, полковник нашел опору и теперь не заснет...

В зале застывает тишина. Вязкая и быстро твердеющая, словно глина под солнцем. Его Величество ничего не понимает, но - выучка покойного двоюродного дядюшки - молча ждет продолжения. С подобием благосклонной улыбки. Де Кантабриа молчит оскорбленно и разгневанно. Клод и Корво - ну, эти не спросят, не потребуют разъяснений, пока не выслушают все.

Зал велик, а прямоугольный стол, стоящий посредине - всего-то шага четыре в длину, пара в ширину, но и за ним пятеро размещаются более чем свободно. И кажутся очень маленькими, незначительными - как голуби на городской площади. Статуи, разряженные в парадные доспехи, полностью согласны с коннетаблем - застыли стражниками, караулят покой горожан; а двое таких доспешных статуй сидят напротив де ла Валле. Не шевелятся.

- Продолжайте и объясните, господин полковник, - подсказывает Пьер.

- Почему враг? У нас сидели в тюрьме... не в городской тюрьме, в специальном доме, вильгельмиане, местные. Дворяне и негоцианты из крупных - все, кто чего-то стоил. С семьями. Предполагалось, что для обмена. Он приказал их убить. На стенах, всех. С детьми. Назначил день. Да, он уже мог приказывать - у него свои люди, много, среди наших тоже. Драться с ними - сдать город врагу. Убить его - измена. В магистрате хотели разного. Некоторые даже - открыть ворота. Не по злобе, а от отчаяния. Я уговорил их использовать эту суматоху как приманку, для арелатцев. Епископу не нравится, что противник сидит сиднем - он получит свою атаку. Там был на той стороне вильгельмианин из ревностных, де Рэ, к нему и пошли, рассказали - про казнь, про раскол. Обещали всякое. Он клюнул.

- Граф де Рэ? - уточняет Его Величество, на миг опережая коннетабля.

- Да, с севера. Клюнул и сунулся в город. Мы их потрепали... хорошо. Но совсем победа получилась, потому что у них кто-то приказ нарушил. Иначе ушли бы. Толковый кавалерист, только доверчивый, - полковник морщится. - Я думал, случай удобный. Епископа ночью пристрелить. Все бы на противника подумали. Но он согласился, что если ловушка сработает, так заложников убивать и не надо. И я не стал. Зря.

Делабарта кашляет, опирается ладонями на спинку кресла. Неудобно ему стоять. Кажется, дай ему волю, он бы тут бегал кругами - и рассказывал. Вместо него по залу носится легкий ветерок. Проныривает между коваными прутьями оконных решеток, пролетает над столом, шевелит лежащие на нем письма и доклады, расчеты и послания. Треплет волосы ромейскому послу, с опаской огибает Клода, ехидно приподнимает рожками пару прядей на лбу де Кантабриа и дует в лицо Людовику. Подсказывает: успокойся пока, подожди, дослушай. Коннетабль совершенно согласен с ветерком - только жаль, что весь свежий воздух достался Его Величеству, а Пьеру не осталось ни струйки, дышать нечем же. Жара, туман - наказание Господне...

- Что вы хотите сказать? - медленно, по слову, роняет толедец. Жестковатый акцент усиливает впечатление. Заговори так де Кантабриа у себя дома, наверное, все бы уже на пол грохнулись от раскаяния. - Вы полковник... армии? Городской стражи? Вы желали убить епископа Марселя и признаетесь в этом перед вашим королем?

- Я признаюсь, что я его не убил, когда мог. Это... серьезное дело, - кивает полковник. - Я не знал, чем его люди остаток ночи занимались. Это меня... немного извиняет. Немного. Совсем. Утром он приказал отобрать арелатских офицеров. Никто не спорил. Я тоже. Арелатцы наших не всегда в плен брали, особенно как раз де Рэ. Да они нам и не сдавались - их больше силой взяли. Но он поставил двадцать пять крестов... косых, - уточнил Делабарта, - андреевских. Двадцать на стенах и пять на городской площади... что? Я что-то неясное говорю?

- Каких крестов? - Опять Людовик. - Нет, мы понимаем, каких... для чего?

- Для того, чтобы те, кто отказался быть сыновьями Божьими и стали рабами Диавола, умерли подобающей рабской смертью, - четко выговорил полковник. Цитировал.

Пьер смотрит не на короля, не на толедца... он смотрит на противоположный край столешницы. Туда, где две руки поднимаются одновременно, одним одинаковым движением. Два человека, сидящих рядом, хотят сделать одно и то же. Положить ладонь на рукав другого. Не глядя. Руки почти встречаются в воздухе, и, не коснувшись, ложатся рядом. Зазор между ладонями - в лист бумаги. Левая и правая. Корво и Клод...

Мне говорили, думает коннетабль. Меня предупреждали... меня Трогмортон предупреждал. Я не поверил. Напрасно я не поверил; но, проклятье, это же не союз... эти двое ведут себя как супруги, прожившие вместе лет двадцать.

- И что было дальше? - Людовик пока еще не кричит, но ему очень хочется. Это слышно.

- Дальше этот приказ исполнили. Моим людям приказали стать в охранение... это обычно забота городской стражи. Я сказал, что я думаю об этом богохульстве. Громко. Меня не тронули. Не после ночи. Потом епископ пытался читать проповедь на площади. О плодах греха. Де Рэ его заткнул. Сверху. Он в богословии, оказывается, тоже разбирается. Разбирался. На следующий день шел дождь. Так что епископ вернулся на третий... для верности. Чтобы еще живы, но уже не спорили. Когда он сказал, что так отныне будет со всяким, кто выйдет из послушания, мой младший его зарубил. Он там был, на площади. Меня не было. Мне сообщили, но я не успел. Епископ ходил с большой охраной. Я приказал очистить площадь, добить тех на крестах, кто был жив. Поставить караулы на перекрестках, пока в городе... не началось, на радость противнику. Меня попытались арестовать.

Что безуспешно - полковник пояснять не стал. И так понятно.

- Еретиков и надлежит казнить, - открывает рот толедец.

За спиной у Пьера свист, хрип и движение - Делабарта набирает воздуха в грудь. Коннетабль понимает, что сейчас приведенный им гонец затеет драку в присутствии Его Величества, и, Господь свидетель, Пьер был бы не прочь помочь марсельскому полковнику...

- Вам, дон Гарсия, разумеется, неизвестно, что в армии Арелата не менее половины солдат и офицеров - католики, - мерзостно скрипит Клод. - Равно как вам неизвестно и кто такой полковник де Рэ. Вы прибыли издалека, ваше незнание извинительно.

Толедец захлопывает пасть, накрепко. Де ла Валле надеется, что и надолго.

- Меня попытались арестовать, - повторил Делабарта... - Я сначала решил, что это... ошибка. Путаница. Даже понятная. Но попытка повторилась... двоих мы задержали. И они объяснили, что это приказ. Что восемь членов магистрата и я обвиняются в измене... что власть - у нового совета. Полномочия. Волей короля. Драться в городе - лучше его сдать. Я говорил. Я не для того... Я сказал - я поеду в Орлеан и сам доложу. Все. У дома меня попытались не арестовать, убить. Этих я не отпустил. Сказал - если город выбирает епископа, быть ему с ним. А вам - сейчас. Потом взял коня и уехал. Я обещал доложить. Я докладываю. Сколько простоит Марсель с такими - я не знаю.


...по городу хлестал дождь. Злой, почти ледяной, в Марселе и зимой такие - редкость. Небо нависло низко, тяжелое и твердое, словно свод собора, да что там собора - низкое, как потолок в подвале. Дымная тьма, забившая улицы, разошлась, но обычная грозовая темнота осталась. И обычные молнии, бившие под сводом неба. Слишком высоко, чтобы опасаться. Слишком низко, чтобы не думать о них.

Полковнику Делабарта, командиру городской стражи, которому полчаса назад сообщили, что он изменник, еретик и предатель, дождь был на руку. Гроза и ливень - тем более. Струи хлестали по домам, по мостовым, по деревьям, и казалось, что смывают липкую пакость, которой пропитался город. Хотя бы отчасти. Хотя бы самую гадкую гадость.

О причинах думать не хотелось. Мальчик лежал там на мостовой, совсем счастливый... Дошел и сделал, и был доволен. Его, наверное, уже принесли домой. Это все еще накроет когда-нибудь. Когда станет можно. Приказы, грозовая туча, взгляд человека на среднем кресте - не благодарный, не молящий, даже не пустой - раздраженный, будто северянина оторвали за каким-то пустяком от важного и нужного дела... и обвалившееся на всех на них небо. А потом хлынул дождь, смывая чудо вместе со всем прочим. Хорошо. Можно не помнить.

Вода смоет и кровь. Только что Мартен дрался. Один против четверых - кому-то подвиг, а полковнику городской стражи, который прослужил городу тридцать лет, скорее, обыденность. Правда чаще приходилось сталкиваться с обнаглевшим ворьем, разбойниками, залетными наемниками, спятившими от жары солдатами... не со своими. Бывшими своими. И раньше никто не мешал ему вернуться в собственный дом. А город, дом, в котором Делабарта жили столько, сколько нынешнему Марселю и лет-то не было, еще со времен, когда он звался Массилией... раньше этот город чужим не был.

Раньше вообще много чего не было.

А теперь - осталось только уехать отсюда прочь. Не со зла, не куда ни попадя, а в столицу. Потому что изнутри ничего сделать нельзя. Было можно - он упустил момент. Теперь только извне. А идти к арелатцам нет смысла. Не потому, что тогда все будет зря, а потому, что они не удержат город. Когда эти армии прокатятся через него дважды... тут мало что останется. Ни людей, ни стен, ни рыжих крыш, ни теплых синеватых плит на мостовой... как сейчас.

В том, что на конюшнях городской стражи неприятных сюрпризов не будет, Мартен не сомневался. Там предателей нет, и епископских псов с ленточками нет; впрочем, теперь и епископа нет, так что его свора озвереет вдвойне и втройне. Но не там, куда направляется Мартен. Там соберут в дорогу и помогут выбраться из города, ставшего крысиной западней...

Если смогут. Потому что там - шум, грохот и крик. Добрались и сюда? Нет. Слишком много брани. И шум не тот. Лошади испугались, крышу ветром снесло, пожар начался - или все сразу. Но не драка.

Куда делась недавняя тьма - ясно. Сгустилась и буянит в тесном загоне. Конюшни стоят квадратом без одной стороны, утоптанный земляной двор отведен под загон - и по трое-четверо кони городской стражи, приученные не драться друг с другом, там прекрасно прогуливаются. Все, но не этот. Черная туча занимает, кажется, весь загон. Ржет, становится на дыбы, пытается лягать и кусать конюхов, бьет копытами в стену...

Почуял что-то. Или характер дурной. Или конюхи ошиблись. Но вовремя, ничего не скажешь. Куда хозяин, туда и конь.

- Да это сам дьявол... - бранится старший конюх, потом замечает Мартена. объясняет: - Не будет с ним сладу. Такие других хозяев не признают, он же выученный. Он расседлать себя позволил, когда понял, что иначе воды не дадут. Умный, зараза... его и возвращать-то бесполезно. Там только всех помнет... - кивок себе за спину. - Его ж еле изловили тогда, уж пристрелить хотели... два дня еще ничего так стоял, только шугал всех, а сейчас как взбесился, загородку проломил... Из-за грозы, видать.

Выученный. Здоровенная зверюга. Сильная. И выносливая. Конечно, кто как учит - не все признают только одного хозяина. Но де Рэ наверняка обучал под себя. В другое время пристроили бы жеребца. Слишком уж хорош. Сейчас он помеха. Значит, убьют.

- Вот так, - вслух говорит Мартен Делабарта. - Понял?

И ловит недоуменный взгляд конюха.

Когда длинногривая тьма разворачивается и целеустремленно идет на Мартена, конюх пытается тянуть его за руку, тащить за угол, встряхнуть, потом плюет и сам убирается в укрытие.

Рядом с фризским жеребцом Мартен Делабарта похож на ребенка. На ребенка рядом с обычным конем. А фриз похож на лошадь, твердо вознамерившуюся убить человека. Причем с особой изощренностью - подходит медленно, спокойно, без недавнего злого ржания.

Мартин грыз и без того обломанный ноготь и смотрел жеребцу за плечо.

Ничего интересного там не было. Стена. Знакомая. Но и в жеребце ничего интересного не было. Конь как конь. Только большой. И обучен хорошо. Так под одного всадника или все-таки нет? Фриз остановился в четверти шага от Мартена. Дохнул теплым. Нет. Не под одного.

- Седло принесите, - приказал Делабарта, гладя черную морду, фыркавшую ему в лицо - конь принюхивался к новому человеку.

Дождался, пока жеребца оседлают, пока принесут сумку с припасами, оглянулся, сплюнул через плечо, сел и поехал.


- Господин полковник Делабарта, - очень мягкий голос, как лучшее сливочное масло. И более не латынь и не толедский. Аурелианский. Да, Анна-Мария говорила, что господин посол Корво неплохо владеет нашим языком. Более чем неплохо... - Верно ли я понимаю, что первоначально по приказу епископа из Марселя были изгнаны вильгельмиане числом около тысячи, не нарушавшие присягу городу, но в том заподозренные?

Верно он понимает, верно. Это уже обсуждалось на совете еще до его женитьбы...

- Верно, - полковник не кланяется и не спрашивает, с кем имеет честь говорить, просто отвечает. - И не заподозренные. Никто их в магистрате и у нас не подозревал. Даже епископ.

- Далее епископ планировал казнь жителей города, опять же по ложному обвинению. Однако вместо этого в пределах города были... - пауза. Подбирает слово на неродном языке, - казнены захваченные вами арелатцы, числом двадцать пять. Посредством андреевских крестов. Далее вы, покидая Марсель, в сражении с некими людьми, предрекли городу участь епископа. Поправьте меня, если я ошибаюсь, господин полковник.

- Вы не ошибаетесь. Только я бы сказал "замучены до смерти". Казнь - это если по праву.

- Благодарю, - кивает Корво. - Я прошу прощения у присутствующих, но я настаиваю на том, чтобы господин полковник Делабарта точно и дословно воспроизвел все свои благопожелания в адрес города Марселя и жителей его.

- Точно и дословно? Я точно и дословно сказал... - в глазах марсельца нехороший огонек. - Если этот Богом проклятый и черту ненужный город, выбирая между своими людьми и дохлым поганым упырем, выбрал упыря - то пусть и проваливается к нему в преисподнюю. Весь. Прямо к Иуде - потому что иудино это дело. Под его осину до страшного суда. Живьем. Но это потом, а вы - уже сейчас. Первыми там будете.

Все, включая Его Величество и самого Пьера заполошно переводят глаза с Делабарта на Корво. Коннетаблю для этого приходится выворачивать голову через плечо, но дело того стоит. А ромейский молодой человек ведет совет, очень уверенно... но совершенно непонятно, куда.

- Очень жаль, господин полковник, - выговаривает после некоторой паузы Корво, и вот тут-то Клод все-таки кладет ладонь ему на руку, чуть выше края рукава, - что вы вообще говорили во время схватки, а тем более, что говорили нечто подобное.

- А что я им должен был сказать? - интересуется Делабарта. - Чтобы шли и впредь не грешили? Ну им каждое воскресенье говорили. А потом де Рэ повторил... по смыслу. Так не помогло.

- Господин полковник, вы никого не оставили в городе? Старших сыновей, других родственников? - Слова звучат очень мягко. Смысл... смысл потихоньку накатывает на Пьера, и ему делается холодно и скверно. Отчего-то ноет в левом плече.

- Всех я там оставил. Старших сыновей. Жену. Младшего, непохороненного.

- Именно поэтому я и сожалею о высказанном вами, - еще спокойнее и ласковее, хотя вроде бы уже некуда, отвечает Корво. - Я соболезную вашей утрате, господин Делабарта. Но я боюсь, что ваш праведный гнев и неправедные деяния епископа пойдут рука об руку.

- Что вы хотите сказать?

- Я хочу сказать лишь то, что епископ подтолкнул общину к нарушению всех законов человеческих, а вы прокляли город во время кровопролития. Я не буду удивлен, если с городом Марселем в ближайшее время случится именно то, что вы ему пожелали. Дословно.

- Но этого не... - это не Делабарта, это толедец.

- Может. - Посол улыбается. Скверно так улыбается, но не злорадно. - Я говорю это со всей ответственностью, как бывший священнослужитель. Может и бывает. Только очень редко. В последний раз это произошло в Мюнстере... во время франконской внутренней войны. Судя по всему, тоже случайно.

- Нам... - взрывается Людовик, хлопает ладонью по столешнице. - Не объяснит ли нам господин герцог Беневентский, что он хочет сказать?! - На чем Его Величество не останавливается, хотя следовало бы. Ветерок перепугано шарахается в сторону: нет, охладить королевский гнев ему не по силам. - В этом городе, в этом про... - король осекается, - безумном городе глупейшим образом убили ценнейшего пленного. Убивают епископов... собираются пойти на сделку с врагом! Но то, что говорите вы, Ваша Светлость!..

- Я полагаю, Ваше Величество, что нам нужна помощь Трибунала. Потому что мои знания носят... академический характер. - Послу королевский крик всецело безразличен, он слышит только суть, и в этом удивительно похож на своего соседа слева. Пьер ловит себя на том, что одно и то же качество у Клода считает недостатком, а у Корво - достоинством. - Я могу только сказать, что над Марселем стечением обстоятельств и злой, хотя, судя по всему, нецеленаправленной волей епископа, был совершен колдовской обряд, известный как "порча земли". В нужной последовательности. Результат обычно страшен.

- Я считаю, - клекочет герцог Ангулемский, - что при дальнейшем обсуждении присутствие полковника Делабарта будет излишним. С вашего позволения, Ваше Величество, я распоряжусь предоставить ему покои во дворце для дальнейшего пребывания. Не исключено, что глава Священного Трибунала пожелает задать ему вопросы, и я хотел бы быть уверен, что господина полковника можно будет найти.

Клод сегодня в третий раз высказывается удивительно вовремя. Делабарта сейчас не то в обморок свалится, не то коронованную особу действием оскорбит, а Его Величество тоже настроен не лучшим образом, но после этих слов обязательно вспомнит, что его ненавистный кузен очень не любит марсельскую вольницу... и уже качающееся на губах решение изменит.

- Доинтриговались... - выплевывает Клод. - Вольный город Марсель.

Король щурится, дергает ртом, протягивает руку и звонит в колокольчик. Трижды. Является, как ему и положено, первый гофмаршал двора. Пьер де ла Валле не кивает младшему брату, хоть и давно не виделись. Сейчас не до того.

- Господина полковника Делабарта, - велит король, - разместить со всем нашим гостеприимством, охранять и удовлетворять все его желания, как если бы это были мы. В ближайшее время мы пожелаем вновь видеть господина полковника Делабарта на нашем совете.

Вот так. Полковник кланяется и выходит, едва не спотыкаясь, словно из него вынули пружину. А Его Величество был бы совсем счастлив, если бы кузен выразил хотя бы тень недовольства. Но тот только наклоняет голову - как будто его совет был принят.


Король кружит по кабинету, звонкий пол отзывается каждому шагу. Сейчас лето и ковров на полу нет - Его Величество не любит ковры. Терпит, как защиту от холода и сквозняков, но не любит. Может быть, потому что они глушат звук шагов. Своих - и чужих. Еще один подарок от двоюродного дядюшки. На долгую память.

- Насколько можно верить тому, что сказал этот... полковник городской стражи?

Пьер сидит у окна в кресле, закинув ногу на ногу. Качает головой. Кажется, он был единственным, кто за недавним обедом ел с аппетитом. Наверное, и в нынешнем положении способен изыскать что-нибудь выгодное или хотя бы утешительное. Хотя у него всегда были огорчения отдельно, а аппетит - отдельно.

- Думаю, Ваше Величество, что можно вполне. Депешу из города отправили тринадцатого, а о смерти епископа в ней - ни слова.

- А тому, что говорил молодой Корво?

- Думаю, тоже. Он сам предложил обратиться к Священному Трибуналу. Значит, уверен в своих выводах... и всерьез обеспокоен.

- Только Трибунала нам и не хватает!.. - Людовик тоже подходит к окну, но ветра нет и дышать нечем. Зато можно стукнуть по раме. - Впридачу к этим... с ручками!..

- Я должен вам признаться, Ваше Величество... меня об этом предупреждали. Во время свадебных торжеств сэр Николас Трогмортон намекнул мне, что вашего кузена очень радушно принимают в этом доме. И я, увы, тогда не придал его словам значения.

- Насколько радушно? - Очень хочется что-нибудь разбить. Но не стекло же и не перед визитом главы Священного Трибунала.

- Очень радушно. Я отнес это на счет... общей безукоризненности молодого Корво.

- Пьер... - тяжело вздыхает король. - Какая, к чертям зеленым, безукоризненность!.. Я бы... я бы понял, если бы некие двое друг на друга... наглядеться не могли. Чувствам и совет не помеха. Но это же Клод. Клод, а не его пустоголовый братец! И Корво... Ну какое тут? Это... это они нарочно!

Хорошо, что они одни, хорошо, что можно кричать, хорошо, что есть повод для крика, сторонний повод. Не имеющий прямого отношения к городу Марселю и произошедшей там чер... припадку скверного безумия.

- Ваше Величество? - Коннетабль несколько озадачен и это написано на лице.

- Это они издеваются. Оба. И с самого начала издевались! С апреля. Изображали тут... вражду. Клод под это с меня всю Каледонию получил. Целиком. Через год. - Король почти не верит сам себе.

Пьер мрачнеет. Мнет подбородок...

- Ваше Величество... мне так не кажется. По-моему, это не сразу. Что-то изменилось позже. Но тут я не могу поручиться за свои выводы. Ваш кузен - мы привыкли, что его видно насквозь. И забываем, что при всем при этом он умудрился сварить заговор под носом вашего дяди - и тот об этом так и не узнал, а мы только чудом и заметили.

- Ну что, что, что могло произойти? Да я сам, в общем, их свел! Я же хотел, чтобы мой кузен... унялся. Чтобы Корво его утихомирил с этой его Каледонией. Так же и вышло вроде... уже три недели тишь да гладь. Даже делом занимаемся, ну ты же видишь, все же при тебе происходит. Скоро уже выступим. А это вот, сегодняшнее - это что такое?!

- Как я понимаю, это оба одновременно подумали, что соседа нужно будет удержать... от излишне резких движений. И оба передумали. Тоже одновременно. А почему и как - я в ум не возьму.

Король думает, что коннетабль издевается. Король наклоняет голову, опирается на раму, смотрит внимательно в давным-давно знакомое, наизусть, до черточки, лицо де ла Валле.

- Пьер... вот ты меня сколько раз удерживал, а?

- Ваше Величество... нам приходилось соблюдать осторожность. А тут, кажется, никто и не прятался.

- А показывать-то всему совету зачем?

- Де Кантабриа не понял, что увидел. Он ничего не понял. Даже, что жив остался чудом. А кто еще там был?

- Плевать на толедца. Мы. Нам показали. Что случилось, что изменилось?

- Беда. В сравнении с которой не важно, кто что знает.

- Да что ему за дело до нашего города и нашей беды?!

- Не знаю. Но вот ваш кузен знает. Он ведь не ошибся.

- Что мне его, спрашивать, что ли?

Входят с докладом: глава Трибунала пожаловал и ожидает начала совета. Этот не из тех, кого заставишь ждать в приемной. Так что пора отвлечься от одних неприятных загадок - ну разумеется, был один Клод, были неприятности, потом добавился Корво, и они удвоились - и перейти к другим. Марсельским.

Главу Священного Трибунала города Орлеана король видел лишь однажды, на коронации, и тогда ему было не до разглядывания. Зато сейчас его можно разглядывать вдоволь. Черная ряса, белые капюшон и пелерина. Невысокий человек, очень ладный, очень спокойный... и неприятным образом уверенный в себе. Сидит в кресле, на которое любезно указал ему король, словно на троне. Гладкостью черт и черно-белым одеянием напоминает Его Величеству герцога Беневентского.

Король с нехорошим интересом загадывает, утроятся ли неприятности, или внешнее сходство все-таки не обещает сходства внутреннего.

Делабарта, там, наверху, уснул прямо в кресле - и его решили не будить. Его речь и все последующее дословно пересказывает Пьер. Внутреннего сходства нет, с каждой новой фразой доминиканец зеленеет на глазах. Сходства нет, а неприятности, кажется, есть.

Господа герцоги молчат, как две рыбы. Черная и пурпурная. Застыли и слушают, не поправляют - впрочем, и не нужно, Пьер все правильно излагает, - не добавляют. Де Кантабриа же вовсе ничего не понимает, но на доминиканца смотрит с едва скрытой жадностью. Нашел, наконец, опору и зацепку. Марсельцы с ромеями могут плести чушь, ошибаться, врать и вообще делать что угодно - но глава Трибунала-то не станет. Его можно и нужно слушать, ему можно доверять... счастливый человек дон Гарсия. Отыскал соломинку посреди бурного моря.

- От лица ордена и Церкви я хочу поблагодарить Ваше Величество за приглашение и за то, что вы любезно вняли совету Его Светлости герцога Беневентского. Весьма своевременно вняли, - выговаривает глава Трибунала.

Слова он произносит очень медленно, будто каждый звук требует усилия. Гладкое безвозрастное лицо еще недавно блестело, словно отполированное яблоко, а теперь похоже на яблоко старое, зимнее. Не сморщилось, но как-то одрябло.

- Ваше Преосвященство, я благодарю вас за то, что вы так быстро откликнулись на нашу просьбу. Но нельзя ли узнать - что произошло и на что мы можем рассчитывать?

- То, что произошло, уже было названо. Совокупность действий, совершенных разными сторонами без злого умысла, привела к тому, что ныне община города Марселя находится под угрозой. Что произойдет, я сказать не могу. Ваше Величество, такого на землях, опекаемых Церковью, не случалось уже пять сотен лет. Обычно такие вещи мы пресекаем еще на первой стадии, если не на стадии намерения. Я не знаю, как все это прошло мимо наших братьев в Марселе... наверное, сказалось отсутствие собственно малефика. Несчастный Симон, - король еще мгновение не мог понять, кто это, потом вспомнил, что это - имя марсельского епископа, - в ослеплении считал, что радеет Божьему делу, а достойный полковник городской стражи, как я понимаю, просто дал волю справедливому гневу... не вовремя.

Его Светлость герцог Беневентский прав - последний известный нам случай был в Мюнстере. Но мы не имели и не имеем оттуда достоверных известий - в городе не было ни наших братьев, ни наших единоверцев. Мы только знаем, что там стало невозможно жить. Люди убивали и страшно мучили друг друга из-за пустяков. Иных пожирали стены домов и мостовые. Начался мор. А потом город взяли и произошла неслыханная резня.

Король Людовик некоторое время хочет, чтобы его пожрало кресло, стоящее во главе стола. Или пол, на котором оно стоит. Или перекрытия, или камень, или земля под фундаментом. Что-нибудь. Открыло пасть, цапнуло, закрыло и чавкнуло, облизываясь. И чтобы дальнейшее было заботой кого угодно. Герцога Беневентского, Священного Трибунала, полковника Делабарта, святого Эньяна...

Самое огорчительное, что у него нет поводов не верить главе Трибунала. Нет повода придраться к его объяснению, назвать все это выдумкой или плодом излишней мнительности. Что было в Мюнстере - никто не знает, но сказки про проклятый город до сих пор рассказывают. И мостовые, пожирающие людей, это еще так... для самых маленьких. Остальным пугают непослушных детей особо скверные няньки.

- Как с этим бороться? - спрашивает Его Величество.

- Как можно скорее сместить и предать суду всех, кто ответственен за предательство и мучительство, - говорит доминиканец. - Взять город под свою руку - и даровать ему хартию заново. Это может помочь. Мы немедля отправим туда людей из миссий... не затронутых происшедшим. - Как, удивляется король? Арелатцы пропустят доминиканскую миссию? Да уж, пошутил Его Преосвященство! - И сообщим генералу ордена и Его Святейшеству. Но, Ваше Величество... правда заключается в том, что нужного опыта, увы, нет ни у кого.

- Мы вас не понимаем, - смотрит на доминиканца король Аурелии.

- Ваше Величество, деревенскую общину, если уж случилась такая беда, можно просто переселить, а еще лучше расселить по разным местам. В сочетании с искренним раскаянием это помогает. Но Марсель - большой портовый город.

- В осаде, - напоминает де ла Валле.

Очень так вежливо напоминает, а стоило бы напомнить главе Трибунала, что его братьев из марсельской провинции вырезали во время боев под Марселем, еще в конце зимы. Черно-белые "ласточки" свили себе гнездо не в пределах города, а чуть поодаль, в замке - и тут пришел де Рубо, и остались от замка-гнезда только дымящиеся руины. Удивительные все-таки люди состоят в Ordo fratrum praedicatorum. Приор орлеанской провинции знать не знает, что творится в марсельской... и искренне так удивляется, как его тамошние братья проворонили происходящее. Да вот так вот, запросто - плохо их было слышно с того света...

Зато очень интересно, почему магистрат Марселя и особо - "несчастный Симон" не позаботились защитить орден.

- Да, господин коннетабль. В осаде. Я понимаю, что это смешной совет, но мне кажется, что чем скорее вы окажете помощь городу, тем лучше.

- Неразумно было бы, - изрекает де Кантабриа, - пренебречь и словом Церкви Христовой.

Конечно, этот случая не упустит. Ведь слово Церкви совпадает с его собственным мнением.

- Ваше Величество, - слегка склоняет голову доминиканец. Толедского гранда он словно и не услышал. - Я вижу, что здесь присутствует господин герцог Ангулемский, маршал Аурелии. Орден далек от военных дел, и мы помним, что кесарю кесарево, однако ж, не так давно господин герцог принял верное решение и оградил нас всех от несчастья, подобного марсельскому...

Что? Принял верное решение и оградил нас... Как? Когда?

На лице кузена - как всегда - брезгливое раздражение. Де Кантабриа недоумевает, насколько может. А вот Пьер... ну конечно же. Фурк. "Господь свидетель...". Вот что это было. Вот почему Клод тогда сказал "нет" и хлопнул дверью, а не ответил "да" и не отправился запускать свой почти готовый мятеж. Он просто знал, что на такое нельзя соглашаться даже для вида.

И сегодня до обеда он тоже понял, что происходит, к чему дело идет. Ну и Корво, разумеется - папский сын, сразу разобрался, о чем идет речь и чем это грозит. Вот они к чему друг друга пытались поймать. А тут еще толедец... правильно, не шуметь же при нем. Хотя лучше бы Корво помолчал и высказался приватно, без де Кантабриа и Делабарта. Видимо, тут его Клод и хотел остановить... но куда там.

Король мучительно вспоминает все, что говорил на утреннем совете. Кажется, ничего лишнего. Кажется, ничего не одобрил и не осудил. Может быть, все еще как-то сложится... без мюнстерских ужасов. Или хотя бы ограничится Марселем.

- Мы благодарны ордену святого Доминика и Вашему Преосвященству за помощь и добрый совет.


2.

- Самое время для лунатиков, - говорит Кит.

- Луны не видно, - сосед идет тихо, дышит ровно, крыши ему не в новинку.

- Это только полные новички ходят во сне при лунном свете, - тихо поясняет Кит. - Настоящий лунатик пребывает в поисках луны, а потому гуляет по карнизам именно когда луны нет. Потому что какой же смысл ее искать, если она есть? Хотя я не думаю, что это объяснение убедит городскую стражу.

Сосед кивает. В дневной своей жизни он - охранник. Дом, где он служит уже двенадцатый год, занимается шелком и пряностями. И платит ему вовсе не за то, чтобы он препирался с друзьями или коллегами хозяев. Особенно, если эти друзья и коллеги несколько лучше его ходят по крышам. Городскую стражу, впрочем, можно убедить почти в чем угодно, это вопрос суммы. А вот хозяев дома убедить получится вряд ли. Впрочем, это и не потребуется - те, кто сейчас занимает места у всех четырех входов и выходов, тоже неплохо знают свое дело.

Городская стража может вмешаться... а может и сделать вид, что ничего не замечает. Совершенно ничего. Если сообразит, на что нацелились бродящие по крышам лунатики. "Соколенок" хорошо платит - столько же, сколько целый ряд веселых домов на этой улице. Но вовсе не за то, что стража побежит предупреждать, выручать и помогать. Только за то, что стража как бы и не видит некое заведение - не замечает приходящих и уходящих, не смотрит, что привозят и увозят. А за любовь и дружбу страже тем более не платят.

Улица пуста и безвидна: праздник. Мало где так ревностно соблюдают церковные праздники, как в веселых домах. И мало кто так часто ходит к мессе и на исповедь, как обитательницы веселых домов. Сейчас все здешние девки спят, чтобы спозаранку пойти по церквям. Так что в нынешнюю ночь любителям сладкого и острого придется обойтись другими развлечениями.

Дома темны, сторожа расслабились, ни случайного пешего, ни случайного всадника, а луны нет, поэтому самое подходящее время для прогулок.

Мэтр Эсташ, надо сказать, сначала был очень зол. Он как выслушал Кита, так и решил, что это и есть тот оборот событий, которого он боялся. Начнут, мол, использовать вовсю, и погубят. В черную магию он не поверил. Пришлось сводить, объяснить и показать. Тут мэтр Эсташ пришел в состояние самое что ни есть кровожадное - и он сам, и его коллеги не раз пользовались услугами заведения, не по основной линии, конечно. Мысль о том, сколько всего может стать известным Трибуналу, подействовала на почтенного негоцианта почти так же, как на Трогмортона. Очнувшись он, мэтр Эсташ, естественно, а не сэр Николас, сказал, что закон Божий стоит выше законов человеческих, и долг почтенных жителей города - пресекать безобразие и разврат. Днем, ночью и в промежутках. Как пожелает доктор Мерлин. Фамилию "Мерлин" мэтр Эсташ выговаривал на местный образец - "МерлЕн", но Кит к такому давно привык.

И благословил его мэтр на восстановление в городе порядка и пресечение разврата. Людей нашел, сам им все объяснил, велел слушаться. Хорошие люди, дельные и опытные. Охраняют дома, склады и караваны. По-настоящему охраняют, а не как те снулые рыбы, что вяло плавают сейчас внизу, делая вид, что караулят веселые дома.

Было у этих ребят еще одно достоинство. Если что-то пойдет не так - шум, конечно, поднимется до шпиля орлеанской ратуши. Но шум этот будет простым и понятным. Местные церковные братства не раз просили все мыслимые власти прикрыть "Соколенка" - но понимания не встретили. А дети там мерли. И не только, как оказалось, от магии. Так что в одном из складов мэтра Эсташа на том берегу речки лежал, увязанным в тюк, человек, который раз в год-полтора платил заведению кругленькую сумму за развлечения, после которых тело нужно было хоронить очень тихо. Живой лежал. Пока. Если в нем не будет нужды, то через пару дней тюк просто уронят в реку.

И даже если всплывет, что в уничтожении безобразного места принимал участие некий студент родом из Альбы, то вреда не будет. Работает юрист на негоцианта Готье? Работает. Дерется неплохо? Неплохо, всему университету известно. Вот и попросил мэтр приглядеть, чтобы закон и порядок были соблюдены. Ну хотя бы порядок. Поскольку действие, конечно, противозаконное... но какое приятное!

Никки эти объяснения почти устроили. Почти - потому что сама идея ему понравилась, и эпилог показался вполне достойным всей пьесы "Соколенок", и, разумеется, кто-то должен пройтись по кабинетам хозяев, собирая переписку... и делать это больше некому, но пока Кит не явится пред ясны очи Трогмортона невредимым или хотя бы не слишком поцарапанным, Никки операцию не одобрит.

И наверняка счастлив тем, что он не имеет права ни приказывать "студенту Мерлину", ни запрещать ему. Его дело принять к сведению, предоставить ресурсы, если они нужны и если он согласен их дать - и доложить о последствиях. Еще он может дать совет. Который коллега из параллельной службы обязан рассмотреть, но которому он не обязан следовать. Одно из немногих достоинств общего устройства: если кто-то горит, пусть хоть со всеми потрохами, остальные - в стороне. И даже не отвечают перед начальством.

Советов Трогмортон на сей раз не давал. Выслушал, задумался, мысленно облизнулся на тамошние бумаги, напомнил, что лучше быть поосторожнее, ибо размен выйдет неравноценный, но каркать не стал - обошелся полунамеком. А сидеть будет до утра, пока не увидит Кита целым и с добычей, и непременно скажет, что ждал добычу, а не охотника. Так не терпелось, что и не спалось.

Хороший человек, и работать с ним удобно, потому что в чужую игру не полезет, соперничать не станет, а если придет сверху какой-нибудь неприятный приказ, то, может быть, предупредит. Последнее, конечно, лишнее - но это, в общем, его дело. По меркам их служб - можно сказать, друг.

A это, кстати, по нынешним обстоятельствам, немножко для него опасно. С этим придется что-то делать. Но не сейчас.

Сейчас... скрипнула дверь, где-то по соседней улице процокал поздний проезжий, чирикнул какое-то птичье ругательство разбуженный воробей... все на месте. Пора.

Окно на крыше - мутное, пузырчатое. Не потому что денег жалко, а потому что дождь, град и прочие стихии к хорошему стеклу беспощадны. А это переживет. А не переживет - не жалко. Резать его смысла нет. Спутник Кита наклоняется, выдыхает - и просто вдавливает его внутрь, вместе с рамой и задвижкой. Шум услышат, да. Не те, кто сейчас в подвале, но те, кто наверху. И пойдут проверять. Не торопясь - похолодало, гроза идет, ветер, черепицу сорвало... наверное.

Наверху их не должно быть слишком много. Следили сегодня с середины дня - получалась ровно дюжина. Пятеро своих, из заведения, семеро - при дорогих гостях; хозяева и гости в подвале, и им, если Кит все рассчитал правильно, сейчас не до того, что происходит снаружи. Да и стены с дверями у подвала очень крепкие, а наружу даже маленького окошка не ведет. Это очень удобно... и для их дел, и для дел разгневанных горожан под предводительством пронырливого студента.

Который уже нырнул - и уже внутри. Чердак, потолки низкие. Себе - самое вкусное. Первую стычку. Остальное сделают те, кто войдет снизу, а ему уж придется заниматься бумагами. Хорошо бы провернуть все потише. Тогда останется время спокойно распотрошить тех, в подвале.

Шум может начаться и в соседнем доме, принадлежащем тому же заведению. Там, конечно, сейчас все должны спать, а особых любителей подраться за хозяев - поильцев и кормильцев... и убивцев, зло ухмыляется Кит, - не найдется, наверное. С другой стороны, можно и не выходя из здания устроить такой переполох, что вся улица на уши встанет. Одна визжащая в окно стряпуха - уже шум, а две? А обслуги в "Соколенке" десятка полтора, это не считая собственно детей: и поломойки, и кухонные, и прачка... как в любом веселом доме, чуть ли не больше, чем тех, кто развлекает клиентов. Если все это завопит разом, иерихонские трубы лопнут от зависти. А что ж им не вопить, если заведение, где они служат, можно сказать, длань кормящую, какие-то негодяи укусить норовят?..

Но пока там ни гу-гу. И, может быть, обойдется.

Дверь в коридор. Открывается бесшумно, за петлями здесь следят. А вот и охрана. Не торопились. Кит делает шаг вперед и в сторону. Самый первый, самый замечательный момент. Когда противник еще считает, что жив. Еще уверен в себе. Еще думает, что силен, многочислен и справится с любой опасностью. И не знает, что сейчас с ним сойдутся на длину ножа. А потом его не станет.

Двое на двоих - это не дело, это разминка, с которой начинается хорошая настоящая драка.

Один хоть как-то похож на соперника, и его Кит берет себе - не местный, пришел вместе с одним господином, приехавшим аж из Лютеции. Достаточно серьезный человек... был. Он еще не знает, что он уже - был, а не есть. Двигается - легко, хорошо, изящно даже. Делает несколько выпадов, в руке широкий нож, отличное оружие для тесных коридоров, вторая обмотана плащом. Не совершает глупых ошибок... совершает умные. Принимает Кита за профессионального грабителя, как раз такого, который и пролезет в чердачное окошко. Те не любят драк, сражаются, только будучи загнаны в угол, предпочитают отступить и вовремя сбежать... вот высокий человек в темном почти военном платье и нападает, резко и решительно. И просчитывается, потому что Кит движется не от удара, как делал бы грабитель-самоучка. На удар, уклоняется, обходит, оказывается рядом, почти в обнимку. Мешает только рукоять ножа, глубоко ушедшего под грудину... а другим ножом можно ударить в спину второго, местного. Напарник, конечно, обидится - но ничего не скажет. Не за то ему платят. Он на службе. Кит, в общем, тоже. Но... но будем считать, что это - доплата сверху. Тем более, что страшно вспомнить, сколько лет назад, когда Киту предложили выбрать профессию, ему обещали в том числе и это... конечно, сильно приврали.

Оба тела еще нужно опустить на пол. Тихо. Чердачных комнат три. Две пусты, через третью они зашли. Лестница. На ней человек, один. Сейчас поднимется. Кит слегка двигает подбородком в сторону напарника. Тот кивает. Одного можно не убивать. Одного можно взять. И положить - вдруг потребуется живой человек, никогда же не знаешь.

Что есть - то и берем, хотя этот не кажется слишком разумным: дельный охранник не бросился бы в атаку, увидев, что на полу лежит чье-то тело. Одно, поскольку второе успели убрать в комнату. Не прыгнул бы вперед толковый человек, не поглядев по сторонам от двери, не позволил бы орлеанцу оказаться у себя за спиной - и уж тем более сумел бы уйти от удара по шее. Впрочем, ушел бы недалеко - налетел бы на удар Кита, похитрее. Но что вышло - то вышло, дареному противнику в зубы будем смотреть потом, если понадобится; а пока он временно покинул сцену, можно хорошо связать ему руки и ноги, а заодно и заткнуть рот. Так, чтобы попытка освободить ноги обеспечивала неприятные ощущения в руках, а желание пошевелить руками - множество острых ощущений во рту. Пара лишних минут, но торопиться некуда, а результат того стоит. Это не местный вышибала, это личный телохранитель еще одного заезжего господина. Неплохая добыча.

Внизу треск. Что-то у них там происходит. Двери внизу не выбивали, открыли. Не такие уж хитрые там замки. Так что если хрустит, значит драка. Кит встает на кровать и распахивает окно - в соседнем доме по-прежнему темно и тихо. А вот у входа в "Соколенок" стоит человек, которого раньше там не было. Свой человек.

- Пошли, - говорит Кит.

Нужно ведь не просто заведение разнести - а еще при этом не оцарапаться.

Шум, стук... скрежет зубовный, наверное, тоже: редко кто орет в голос, даже получив серьезную рану, не те люди, иначе приучены, - не пойми что пока внизу, и это даже хорошо, потому что от всех, кто в здании осталось не больше половины, никак иначе, а люди Кита... кажется, счет совсем иной. Наверху сработали хорошо, внизу, думается, не хуже.

Сейчас всех уложим - и займемся обыском. Здесь - и у соседей. Тут все примерно известно, а вот у соседей может выйти и задержка, и гвалт. Так что этих - последними. Потому что потом их все равно придется на улицу выставить - для верности. Вдруг огонь перекинется?

- Шарло! - это его имя на сегодняшнюю ночь... - Они к левому входу!

Ну вот, только порадовался...

Слышно, что чужие, слышно, что много. От семи до десятка, и если приходится прислушиваться, настораживаться, чувствуя по-кошачьи, и усами, и хвостом - не бездельники. И не такие балбесы, как половина здешних. Кто, откуда, зачем?.. С черного хода, не того, что ведет ко второму дому... и там-то как раз не шумели.

Придется смотреть. Придется выяснять по ходу дела - очень хорошо, нарочно не придумаешь, потому что набранный разбег нужно куда-то деть...

Очень хорошо, да. Как говорит Никки "Пошел на льва с копьем, а их там прайд"... что интересно, выражение лица у него при этом мечтательное. Дельные люди строили эти лестницы - захочешь, не слетишь. На втором этаже все в порядке. Бой идет на первом. Не драка. Бой.

- За мной! - Это и напарнику, и двоим своим, тоже бросившимся на шум.

А сколько в том прайде - сейчас выясним.

Больше пяти, точнее пока не видно, потому что дверь, ведущая из большого зала к черному ходу, не так уж и широка, двоим пройти, а за дверью - темнота.

Впереди - как раз двое, оба высокие, одеты во что-то неприметное, на лицах - маски...

Вылетают из дверного проема, оба с ножами, на клинках - темное. Неожиданно. Даже если все местные, кроме троих, уцелели... что почти невероятно... то где они? Всех ведь приметил, пересчитал и запомнил.

Подмога? Или хозяева слежку заметили и встречную засаду устроили? Тогда их маловато будет, но поглядим. Ворон они явно не ловят. Или просто кто-то важный на подземную встречу опоздал? Сомнительно - ночь Солнцестояния, такое время - и опаздывать, но мало ли.

Кит сдвигается влево, чтобы не мешать напарнику. Вот тут можно не жадничать - на всех хватит.

Но первые двое - мои. Уж больно аппетитная парочка. Уверенно двигаются, и слаженно, и умело... вот только тот, что ближе... Нет, погорячился. Это не обед, это закуска. Наверное, он хороший мечник - а сейчас ему это вредит. Потому что в тесной комнате, среди столов и стульев, и не развернешься, как привычно, и оружие не то, и навык... осторожничает, словно его дагой можно ненароком зацепить или косяк, или настенный светильник.

И расстояние держит чуть большее, чем следует. Хотя азартен невероятно. Возможно, тот самый важный господин, что опаздывает, собственной персоной. Одет как горожанин, а вот драться его учили как дворянина. И совсем не учили драться как в подворотне.

Но - все же хорош. Оба хороши, а крайний левый, напарник его - даже получше будет. Пирожное. О двух головах.

А сейчас будет сие пирожное нарезано и съедено.

А потом я его куда-нибудь впишу. Потому что - красиво.

Левый, плечистый и куда лучше ладящий со своим кинжалом - толедский стиль, почти танец, красота какая, одно удовольствие с таким сплясать, - бросается прикрывать приятеля...

- ║Basta!

...и уходит вниз, едва меня не задев. Молодец...

Я знаю этот голос, да и пару эту, слаженную и сработанную, должен был раньше узнать! Вот же черт, чуть не уложил его тут.

Представляю, что бы мне сказал Никки. И как бы на меня обиделся господин Хейлз... Это что же, выходит, мы по церковным праздникам чертовщиной балуемся, господин Папин сын? Неудивительно, в общем. Но неприятно. Или...

- Все назад! - говорит Кит. Громко.

И убирает нож.


Когда эта жизнь закончится, думал капитан де Корелла, я наймусь к какому-нибудь злому волшебнику пастухом драконов - и это будет тихая, спокойная, размеренная работа. Никаких происшествий.

Сказать, что "все пошло наперекосяк", означало бы незаслуженно польстить пресловутому всему. Всего-то там наперекосяк, то есть криво. Нет, нынешнее недоразумение должно было называться иначе. Например, "переполох в аду по случаю отсрочки дня Страшного Суда".

И для виновника тоже должно было найтись какое-нибудь подходящее наименование - никак не "Ваша Светлость", и не "мой герцог" - а что-нибудь вроде "наше полоумное наказание".

Хотя на самом деле все это называлось просто-напросто "пожар в борделе". Во всяком случае, планировалось именно это. Мигель полжизни мечтал спокойно, со вкусом посмотреть на то, как воплощается в жизнь его любимое выражение. Причем не в ходе какого-нибудь штурма, а, так сказать, в чистом виде. Но поскольку подвернувшийся им бордель был... не борделем, а полным бардаком, то даже с пожаром возникали сложности.

Сунули нос, осторожно расспросили прислугу - разные люди по мелочи о разном - вычертили план. Составили расписание. Выбрали день. Вернее ночь. Хорошую такую ночь, с 23 на 24. В первый день - солнцестояние летнее, на второй - Рождество Иоанна Крестителя. Праздник не из самых главных, но большой и народом любимый - что в Толедо, что здесь. Значит, веселые дома закрыты все, а вот чернокнижники, наоборот, такой момент не упустят. Все хорошо. Пришли - и на тебе. У всех входов караулы. А наблюдатель, что на подводе с бочками дремал, говорит - недавнее. Четверти часа не прошло.

Явилась очень ловко действующая компания, все выходы перекрыла, внутрь прошла - не увидели, как, но услышали. И, судя по беготне внутри, по топоту, по отрывистым командам, не в обряде решила поучаствовать - а если и решила, то вопреки воле хозяев. А скорее уж, просто принялась наводить на чернокнижников страх и ужас.

Возмутительно. Две недели трудов - слежки, визитов, расспросов, подготовки - насмарку. Кто-то успел раньше. Даже понятно, почему сегодня, а не накануне или днем позже. Вчера поганое заведение было открыто, кто ж туда полезет, туда же и обычные люди ходят, по делам или поесть... да и завтра должно было открыться уже к обеду. А сегодняшняя ночь - праздничная, бордель закрыт, хозяева делом заняты. А чтоб два праздника вот так сошлись, чтоб в одну ночь и нечистую силу почтить, и христианских святых обидеть - во все лето больше не будет.

Это герцог вычислил - и не промахнулся. Только вот не догадался - и никто не догадался, - что у нас будут соперники.

Сколько тут "Соколенок" этот клятый стоял? Лет пятнадцать? А понадобился еще кому-то в ту же ночь, что и нам. Редкостное свинство.

Что сделает в этой ситуации обычный, не сошедший с ума человек, которому нужно всего лишь, чтобы у черта в Орлеане хозяйство стало поменьше?

Скажет "жизнь прекрасна" и пойдет себе спать в сухое и теплое место. Оставив кого-то невезучего проследить за нежданными единомышленниками. Что новый помощник Мигеля и предложил... со всем свойственным ему энергичным лаконизмом. Но у нас же распоряжается не обычный человек, у нас распоряжается Его Светлость. А Его Светлость никакой благодарности к неизвестным не испытывает, а считает, что ему пирога не додали.

Причем пирога с мясом.

И уговаривать его попоститься в честь праздника бесполезно.

Что, учитывая марсельские новости, да еще и в подробностях, даже понятно.... но в нынешних обстоятельствах - нелепый, ненужный и бессмысленный риск.

И тут, на общую беду, что-то у визитеров не заладилось - и человек, стороживший черный ход, развернулся и нырнул обратно в дом. Оставив дверь открытой. О чем наблюдатель с той стороны скрупулезно доложил. Промолчать не мог, болван.

После чего Чезаре можно было не пытаться остановить и впятером. Тот случай, когда убить можно - остановить или убедить нельзя. "За мной!" - и вперед, не оглядываясь даже. Пока дверь не закрыли. Есть, конечно, способ - метнуть нож, чтоб рукоять пришлась чуть повыше воротника. Но не простит же. Этого - не простит.

Марселец поглядел на де Кореллу, словно спрашивая "Он у вас всегда такой или только по праздникам?", хмыкнул и отправился следом - а там уже и Мигель, занимая привычное и родное место по левую руку от герцога, рвущегося к пирогу.

А пирог, как оказалось, тоже был полон сил и ломился навстречу всей своей начинкой. Хорошо, что "Соколенок" все-таки веселый дом - и за дверью черного хода не коридор, а небольшая полукомната, где обычно сгружают все привезенное - и припасы, и дрова... в коридоре их бы снесли, а здесь места хватило. Места и доли мгновения, чтобы понять и встретить.

Охранявшего черный ход успокоили здешние, впрочем, не то чтобы совсем даром - сам лег, но и одного с собой забрал, другого хорошо порезал. Целого взял на нож Мартен, раненого - Мигель... и тут оба одновременно покосились друг на друга. Ошибка вышла. Нужно было оставить поживу для герцога: Чезаре кривит губы, очень недоволен, но ничего пока не говорит. В комнатушке темно, но очень хорошо известно, какое там сейчас под полумаской выражение глаз. Живой укор. Обидели господина герцога, убить кого-то не дали. Злые люди Мигель и Мартен.

И лучше бы злые люди не торопились... Следующий выбежал как-то боком, перекошенный весь, как бешеная собака - и прямо на герцога. Видел же где-то, кто так двигается, видел - но за ним же еще... нет, это уже люди как люди.

В тесной комнатушке противника не выберешь. Тут бы дать войти тем, кто сзади... а для этого нужно оттеснить тех, кто спереди. Поэтому - бери, что судьба послала, и не жалуйся.

Капитан и не жаловался. Один из здешних охранников, по наблюдениям - старший над остальными. Хорошая добыча - потом, после этой драки, пригодится. Расспросить, что происходит, кто вломился, что внизу, что наверху... Но это потом. Сейчас - добычу нужно взять целой, или хотя бы способной отвечать на вопросы.

Коренастый орлеанец дерется как вор. Низкая стойка, подвижные бедра и плечи, ни на миг не останавливающийся нож. Этот к себе не подпустит, не подставится - но плащу отточенное лезвие не помеха. Подумаешь, пара прорех. Плащ плохонький, чужой... но по краю бахрома, а в ней свинцовые шарики.

Одним взмахом можно и по глазам бахромой ударить, и полотнищем руку отвести, а там уж... всего-то схватить поверх плаща, развернуть спиной, ударить рукоятью в висок. Опустить на пол.

У марсельца сбоку все хорошо - видно - его противник еще не лежит, но сейчас ляжет. Сзади... ох. Все наперекосяк - это не то слово. Что произошло - понятно, когда этот дерганый вылетел вперед, Его Светлость развернулся на левой, пропустил его мимо - и ударил в шею. Это видно... шея там сбоку едва не развалена. А само оно на ногах. И дерется.

Хорошо дерется. Знает себя, знает, что может себе позволить, какие удары просто пропускать - и знает людей. Что они себе позволить не могут. Очень быстрое нечто, очень сильное - и совершенно не чувствует боли. Одержимый. Человек, который отдал себя бесу. Да, с такими делами их Трибунал прикрыл бы не в этот раз, так в следующий. Но не вовремя как...

И влезать нельзя. Убьет. Не этот, перекошенный, а Чезаре.

Он доволен. Сначала удивился, наверное, а теперь доволен. Оружие не очень привычное, места мало, противник серьезный, опасность настоящая. Да тому, кто вздумает его от этого оторвать, он сам голову оторвет. Потеря крови чучелу передвижному не помеха? Ну посмотрим, как он будет бегать без сухожилий. Или драться без кисти руки.

Мигель вдоль по стенке продвигается к двери, глазами следит за дракой, а сам прислушивается. Нет, кажется, внутри - в обеденной зале - пусто. Пока нет никого... если кто-то за дверью затаился, так напрасно. А если нет - мы туда пройдем, а дальше уже рассыплемся по дому, выясняя, где наши соперники, и сколько из здешней охраны они оставили в живых. И как теперь делить это яблоко раздора.

Это, конечно, если все закончится хорошо. Марселец, недавно раздобытый герцогом прямо в королевском дворце, тоже растекся по стенке, чтобы не мешать. Нетерпеливо играет кинжалом, в другой руке - подобранное тут же полено. Полезная вещь.

Места мало, слишком мало. Это чучелу удобно, ему, кажется, в любой позе удобно, а Чезаре я в комнатах драться почти что и не учил... дурак. Теперь все налицо, все видно. Когда бы не скорость ученика, не его полная неспособность разозлиться, потерять голову, испугаться - неизвестно еще, каков бы был исход.

С сухожилием - вывел на удар, уклонился, прошел понизу - помогло. Не так хорошо, как с человеком, но чучело стало дергаться и спотыкаться. Второй раз уже не получилось - запомнило. А в третий попытки достать дагой не было - был толчок ногой. Сильный. Очень. И зацеп. И будь ты четыре раза нечисть или одержимец - попробуй устоять, когда равновесие потеряно, а обе ноги не слушаются. Чучело пытается вскочить, еще даже не успев упасть... и опаздывает. Дага входит в глаз. Проворачивается. Все. Тут больше беспокоиться не о чем. Тут уж ни черт, ни бес, не встанут, голова развалится.

- А это что такое было? - спрашивает Мартен.

- Потом объясню, - Чезаре вытаскивает дагу, с усилием, кивает на дверь. - Пошли.

Дверь широкая, двое спокойно пройдут. Мигель занимает свое место слева - нет уж, господин герцог, больше вы вперед в одиночку не полезете, - пинает ее ногой.

А там - те, кто пришел раньше. Набежали. Полны недобрых намерений. Видимо, хотят слопать свой пирог без посторонних... жадины.

Или приняли нас за покровителей заведения. Тоже может быть. И может плохо кончиться. Двое нам наперерез. Тот, что с моей стороны, на пол-ладони выше меня - и потяжелее... а двигается тихо и быстро. Хорош. А тот, что достался Его Светлости... просто расплывается в воздухе - черт... ну что ж это - ну не в этот раз!

Мелкая, невероятно быстрая тварь с двумя ножами. Не давешнее чучело, что-то другое. Но чем бы оно ни было - не пройдет, не должно. Остается только подставиться, позволяя этим герцогу выгадать мгновение для удара - а иначе никак, слишком уж быстрый противник, темное пятно в глазах... но, кажется, идя на размен, можно ударить, снизу.

- Стой! - командует Чезаре, громко, и руку приходится уводить уже в последний момент, а мелкий отскакивает на шаг, на другой.

- Все назад! - кричит это невесть что, и отводит нож. Не для удара.

И все действительно останавливаются. Мелкая тварь на самом деле вовсе не тварь, а прилично одетый молодой человек, судя по выговору - уроженец столицы, и тут - главный. На той стороне.

- Вечно, - говорит он, - город в чужих угодьях охотится.

Капитан замирает от удивления. Не "город", Город, разумеется. Этот неведомый удачливый соперник узнал Его Светлость. Кто это может быть?..

Чезаре слегка усмехается, качает головой.

- Вы откармливали... сего тучного тельца... к празднику? - Голос недобрый и неровный.

- В той же мере, что и вы. Но мы пришли сюда раньше вас. - Орлеанец оказался намного быстрее... и бой ему стоил куда меньше. Плохо, очень плохо.

- Огня хватит на всех.

- Всесожжение - последняя часть пира.

- Три бочки масла, - встревает Мартен.

- Чего вы хотите? - вдруг успокаивается орлеанец. Кажется... кажется он старше, чем можно подумать.

- Сжечь это все вместе с хозяевами, - опять Делабарта. Оба чем-то похожи, и ростом, и подвижностью. Герцог молча кивает.

Мигель тем временем оглядывает своих - да и недавних противников заодно, и изумленно думает, что лучшего доказательства богоугодности их замысла не сыскать. Все на ногах. Все. И наши, и чужие. Раненые есть - и у нас, и у них. У двоих из людей Лорки кровь - у одного на рукаве, у другого на лице, но видно, что раны несерьезные. С той стороны по мелочи порезаны... тоже двое. Слов же нет... чудо, не иначе!..

А ведь и досюда дошли - как нож сквозь масло, даже Чезаре без царапины, это после одержимого-то; мне ж рассказывали, что таких впятером не убьешь, пока на фарш не порубишь. Врали - или везет нам по-настоящему?..

- Приемлемо вполне. Но здешние бумаги заберу я. Хозяев я бы тоже взял, но с тем шумом, который вы произвели, выковырять их из подвала мы вряд ли успеем.

- Бумаги нам не нужны. Что же до хозяев... Если они до сих пор не вышли, значит, не рискуют прерывать обряд, - уже спокойно говорит Чезаре. Перевел дыхание.

- Ну что ж... тогда мы их и не достанем, так или иначе. Иначе - веселее, но так тоже хорошо, - маленький орлеанец повернул голову к своим. - Будите соседей, гоните их на улицу.

- Что у вас есть горючего? - Делабарта о своем. Вчера целый день придумывал, как именно поджечь заведение так, чтобы и никто из подвала не ушел, и вспыхнуло сразу с четырех сторон... и чтобы господа чернокнижники не сразу поджарились и не сразу в дыму задохнулись. Мигель бы не стал ему мешать - план хорош, а марселец упрям.

- Масло есть, - смеется гостеприимный хозяин. - Много.

- Я с вами. - Делабарта даже не спрашивает, утверждает.

- Пойдемте-ка проверим, нет ли все-таки у подвала черного хода, - говорит де Корелла герцогу. Их оппонент знает, кто у ромеев главный, но его спутникам это показывать не стоит. Потом капитан добавляет, помня с кем имеет дело: - К... всесожжению мы вернемся.

- Хорошо, - кивает человек с двумя ножами, - Будьте как дома.

Чтобы проверить, не ведет ли из подвала ход куда подальше от заведения, нужно сначала спуститься к подвалу. Тут все в порядке: мощная дверь заперта изнутри - это хозяева постарались, - и подперта снаружи внушительным дубовым колом. Не выбьешь. Ее и с самого начала выбить было бы затруднительно, а уж расслышать что-нибудь через дерево да каменную кладку тем более невозможно. На ступеньках - два трупа, торчат очень хорошие сапоги.

Господа чернокнижники не совсем дураки, у двери стражу поставили - но полудурки, поскольку подвоха не ожидали и никак от неприятностей не стереглись. Зачем тогда дюжину человек наверху оставили? Пиво хлебать, пока хозяева забавляются? А ведь похоже на то: здешние присматривали, чтобы заезжие чего не сперли, заезжие поддевали здешних... все весело проводили время. Это при том, что в доме у них одержимый. Правильно говорят, что безнаказанность - хуже опиума.

Рядом с трупами, чуть пониже - человек, чужой. Караулит. А оба кошелька уже срезал и на пояс к себе привязал... и правильно, зачем пропадать серебру? Это ж не проклятый клад, а обычная плата за службу. Только со службой покойники сплоховали...

- Мы только слегка осмотримся, - еще в начале спуска вскидывает пустую ладонь Мигель. Часовой удивляется, держит нож перед собой, но кивает.

Спускаться к нему и не нужно, только бросить взгляд на кладку, на стены... сухой подвал, чистый, недавно выбеленный. Сырости нет, воздухом из щелей не тянет - факел горит ровно, спокойно. Внутренность подвала лежит между двумя домами, и если ход куда-то и ведет, то в соседний дом, где живет обслуга. Больше некуда. За вторым домом - соседняя улица, брусчатку клали совсем недавно, а перед тем проверяли, нет ли в земле пустот. Город стоит у реки, любой фундамент может поплыть, и полагаться на авось никто не будет: уйдет улица под землю, так градоначальника повесят.

И соседний дом обложен плотно. А там уже внутри гвалт и огни зажжены.

- Подойдем, - говорит Чезаре. - Посмотрим.

И правда. Если туда затесался кто лишний, Его Светлость и заметить может.

Но - никого. По крайней мере, капитану ни на кого не указывают. Суета, беготня, полураздетые дети, служанки и слуги, все сонные и по уши в панике. Восьми человек, пришедших с орлеанцем, хватило для того, чтобы перевернуть трехэтажный дом вверх дном и выгнать на улицу если и не всех, то большинство. Всех и не надо, только на случай, если огонь перекинется.

Мигель расталкивает носящихся по двору с криками женщин, проходит в дом, ищет спуск в подвал. Если ход есть, он должен быть где-то здесь, среди бочек, горшков и сундуков...

Соленого, моченого, маринованного тут столько, что хватит на три осады. А пустот нет. Значит хозяева считали, что имеющегося достаточно. Или просто полагались на другие стены - из золота и бумаги. На то, что они нужны слишком многим. А вот кому-то в городе они оказались не нужны. Совсем не нужны. И пришел за ними улыбчивый человек с двумя ножами. Вот что в нем было странного, вот... у нас или на полуострове я бы и не думал даже, потому что различия такого нет, хорошему роду чести больше, но и первым в своем роду быть не зазорно, на тех же Сфорца посмотреть. А здесь же то, кто ты - дворянин или простого рождения - на всем сказывается. А по этому - не видно.

Можно уходить. Мигель напоследок сует руку в бочку, вылавливает соленый патиссон, откусывает. Вкусно, на зубах хрустит... Умеют.

А снаружи - вдвое больше гвалта, потому что соседний дом уже полыхает. Как и обещали, с четырех сторон. Пламя со свистом, с ревом вырывается из окон, рвется к небу. Красиво - ночь темная, искры вспыхивают, взлетают, гаснут на лету. Хорошо как разгорелось, оба надземных этажа пылают - и когда только успело, ведь ветра нет совершенно. И что, полковник бочки силой мысли переносил? Весело сейчас будет чернокнижникам в подвале, так весело, что хоть пой во всю глотку, хоть пляши на раскаленном камне...

Толковый человек Мартен Делабарта, умелый на всякие пакости... когда рассказывал, что он в Марселе натворил, Мигель обзавидовался доброй белой завистью - бывает же такая выдумка!..

Ничего, он теперь наш со всей своей выдумкой. Да, кстати, вот и он. Быстро обернулся. Вообще, быстрый очень - подумать не успеешь, а оно уже сделано. А местных этих не видать, с толпой смешались, наверное.

- Господин полковник, - говорит вежливый Мигель, - а кем нужно быть в этой стране, чтобы так разговаривать с Его Светлостью?

Марселец смеется, половина лица запачкана сажей.

- Ага, - говорит, - надо было перед всеми полным титулованием...

Предпочел не понять. А к нам отнеслись как к помехе. Тем более раздражающей, что трогать нас нельзя. А нельзя. Будет очень весело, если это новообретенный старший приятель Его Светлости озаботился.

- Южанином нужно быть, - говорит Делабарта. - Нашим или из Тулона. Или армориканцем. Там всякой твари много.

- По говору он местный.

- Говор дело наживное. Все прочие и правда местные, а этот... нет, пожалуй. - Марселец пожимает плечами. - Давно, может, здесь живет - но чужой. Не родился в Орлеане. Разница есть...

Для полковника Делабарта она, наверное, есть. Марсель - портовый город, там кого только ни наслушаешься. И для него все орлеанцы - чужаки, но не настолько, как для Мигеля. Так что ему можно поверить.

- Мигель, - говорит через плечо Его Светлость, - твой пленный нам, в общем, теперь не очень нужен. Если хочешь, можешь его отправить с людьми Лорки, а можешь оставить здесь.

- Я уже... оставил, - признается де Корелла.

- Не страшно, - улыбается Чезаре, - Я тоже только сейчас про него вспомнил.

- Сейчас стража прибежит, - предупреждает Делабарта. - Я время считал...

- Ну что ж, лиру мы тоже забыли. Петь не под что. Да и горит... не то. Можем идти.


3.

- Я вас ожидал, - говорит хозяин, и герцог Ангулемский добавляет в уме "с нетерпением". Поскольку то, что он видит, называется именно так. Другой мог бы назвать это выражение лица вежливой скукой.

Ожидал, значит. С нетерпением, значит. Интересно, почему? На месте хозяина бывшего особняка принца Луи герцог Ангулемский ожидал бы гостей, а, точнее, совершенно определенного гостя, с несколько иными чувствами. Например, еще с утра приказал бы разыскать в оружейной полный доспех и шлем получше, тщательно подогнал бы их, и вплоть до самого визита вспоминал бы, как используют щит.

Да кем он вообще себя считает, этот...

С другой стороны, может быть этот молодой человек в глубине души любит крупные неприятности и вчерашнего ему не хватило. Ну что ж. Такие потребности тоже следует время от времени удовлетворять.

- Я не удивлен. Но я был бы куда более доволен, если бы вы имели основания ожидать меня вчера. Да, должным основанием было бы приглашение.

Корво слегка приподнимает бровь. И не поймешь, недоумение или лукавство.

Кабинет куда выразительнее, чем в прошлый раз. Клод попутно отмечает, что и у него, и у любителя больших неприятностей одна и та же привычка: принимать посетителей не в гостиной - в кабинете. Не всех разумеется, а только некоторых. Потом все-таки разглядывает обстановку.

Куда больше стекла, зеркал и воздуха. В Аурелии так не принято - хранить стекло не в поставцах, а украшая им плоские поверхности. Причем решительно все - каминную доску и верх пузатых шкафов, стол, тумбы, комод... Бокалы и кубки, подсвечники и чаши с фруктами, живыми и сухими цветами; литые и дутые стеклянные скульптуры - птицы, сказочные девы, драконы, химеры. Хрустальные колокольчики на углах зеркала. Радужное стекло маршал любит и сам - но тут кажется, что кто-то дунул в трубочку, и по кабинету разлетелась целая стая мыльных пузырей, эфемерных и легких... Зеркала вместо шпалер и складчатые драпировки вместо обивки стен. Черное и белое.

Совершенно неожиданная обстановка, в посольстве все выглядело иначе. Да и дом за пределами этого царства воздуха и света тоже выглядит по-другому - там во всем чувствуется крепкая рука Анны-Марии де ла Валле. А тут то ли госпожа герцогиня расстаралась, то ли сам хозяин. В любом случае - вышло нечто удивительное и в Орлеане еще не виданное, но Корво очень подходит. Невесть кем считающее себя создание природы кажется вдвойне эфемерным и потусторонним... но горе тому, кто поверит в эту иллюзию.

- Простите, господин герцог, но я решительно не понимаю, о каком приглашении идет речь. Если я каким-то образом оскорбил вас, то прошу принять мои извинения, - этот любитель крупных неприятностей еще и кланяется, изящно до издевательства. После чего застывает, глядя в лицо. Честными, невинными, искренними карими глазами.

- Недавно мы с вами посетили один дом. Прошлой ночью там произошел пожар. По странной случайности хозяева дома и часть их гостей на эту ночь находились в подвале и не смогли выйти.

- Боюсь, что выказывать сожаление по этому поводу было бы с моей стороны нестерпимым лицемерием. - Хозяин уже опять устроился в кресле. Негодование скатывается с него... как с гуся вода. Он забавляется разговором, как поединком. Дружеским. Посмотрим...

- Ну почему же. Вы могли бы сожалеть о том, что разлили там слишком много масла.

- Я? Господин герцог Ангулемский, ваши слова звучат весьма странно. В таких вещах меня не обвиняют даже и враги, которых, по счастью, у меня в Аурелии нет. Но я имел наивность полагать, что наши с вами отношения все-таки далеки от враждебных. Вы же приписываете мне какие-то совершенно неподобающие человеку моего положения занятия, какое-то разлитое масло... - Последние слова звучат так, словно ему приписали помощь золотарям, не меньше. Почти всерьез звучат.

- Если вы очень хотите меня вызвать... - Не наигрался вчера. - Я предоставлю вам такую возможность. Пока же я предпочитаю верить своим людям. Они могли ошибиться один раз, но три человека с таким малосочетаемым списком примет им привидеться не могли даже безлунной ночью.

- Так это ваши люди столь рьяно сличали приметы, что заведение загорелось вдвое ярче и вдвое быстрее? - Подается навстречу, жадно, нетерпеливо. Про вызов будто и не услышал, что и понятно. В кои-то веки жалею, что так и не нашел удовольствия в фехтовании... наверное, уже поздно искать, хотя такой соперник и мертвого воскресит. Просто грешно же не заразиться его азартом. Куда больший грех, чем не ответить на страсть иного рода.

- Нет. Мои люди всего лишь следили за зданием. Мне хотелось знать, кто его посетит в эту удачную ночь. Вы хотите сказать, что это была не ваша первая волна, а посторонние люди?

А вот это уже не мелкое неудобство, не булавочный укол - не пригласили. Это опасно.

- К сожалению, не мои. - Кажется, он был полностью уверен, что встретился с кем-то из моей свиты. Более чем уверен, и теперь всерьез разочарован. И будь я проклят, если причиной тому соображения деловые и достойные, например, то, что его могли узнать чужие или кто-то лишний забрался в ларцы с корреспонденцией... Впрочем, его свита переписку через "Соколенка" не вела, сведения там не покупала и встречи не назначала.

- Кого вы там встретили? И искал ли кто-то из вас бумаги, находившиеся в доме?

- Мы не искали. А вот наши соперники, оказавшиеся союзниками, искали и прямо о том заявили. До сего момента я полагал, что это ваши люди... и рассчитывал на это.

- Могу ли я спросить, почему вы так решили? - О части можно догадаться. Им попались аурелианцы. Местные. И большинство клиентов заведения, узнав о его побочном назначении, попыталось бы заняться вымогательством - а не спалило бы его от чердака до подвала.

Не находись я в хороших отношениях с Трибуналом, я бы тоже приказал "Соколенок" сжечь. А так... мне выгоднее было составить полную картину - и отдать их. Все связи оборваны, никто из моей свиты туда не заходил с нашего совместного визита. А Трибунал для чернокнижников и детоубийц - лучший судья и палач.

- Старший этого отряда довольно быстро узнал меня. Узнал и дал своим людям приказ остановиться. Если бы это был ваш человек, все было бы просто и понятно. В противном случае у меня в Орлеане обнаруживается неведомый доброжелатель... а я так хотел развить завязавшееся знакомство, - и голос мечтательный такой, и выражение лица соответствующее. Это вместо того, чтобы насторожиться. Что еще за чудеса?..

- При каких обстоятельствах узнал? - Зачем предполагать, когда можно просто спросить. Смешно. Я ведь привыкну.

- Не делающих мне чести, - зато приносящих очень много радости, усмехается про себя Клод. - Он очень хороший противник.

Это... это я могу понять. Я тоже надеюсь, что из молодого человека напротив со временем получится... хороший союзник или хороший противник. Но выходит, что герцога Беневентского опознали просто во время столкновения. И не по лицу. По движениям или по голосу.

- Что за люди?

- Орлеанцы. Все, за вычетом старшего - в нем усомнился полковник Делабарта. Около дюжины. Мастера своего дела, хотя я сомневаюсь, что это - отряд. Скорее они служат разным господам. Даже младшим я не дал бы менее двадцати пяти... пожалуй, простолюдины. Опять же за вычетом командира. Подготовились не хуже нас, успели несколько раньше... Все одеты добротно и неброско. Все выглядели... благополучно, если вы понимаете о чем я. Как люди, которые давно уже не спрашивали себя, где они проснутся утром и что будут есть. Очень хорошо управились с детьми и обслугой. Быстро и почти без рукоприкладства.

То, что он приписал это мне, еще раз улыбается про себя герцог Ангулемский - пожалуй, было комплиментом. Хотя мои справились бы не хуже, но мне и в голову не пришло ни сжечь заведение, ни что его сожжет Корво... собственной персоной. При участии неизвестного - и ему неизвестного, и мне неизвестного - и это попросту безобразно, поскольку вместе с неизвестным комнаты "Соколенка" покинул целый мешок писем. Мешок этот видели, солидный был мешок. А я имел глупость надеяться, что уже сегодня получу предназначенные мне бумаги - или, с герцога Беневентского станется, - пепел в камине, солидную горку. А герцог Беневентский, извольте видеть, был искренне уверен, что это моих рук дело.

Ну что ж. Будем искать. Человека с мешком наблюдатели потеряли, но это, видимо, нельзя ставить им в вину. Если уж он так хорош. Но дюжина погромщиков - не иголка, не затеряются ни в городских трущобах, ни на дне Луары.

- Я хотел бы, чтобы ваши люди записали все, что видели и слышали. Все мелочи... В обмен я расскажу вам все, что узнаю.

- Благодарю, - кивок, пауза. - Господин герцог, прошу вас понять, что... вы не получили приглашения не потому, что я недостаточно ценю вашу благосклонность или таланты. Как раз наоборот.

- Скажите правду - вы опасались, что я вам помешаю.

- Нет. Я опасался, что не смогу вас защитить.

Да кем, в который раз спрашивается, он себя считает?..

Клод глядит на сына Его Святейшества, тот спокойно и серьезно встречает взгляд. Корво попросили сказать правду - вот он и сказал. Без поклонов и отточенных оборотов, на которые большой мастер. Предпочел не узнать в фигуре речи таковую и ответил как попросили.

- Господин герцог, я мог быть уверен лишь в двоих из тех, что были со мной, - поясняет ромейский нахал. Неужели я как-то себя выдал пару мгновений назад?.. - Вы же во время нашего визита в это заведение нашли его неожиданно уютным, помните?

Помню. Действительно, удивился. Публичный дом из самых скверных, хуже не придумаешь, а внутри - весьма приятно. Особенно если не думать, что происходит в соседних комнатах. Но и обстановка недурна, и как-то спокойно внутри. А Корво перекосило еще на лестнице, а у его капитана, когда я заметил про неожиданность, выражение лица сделалось... ретивое и придурковатое. Очень старался быть вежливым и почтительным, невзирая на сказанную мной глупость. Что при общей непроницаемости толедской физиономии говорило само за себя.

- Я мог только предполагать, что случится, если господа чернокнижники вовремя опомнятся и направят призываемую ими силу против нападающих, - заканчивает объяснение герцог Беневентский.

- Судя по тому, что происходит вокруг, мне придется научиться разбираться еще и в этом деле. А если у меня нет таланта - найти кого-то, у кого он есть. - Чтобы не выслушивать от главы Трибунала благодарности за то, о чем понятия не имел.

- У меня таланта нет, - качает головой Корво. - Или его совершенно недостаточно. А правда, - усмешка, - состоит в том, что нечистая сила, к которой взывают чернокнижники, меня, скажем так, недолюбливает... и опасается.

- Как я понимаю, это вам известно точно и по опыту? - Хотелось бы мне знать, как он это установил? Тоже пришел и спросил? - Как вы этого добились?

- Да. По опыту. - Хозяин переводит взгляд на цветного дракона на каминной полке. - Я никак этого не добивался... совершенно никак. В первый год университета, в Перудже, меня пригласили участвовать в забаве. Вот там это и выяснилось. Я серьезно испортил развлечение остальным...

- У вас таким... развлекаются? - Наши соседи-альбийцы позволяют себе еще и не такое, но чтобы чернокнижие сочли подобающим времяпровождением для священнослужителя? Впрочем, если наместник Петра может иметь официальных любовниц, почему нет? - И что же произошло?

- Как мне подсказали несколько позднее, это развлечение было придумано для меня лично, вот только меня о том уведомить забыли, - пожимает плечами Корво. - Особая честь и сюрприз. Увы, это оказалось весьма... разочаровывающе. Представьте себе, что есть нечто, чего вам очень хочется, очень сильно и давно. И есть некто, обещающий вам это. И вот уже показав желаемое со всех сторон, пообещав его вам, этот некто спешно ретируется... потому что, оказывается, при близком знакомстве вы ему не понравились.

Знакомая картина, очень знакомая.

- Не оставив никакой возможности... последовать за ним?

- Не более чем кошка, которой отдавили хвост в темной комнате...

- Вам не кажется, что вам очень повезло? А еще больше повезло тем, кто отвечал за вашу жизнь.

- Мне это объяснили, очень подробно и выразительно. Со всеми причинно-следственными связями. В тот же день. - Совершенно неожиданное сочетание слов и голоса. Есть все основания предполагать, что причинно-следственные связи ему объяснял кто-то из старших, и, возможно, посредством рукоприкладства. Невзирая на положение и происхождение. А Корво говорит так, словно это был один из лучших дней в его жизни.


Мигель де Корелла, привычно качающийся на табурете, хватается за каминную доску - только поэтому и не рушится на пол. Версию событий со стороны Его Светлости он слышит впервые, и она удивляет. Это не лестная для бывшего наставника ложь - но и слишком странная правда... все же было весьма не так?

...у подопечного очень обиженное лицо. Надутые по-детски губы, а в глазах едва ли не слезы. Впервые за почти год, с удивлением понимает Мигель, у кардинальского сына вид обычного пятнадцатилетнего юноши, которого постигло какое-то обычное юношеское разочарование. Разумеется, непреодолимое, нестерпимое и вечное.

С этим лицом он только что прокрался - двигаться неслышно уже выучился, - в комнату Мигеля и застыл за спиной, непривычно близко. Кажется, еще немного - и ткнулся бы головой в плечо, как обычный глубоко обиженный юнец. Но нет, остановился в полушаге от того. Стоит, смотрит на де Кореллу, карябающего очередное письмо кардиналу Родриго. От изумления Мигель кляксу посадил. Сам виноват, нечего сидеть спиной к двери, других учишь, а сам-то... зато весенний ветер из открытого окна приятно обдувал лицо.

- Что случилось, юный синьор? - не без ехидства спросил телохранитель папского нотариуса и так далее...

- Она, - еле слышно шмыгает носом юноша, - от меня сбежала.

Услышал Господь мои молитвы! Де Корелла едва не расхохотался от радости. В потустороннем подростке обнаружилось хоть что-то... человеческое и подобающее возрасту. Вот красотка от него сбежала, что случается, а он огорчен по уши, что тоже бывает. Влюбился, видимо. Наконец-то.

Беглые красотки же - дело поправимое. Мальчик на редкость красивый, из знатной и богатой семьи, а обращаться с кокетками научим, это невеликая премудрость. Тут, конечно, лучший наставник - его отец, но он в Роме, а мы в Перудже. Ничего, разберемся.

- Кто же сия ветреная особа?

- Не знаю, - пожимает плечами Чезаре. - Она... в зеркале. И свечи...

- Какие свечи? - роняет перо Мигель. Ну вот, только обрадовался. Гаданием, что ли, будущие каноники баловались? В зеркале он призрак прекрасной дамы увидал? Начитался старых глупостей... мало в Перудже по улицам красоток бродит? Все у нас не как у людей!..

- Черные, - уточняет подопечный. От огорчения он даже забыл, что всегда говорит полными четкими фразами. - Очень жирные и склизкие на ощупь... И зеркало такое... зеленое, хотя не старое.

До этого года, до этого вечера Мигель де Корелла знал, где у человека сердце, только как солдат. Слева, под грудной мышцей, бить туда почти бесполезно - ребра прикрывают... Теперь ощутил. Неприятный орган - болит и трепыхается. И дышать мешает.

По столу, по стенам, по доскам пола бегут зеленые пятна. Почему-то, когда долго смотришь на закатное солнце, потом видишь зеленые пятна. Солнце алое - а пятна зеленые... чудно.

- Как же вы оказались в месте со склизкими свечами? - Только не повышать голос. Не убирать руки со стола, не вставать. Сколько получится... рявкнешь - ничего не расскажет ведь. Заползет в свою раковину. А хочется же приподнять за воротник и трясти час-другой подряд. Дурь вытряхивать.

- Меня... пригласили. Сказали, что это интересно.

Вот, значит, где его весь вечер носило. И кто я после этого? Отставной телохранитель юного Чезаре Корво, среднего сына кардинала Родриго Корво и, может статься, будущий покойник. Потому что я должен был быть рядом с этим... умалишенным, а я привык, что подопечному можно доверять, что он никаких глупостей сверх обычного и позволительного не совершит, и компанию свою удержит. Как было до сих пор. Я предполагал, что он, как прочие мальчишки, тяготится охраной... а не надо было предполагать. И принимать во внимание. И доверять...

- И было ли вам интересно? - Сейчас воздух начнет проходить в грудь, сейчас я все выясню, кто пригласил, зачем и почему, и мало не покажется никому...

Воспитанник склоняет голову к плечу, то ли кивает, то ли просто стряхивает с глаз челку. В темно-каштановых волосах, выбившихся из-под берета, играет закатное солнце, и алые блики наводят на нехорошие мысли. Застежка с гранатом вторит бликам.

- Мне было... неприятно, - и, подумав, добавляет: - Очень. Но она обещала... я думал - нужно потерпеть... а она сбежала. Совсем. И зеркало треснуло. Мне сказали, что это все равно, что хлопнуть дверью. Что дорога закрыта, совсем. Почему она от меня убежала? Что со мной не так?

- Все! Все! Все с вами не так! - Кажется, стекла дрожат. И столешница под рукой хрустнула...или рука? Ну и черт с ними... - Тут не только Сатана сбежит! Тут кто угодно... вы, что, не знали - что это? Вы не знали? Вас же учили! Вы бы умерли - и это если повезет! Вы... чудовище какое-то! Вы... ни о ком не думаете! Ни о себе, ни о других! Вы понимаете, что мне пришлось бы сделать, вы!

Юноша отступает на шаг. Не шарахается, просто отходит. Внимательно, спокойно смотрит в глаза. Овальное очень правильное лицо совершенно ничего не выражает.

- Дон Мигель... кажется, я вас огорчил? - Спрашивает... словно не понимает. Ничего и вообще. Ни смысла слов, ни крика. - Простите.

- Огорчили? Да что вы. Вы всего лишь пришли и сказали мне, что если бы Сатана не оказался столь разумен и переборчив, мне пришлось бы вас убить. После чего ваш достойный батюшка несомненно приказал бы повесить меня - за все по совокупности, и, надо сказать, я был бы ему за это распоряжение очень признателен... - Крик стихает, а вот желание тряхнуть за шкирку усиливается. Кстати, а что скажет кардинал, если я его сына палкой отлуплю, да не во дворе во время занятия, а в виде воспитательной меры? Учитывая обстоятельства?.. Синьора Ваноцца меня точно поймет.

- Почему? - удивленно приподнятые брови. Не помни Мигель, что Чезаре и вчера, и месяц назад был таким - схватился бы уже за нож: подменыш, одержимый... не могут люди задавать такие вопросы. Не могут! То-то дон Хуан Бера бледнел, зеленел и какую-то траву пахучую заваривать приказывал после бесед с этим... невесть чем.

- Что почему, несчастье всеобщее?

- Почему были бы признательны?

- Потому что самоубийство - смертный грех. Ну этому-то вас учили?

- Мне, - отступает еще на пару шагов, - наверное, не следовало приходить к вам. Я знаю, что неправильно спрашиваю. Никто не может ответить.

Надувает губы, тут же прикусывает нижнюю, собирается повернуться...

И правда - чудовище. Очень понимаю черта. Он, наверное, бедняга, присмотрелся и сообразил, что ему ж придется иметь дело с этой душой до Страшного Суда. Тут кто угодно сбежит.

- Потому что люди обычно не любят убивать тех, кто им дорог. Особенно если это происходит потому, что они же за чем-то не досмотрели.

Замирает, смотрит, склонив голову к плечу. Долго, молча. Не лицо - маска, только брови сведены в черту. Опять не понимает? Да запросто. После всего предыдущего поверю, что опять ничего не понял. И поза - неполный поворот, застыл посреди движения. Аллегория недоумения.

- Я не думал о том, что это опасно... и не думал, что будет с вами. Вы все правильно сказали.

Чудо. Не только Сатана расточился, но, кажется, и...

- А о чем вы думали, можно спросить? - Распевшихся на закате птиц хочется перестрелять из арбалета. Поштучно. Галдят, соображать мешают.

- Мне было интересно. Я не догадался, что это - обряда не было. Просто свечи, зеркало. Мне сказали, что загаданное так желание исполняется, если очень хотеть. А потом - я не представлял, что нечистая сила может быть такой. Я думал, это совсем другое.

- И что вы загадали? - Ну хотя бы можно понять. Обряда не было, а это все-таки, все-таки подросток. Тут и взрослый не подумает, особенно, если чего-то очень сильно хочет.

- Я... - Чезаре замолчал, потом решительно продолжил, - хотел узнать, как мне стать человеком.

Мигель замер, рухнул в свое кресло и расхохотался, убеждая себя, что слезы на глазах проступили от смеха. Смеяться было нельзя, грешно, этот же не поймет и обидится - но иначе не получалось. Иначе только забыть про смертный грех и поступить так, как должно... как поступил бы любой его соотечественник.

- Простите, юный синьор. Я... смеюсь над собой. Я вам наговорил лишнего... - Разорался, дурак. Чудовищем его обозвал... от всей души. Юноша уже к нечистой силе лезет, чтобы... а я... И что теперь делать?

Юный синьор недоумевающе помотал головой.

- Но вы мне все правильно сказали. Я увлекся и забыл... обо всем.

- Это неосторожно и непредусмотрительно. Вы прекрасно знаете, что у вашего почтенного отца хватает врагов, и вас с удовольствием втянут в самую гнусную историю, чтобы навредить ему. Вам стоит помнить об этом всегда, пьяным, спросонья и с любой дамой. Но дело не в этом. По толедским обычаям тех, кто ушел от такого зеркала живым, убивают. Близкие. Не только потому, что они смертельно опасны для всех, с кем связаны и места, где живут. Из... - Мигель долго подбирает слова. Это очень сложно объяснить словами, а особенно такому слушателю. Да и вообще говорить подобное вслух - похуже богохульства. - ...любви и верности. Пусть даже эту верность уже предали с одной стороны. Потому что иначе их забирает Трибунал. Вы понимаете, почему я бы этого не хотел?

- Был бы скандал. И вы, наверное, считаете, что там бы осталась часть меня - и ей было бы плохо. Хуже, чем если просто убить.

Де Корелла отчетливо понимает, что еще пара подобных реплик - и в этой комнате появится настоящий сумасшедший, и это будет он сам. Подопечный год молчал, кроме разговора о скучных ровесниках, ничего и не было. Только то, что касалось владения оружием. Теперь он разговорился - с горя, нечисть от него сбежала, - и уже кажется, лучше бы и дальше молчал.

Нельзя этого показывать, да и думать так нельзя. Да, у юноши в голове невесть что, любому дьяволу на страх и ужас. Знания вперемешку с чудовищной наивностью. Опять я - "чудовищной". Просто - странной, ему уже пятнадцать, женить можно - а я пытаюсь ему втолковать, что дело не в скандале даже и не в том, что сделал бы со мной его отец. Пытаюсь - и не могу. Как об стенку горох... все отскакивает. Но я должен ему объяснить, если уж взялся. Вот только как?

- Где - там?

- Внутри меня. Если это... одержимость, значит, там, внутри, в теле, не только дьявол, но и сам человек. Ведь обычных бесноватых, тех, что не дали согласия, можно исцелять. Да и некоторых из тех, что дали...

- Насчет того, что внутри, вы, наверное, правы... Но я ведь сказал - не хотел бы.

- Я понял... Мне нужно было спрашивать не у него. А, например, у вас. Но я не знал, что можно.

- Я вам... - поднимается из кресла Мигель, понимая, что сейчас оторвет Чезаре голову... и приделает как-нибудь не так, как было, все равно уже хуже некуда, - когда-нибудь не отвечал? На любой вопрос? Хоть когда-нибудь?!

- Это были другие вопросы. Нужные... каждый раз, когда я спрашивал других, выходило плохо. И я перестал. Я был неправ. Я прошу прощения.

Кардинал Родриго меня убил бы еще и за то, как его драгоценное чадо со мной говорит...

- Вам не нужно так разговаривать со мной, - напоминает Мигель. - Вспомните, кто вы. И не забывайте, что отвечать на ваши вопросы - моя обязанность. Потому что получается, что от этого зависит ваша жизнь, а охранять ее - мой долг. До тех пор, пока ваш отец не сочтет нужным наказать меня за сегодняшнее. Я доложу ему. И простите всю мою грубость... меня так в жизни никто не пугал!

- Я помню, кто я такой, - говорит мальчик. Кажется, имея в виду две разных вещи одновременно. - И вы меня очень обяжете, если подумаете, стоит ли докладывать об этом случае моему отцу. Вы уже... испугались. Я уже испугался. Я больше не поставлю вас в подобное положение... не предупредив.

"Не предупредив". Хорошее уточнение. Многообещающее, думает Мигель, поворачивая голову к окну. Там уже почти стемнело, тянет свежестью, а птицы замолкают. Дневные. Ночные запоют чуть позже. Зато цикады надрываются, будто их едят заживо.

Может, доложить все-таки?.. Нет, не стоит. И не потому, что гнев кардинала и его решение предсказать несложно, это-то все я заслужил с лихвой. Потому что я не знаю, сколько он будет искать общий язык с другим - год, два? И куда успеет за это время влезть.

А сейчас важнее всего выяснить, кто затеял это непотребство с зеркалом... но это утром. Выспросить, понять, начать искать виновных. Понять, от кого можно попросту избавиться, а с кем придется разбираться так, чтобы не влезть в сложные дела старших Корво.

- Вы великодушны, - вполне искренне говорит де Корелла.

- Вы ошибаетесь, дон Мигель, - пожалуй, эту усмешку можно назвать вполне настоящей. - Сейчас время для занятий.


Он меня с ума сведет своей откровенностью, своей правдой, своим взглядом на вещи... и особенно тем, что в этом городе он - единственный, с кем можно и хочется разговаривать, думает герцог Ангулемский.

- И теперь оно от вас шарахается, а вы его слышите. Очень интересно. И очень жаль, что я не смогу рассказать эту историю Его Преосвященству. Потому что она весьма остроумным образом закрывает один давний богословский спор. Впрочем, вы, вероятно, о нем осведомлены.

- Если Его Преосвященство заинтересуется, я отвечу на его вопросы, - равнодушное пожатие плеч. - Повредить это уже никому не сможет. А вот данный спор я разрешить не в силах, поскольку особа, удравшая от меня как та самая кошка, со мной более не встречалась. Если же есть и другие, с ними не стремлюсь встретиться уже я.

- Да, на вашем месте я бы не стал навязываться. - Вернее, я надеюсь, что не стал бы. - Если это не одно существо, то есть шанс, что родичи вашего знакомца окажутся менее пугливыми.

- Это была дама. Якобы la fata... фея Моргана собственной персоной. - Собеседник слегка кривит губы... это, кажется, брезгливость. - Но вы правы. Впрочем, с чудесами разобраться не проще. Полковник Делабарта на королевском совете не рассказал, что случилось перед тем, как он покинул Марсель. А это весьма странная история. С вашего позволения, я приглашу его сюда.

Однако. В городе Марселе произошло что-то еще? Что-то, о чем человек, очень громко признавшийся в намерении убить епископа, не стал докладывать?

- Благодарю вас за любезное предложение. - И надеюсь, что вы, в свою очередь, не рассказали полковнику Делабарта, что мы разыграли его в кости.

- Мигель, - герцог Беневентский не повышает голос; забавно, я почти забываю, что говорю для двух слушателей сразу. - Пригласите господина полковника.

В комнате, через которую Клод проходил - и тогда она была совершенно пуста, - хлопает дверь. В это время хозяин вновь наполняет бокалы. Себе вино наполовину разбавляет водой. Очень старый обычай, в Роме ему давно не следуют.

Марсельский полковник уже не похож на непочтительное привидение. Почтительности не прибавилось, а вот материальность - налицо. Яркий такой человек, хотя как можно быть ярким в черном узком платье на толедский манер? А вот как-то можно. В глазах рябит - а всего-то по рукавам и вороту идет лиловая лента. Кланяется маршалу... кивает Корво. Интересные у них тут порядки. Хотя уроженцу Марселя должны нравиться. Хорошо, что я проиграл. Для нас обоих хорошо... нет, для всех троих.

- Господин Делабарта, будьте любезны, перескажите господину герцогу Ангулемскому все то, что недавно рассказывали мне. Так же подробно. - Сказано очень мягко, но едва ли марселец посмеет ослушаться. Будь я на его месте, у меня просто не вышло бы. В его положении.

- Прибежал... горожанин и сказал - мой сын убил епископа и сейчас дерется с его людьми. Я бросился туда. Со мной две дюжины моих, все кто был в тот момент при мне. Мы опоздали. Эта свора тогда не решилась встречаться с нами. Я их не преследовал. Все равно собирался потом арестовывать всех, - пояснил Делабарта, - раз уж так вышло. Приказал поднимать всех, выставить посты на перекрестках, ну и добить тех, кто был жив. На площади - и на крестах. И сам подошел. - Понятно. Понятно и имеет смысл. Чтобы потом ни у кого соблазна не было свалить дело на его подчиненных. - И тут поднялся ветер. Я потом понял, что видел, что небо темнеет, видел, но не заметил. Не подумал. И не один я, все проворонили, даже те, кому за это платят. А это Марсель и...

- Продолжайте полковник, я знаю про вашу погоду.

Марсельцы, всем городом прозевавшие шквал - в другой ситуации это было бы смешно. Доигрались с политикой, однако.

- Я собирался добить северянина. И тут он меня заметил. И посмотрел... представьте себе, что вы, Ваша Светлость, именно вы, заняты чем-то жизненно важным. А вас дергают под руку с какой-то мелочью. Представьте, а потом посмотрите в зеркало. - Нет, ну каков наглец - неужели это заразно? Или просто рыбак рыбака видит? - Вот так он глядел на меня. А потом нас ударило о землю. Всех. Катились до середины площади. И головы поднять не могли, придавило. Но молнию все видели. Ее сквозь землю с закрытыми глазами видно было. Оглохли и ослепли. Когда отпустило, крестов на помосте не было. Совсем. Их не обрушило и не снесло. Их просто не было. И пепла не было...

Этот человек, примеряется взглядом герцог Ангулемский, находится в здравом уме и твердой памяти. Совершенно здравом. Безумцы выглядят решительно иначе. Даже безумцы тихие. Нет, этот рассказывает о том, что видел и слышал, да и свидетелей у него две дюжины.

Не имея возможности бегать кругами по кабинету или хотя бы прыгать на месте, человек в здравом уме теребит ряд пуговиц - словно четки перебирает. Проходится рукой от ворота до серебряного наборного пояса, и возвращается обратно. За такое убить можно - на двадцатый раз подряд.

- Это все? Или вы еще о чем-то умалчиваете?

- И еще я слышал как кто-то сказал "Не допусти!" И все мои слышали. Про других не знаю, не успел спросить.

- Почему вы не хотели об этом говорить сразу?

- Боялся, что меня сочтут безумцем и не поверят всему остальному.

- А сейчас о прозвучавшем? - Не человек, а кот в мешке. Пока не тряхнешь как следует, не узнаешь, с чем имеешь дело...

- Потому что сам себе не верю, - поморщился Делабарта. - Я взял его коня, так вышло, случайно. Фриз. Большой, хороший, выносливый. Быстрый. Я ехал как попало. Не совсем наобум, но неосторожно. Не очень думал, потому что не очень мог думать. И ничего со мной не случилось. Скорее всего - дурацкое счастье, бывает. Но, может быть, и нет. Мне это не нравится.

Его - надо понимать, покойного де Рэ. Об этом фризе с нехорошим именем - и тут чернокнижие? - даже я слышал. Рассказывали. У коня на счету не меньше побед, чем у всадника. И вот на этом... подобии лошади, а как говорили офицеры Северной армии - дьяволе во плоти, приехал чужак. В Орлеан. За пять суток. До того было вот это вот... чудо с крестами. Чудо ли?..

Вообще странная история. Что-то тут не так, кое-что важное, мелочь, но на самом деле - не мелочь. А, вот...

- Мимо арелатских застав вас тоже дурацкое счастье пронесло?

- Нечисть его знает. Мне пару раз кричали что-то... обалделое. Но не стреляли и не преследовали. Могли принять за де Рэ... или за призрак де Рэ, если уже знали. Но я ростом ниже. И вообще меньше.

Делабарта говорит правду. Такое не выдумаешь. Ложь всегда связнее, достовернее и правдоподобнее, чем истина. Несуразности и нестыковки нужно искать не в его рассказе, а в том, что происходило и происходит в Марселе...

- На вашем месте, полковник, я бы ежедневно благодарил Бога за то, что вам так повезло с противником. Человек менее решительный, жесткий и... устоявшийся в своих убеждениях, оказавшись в этом положении, просто проклял бы ваш город - и судя по тому, что я успел узнать, его услышали бы не наверху, так внизу.

В этом им повезло. Во всем остальном - просто фатальное какое-то невезение. В первую беседу с моим любезным хозяином я что-то говорил о том, что нельзя знать будущее наперед, а потому и бессмысленно мечтать что-то изменить?.. Да, примерно так. Да, нельзя. Да, бесполезно. Но как же хочется. Весь этот каледонский шабаш мог бы и подождать, а вот с Марселем нужно было решать сразу. Сразу, как только пришли известия. Договариваться с Ромой и Толедо, уже переместив войска на юг. И винить в задержках некого, кроме себя.

Делабарта смотрит так, словно его водой окатили. Ледяной, зимней. Даже встряхивается... а потом кивает.

- Как звали вашего младшего сына?

- Арнальд, Ваша Светлость.

Чудные все-таки на юге имена - у нас бы его звали Арно. Запомнить. Обоих.

- Вы свободны, Мартен, - говорит хозяин.

Герцог Ангулемский слегка наклоняет голову.

Мы, кажется, опаздываем совсем. Я был неправ. Я думал, что могу позволить себе поиграть, потому что нам все равно пришлось бы пережидать поветрие на севере. А нужно было - сразу. Де Рубо нацелился на Марсель, чтобы верней удержать то, что уже откусил. Я был в этом уверен тогда, и сейчас уверен... и считал, что время есть. А его не было.

- Господин герцог, когда вы сообщите Его Величеству о том, что не будете участвовать в кампании?

- Я ответил бы "никогда", господин герцог, но в свете того, что уже произошло... я не рискую давать обещания, которые, возможно, не смогу выполнить.

- Поверьте моему опыту, господин герцог, это стоит сделать. Кампания превращается в болото. Каков бы ни был ее исход, во всех хрониках ее сопроводят эпитетом "бесславная". Я был бы рад оказаться рядом с вами в поле - но не под стенами Марселя в этом году. - Очнитесь, молодой человек, и смирите гордыню. Это вам не кабаки разносить в маске. Вы же не отмоетесь... вам это нужно? Вы же повторите судьбу покойного брата, только совершенно незаслуженно. Но кто поверит в то, что незаслуженно?

Давно запретил себе жалеть о том, что расстался с Северной армией, а нет-нет, да и нарушаю собственный запрет. Там все было как-то проще, легче, по-настоящему. Без ощетинившихся лезвиями границ достоинства. Тряхнуть бы кое-кого за воротник... да, того самого молодого человека, который якобы боялся, что не сможет меня защитить. Меня.

- Вы сделали этот вывод... из произошедшего чуда?

- Я сделал этот вывод из того, что произошло в Марселе. Де Рэ - родич королевы. И наверняка был ее представителем на юге - думаю, что к нему пошли еще и поэтому. Раньше де Рубо мог тянуть... теперь нет. Он может разве что сослаться на нехватку людей. И тогда все упирается в то, как быстро они договорятся с Равенной. Думаю, быстро. Дорого, но быстро. Если уже не договорились. - Как бы не пришлось мне задержать кузена Джеймса немедленно по возвращении. Если ему придет в голову вернуться. - Де Рубо дадут войска. Если Толедо успеет с флотом, мы, может быть, подойдем впритык. Может быть. Если арелатцам вообще придется брать город. Вы же поняли, почему этот теперь ваш полковник так налегал на совете на свое намерение убить епископа?

- Вы тоже уверены в том, что Равенна нас предаст... - задумчиво тянет Корво. - Что же касается полковника Делабарта, так он не желает, чтобы Марсель пришлось отбивать у армии Арелата. Опасается за город. А после казни пленных Марселю уже стоит опасаться и взятия арелатцами.

- Стоит... Но полковника в городе больше нет. А те, кого он прикрыл... вы же понимаете, что обращение было настоящим и что в ловушку его превратили потом? Да? А те, кого он прикрыл, имеют основания опасаться за свою жизнь. Вдвойне.

- Да. Но второй раз им придется принести де Рубо ключи от города на блюде. Ни в каком другом случае им не поверят.

- Если они будут достаточно напуганы, так и сделают. А напугать их... не очень сложно. Поверьте мне.

В солнечном свете вино почему-то отливает в рыжину - стекло добавляет свой цвет.

- Я думаю, - в глазах у Корво тот же рыжий азартный блеск, что и во время рассказа о загадочном противнике, - что им можно помочь. Мои войска готовы. Если Делабарта проделал путь за пять суток, то и для меня это не составит труда. До Нарбона, конечно, чуть дольше - но недели хватит. Оттуда морем... через три недели город получит подкрепление.

Так я и знал. Вот так я и знал. Главное, ничего особенно безумного в этой затее нет. Я и сам прикидывал - сколько можно перебросить и откуда... и что можно успеть сделать до подхода толедского флота.

- Господин герцог, помните, я рассказывал вам про Арль? И про то, почему я незаслуженно оскорбил королевскую армию славного государства Толедо? - Помнит, конечно. - У вас сейчас - обратная ситуация. У вас будет под рукой окрошка из вольных компаний. И три четверти людей, нанятых вашим отцом, знают слово "дисциплина" только в том, что касается боя. А на мирных жителей смотрят в лучшем случае как на дойный скот. Что вы будете делать с ними в осажденном городе - на чужой для них территории? Каких врагов они наживут вам в первую неделю? И сколько у вас останется времени на противника?

Очень долгий взгляд. Пустой, рассеянный, словно ромейский выдумщик слушает кого-то еще, и невольно смотрит на гостя. Как на статую или картину. Обиделся все-таки? Неужели? Он же, кажется, умнее... что ж, вот и разберемся, каков на самом деле. Кондотьер нашелся... притащить в Марсель вольные роты - очень дурная затея. Бравая и глупая. Вполне осуществимая... но вреда будет много больше, чем пользы.

- Вы правы, герцог, - вдруг кивнул Корво. - Вы правы. А мне не следовало торопиться.

Понял. Обдумал, взвесил, сам все прикинул - и согласился. Очень хорошо. Можно не беспокоиться, что завтра я обнаружу пустой дом, а через месяц получу известие из Марселя. Это все-таки не "Соколенок" - другой счет, другие ставки.

- Вы можете сделать много больше, - подсказывает Клод. - Сейчас на нашей стороне даже Трибунал, которому обычно нет дела до подобного. Выступить не только можно, но и нужно. Немедля, на следующей же неделе. Уже сам подход армии к Марселю, даже к дальним рубежам, изменит обстановку в городе - да и дать бой я предпочитаю между Марселем и Арлем, а не в окрестностях Марселя. Не хочу в самый неподходящий момент получить удар в спину от флота Галлии. Де Кантабриа поддержит любую подобную инициативу. Его Величеству... нужно решиться, а от меня он ждет подвоха. Напомните про обещанный вам Тулон.

- Только что вы уговаривали меня не вмешиваться.

- Вам, исходя из ваших интересов, нечего там делать. Но если вы намерены остаться, - а вас ведь отсюда никакими уговорами не выгонишь, - я хочу извлечь из этого всю возможную пользу. Для себя.

- Герцог... - А этот тон у нас обозначает "простите неучтивого чужака, но сейчас я задам вам вопрос, за который здесь могли бы и убить вместо ответа". Ну-ну. Интересно, что на сей раз... - меня учили, что правитель... и военачальник должен завоевывать любовь подданных. Или хотя бы вызывать не только страх. Мне рассказали не обо всех выгодных стратегиях?

Удержаться невозможно. Обидится - значит, обидится.

- Простите, но вы меня очень насмешили... Выбор стратегии, герцог, диктуется в значительной мере тем, что можно применить в данных условиях. И тем, на что способны вы. Мне в свое время нужно было сначала подчинить себе чужую армию - а потом создать силу, способную свергнуть законного монарха, не вызвав у этого монарха - и у окружающих - ни опасений, ни подозрений. В числе прочего это значило - продолжая пользоваться его милостями. Да и сейчас одна из тех вещей, что стоят между мной и смертью - то, что меня очень не любит... большая часть людей, которой не приходилось мне подчиняться или от меня зависеть. У этих - другое мнение, но их не замечают. А нелюбовь... в глазах нынешнего монарха превращает меня из смертельной угрозы в раздражающее неудобство. Которое он большую часть времени согласен терпеть ради пользы дела. Это синица в руках. В погоне за журавлем я сломал бы себе шею, не дожив до двадцати пяти.

У хозяина весьма озадаченный вид - я бы заподозрил, что даже спросонья он обычно... менее рассеян. Но совершенно не обиженный. Скорее уж, изумленный. Удивительный человек. Ни малейшей заносчивости, ни даже обидчивости... сравнительно - а вот достоинства на пятерых. Столько, что даже назидательная нотация от него не отнимет.

- Мы опять не поняли друг друга, - качает головой. Как-то... разочарованно. - Простите, мне не следовало задавать подобный вопрос.

- Да отчего же - у вас совершенно иная ситуация. И, простите, таланты. Но учтите, что бояться вас будут... за пределами разумного.

Хозяин уже наизусть знакомым движением склоняет голову, щурится. Вопрос... не звучит. Остается в глазах, на губах, но не звучит вслух. И расстояние вдруг кажется много большим. Больше, чем в первый визит.

- Вы хотели узнать что-то другое? Что?

Очень длинная пауза. Взгляд в сторону, а выражение лица - любезное до оскомины. Что вдруг случилось? Осознал, что ему прочитали нотацию? Герцог Ангулемский успевает увериться, что ответа и вовсе не будет, но потом Корво все-таки соизволяет открыть рот:

- Я хотел узнать - числите ли вы и меня в партии короля?

- Ах, это... нет, - вот, оказывается, как все просто. Его смутило это "для себя". - Это всего лишь дурная привычка. Я разговаривал больше с собой, чем с вами.

- Я... увидел последовательность там, где ее не было. Простите мою невнимательность. - Снег, засыпавший комнату и осевший на цветном стекле, иней, выступивший на зеркалах, тают так же быстро, как и появляются.

- Ну что вы... Существа дела это, впрочем, увы, не меняет. После этого злосчастного совета Его Величество будет смотреть на вас как на мой рупор. Не удивлюсь, если он решит, что мы обманывали его с самого начала, - герцог Ангулемский улыбается. - Однако, он обязан к вам прислушиваться, и он будет к вам прислушиваться.

- Надеюсь, что вы правы. Я хочу, чтобы Марсель был освобожден. Если это вдруг перестало совпадать с планами Его Величества, пусть сообщит об этом... в конце концов, от Марселя до Тулона довольно близко.

- К сожалению, морем из Генуи туда тоже очень близко.

- Не только из Генуи... - вполне серьезно говорит хозяин.

Самое смешное, что он прав. На побережье Лигурийского моря можно было бы сыграть и в кости, и в шахматы, и в запрещенные Церковью карты - да во что угодно. Государства, города, и города, желающие быть государствами... quantum satis. Нет, пожалуй, избыток. Но если это не очередная шутка, то очень скоро мы встретимся в поле лицом к лицу. Быстрее, чем я думал.

- Вы так стремитесь покончить с моими уроками?

- Нет, герцог. Только с необходимостью делать вид, что у меня нет и не может быть тех, кто от меня зависит.

В соседней комнате что-то падает, с грохотом. Может быть, ваза или статуя, которых тут в избытке. Может быть, толедский телохранитель. Что ж, если он не знал, кому служит - сам виноват.

- Я ценю ваши намерения, - смеется герцог Ангулемский, - Но эту часть... записок о галльской войне я прочел еще в тот день в королевской приемной. Вашему досточтимому отцу следовало дать вам другое имя.

Корво улыбается, искренне... потом тоже смеется. Достаточно громко. Очень непривычное зрелище.


- Мигель, ты не находишь, что это был слишком шумный намек?

Капитан склоняет голову. Намека не было, были искреннее удивление и наконец-то выломавшаяся ножка табурета. Докачался, как его многократно и предупреждали все подряд. В совершенно негодный и неподходящий момент. За такое гонят в шею. Все, пора покончить с дурной привычкой, благо, глас свыше прозвучал - яснее некуда.

Но что равновесие потерял от удивления - это правда...

- Мой герцог, прошу меня простить. Но... падать со стула с намеком я еще не научился.

- Боюсь, что это умение тебе и не пригодилось бы. Вряд ли это сработает второй раз.

- Если я превысил меру вашего терпения, еще раз прошу меня простить.

- За что? Ты очень удачно дал понять, что я сильно превысил меру своей обычной откровенности.

Мигель поднимает глаза. Герцог совершенно не рассержен. До той степени, что впору полагать, что единственное, что его не устроило - именно громкость. Да, грохот вышел изрядный. Но только это. Не сам "намек", не предполагаемое вмешательство в беседу, не привлечение внимания гостя к тому, что его слышит кто-то из свиты хозяина. А произведенный шум. Совсем никуда не годится. Учитывая, с кем Его Светлость эту меру превысил, как и в каких обстоятельствах.

- Да, мой герцог. Вы не находите это опрометчивым?

- Падение... возможно, было излишним. Все остальное - нет. Возможно, я ошибаюсь. Я приму меры предосторожности. Но я не думаю, что они понадобятся.

- Позвольте, я выскажусь подробнее? - Красно-зеленый дракон высунул длиннющий синий язык и ехидно таращится с полки. Приснится такое ночью... подумаешь, что приятно отдыхаешь. Всего-то дракон - глаза стеклянные, язык синий. А тут...

- Конечно же, - Его Светлость чем-то очень доволен.

Он вообще всегда доволен после визитов господина герцога Ангулемского, и это Мигеля отчасти беспокоит. Разумеется, завести дружбу не только с представителями союзной королевской партии, но и с главой каледонской - дело полезное, но от разговоров Чезаре с Валуа-Ангулемом у капитана возникает смутное и тягостное ощущение, что время повернуло вспять. Оба говорят не как люди... а как неведомо кто. Так изъяснялся Чезаре в первую пару лет - вот только наследник престола понимает его куда лучше Мигеля. Привыкнут оба, как потом с остальными объясняться будут? Сотворил же Господь в непостижимой мудрости своей...

- Вы подряд говорите господину маршалу, что можете начать войну на побережье, в своих интересах. На поле, которое Аурелия считает своим. А потом говорите прямо, что у вас есть ценные для вас люди. Господин герцог - маршал Аурелии и наследник престола. Вы оставляете в Орлеане жену...

Белые лилии, любимые цветы госпожи герцогини, пахнут так, что голова кругом идет. Перебивают духи герцога Ангулемского. Право приносить госпоже Шарлотте по утрам лилии Мигель отвоевал у всех обитателей дома. А графиня де ла Валле любит жасмин... жасмина в садике за особняком хватает, и он еще не отцвел.

- Он все это уже знает, Мигель. Первое - с самого начала. Второе - с того момента, как я столкнулся с Его Величеством. Он знал, когда пришел ко мне в первый раз. Он знал, когда согласился на мою просьбу. Единственное, что я сегодня сделал - подтвердил это открыто.

Капитан задумывается, прикидывая, что может знать надменный аурелианский маршал. Если он проведет знак равенства между госпожой герцогиней и бывшей невестой, то ошибется весьма чувствительно. Да, весь двор уверен, что Его Светлость вступил в... спор с королем потому, что хотел защитить несчастных влюбленных от королевского гнева. Очень красивая история, очень. Они не слышали того майского "Он нарушил мое слово". Маршал тоже не слышал... а вот отношение, настоящее отношение Чезаре к своей герцогине - видел. Ему показали. Ни двору, ни свите, никому больше... а маршалу и принцу крови - показали. А потом вслух подтвердили - и не поправили на ошибке - готовность идти против кого угодно, любой ценой.

Кажется, Его Светлость очень хорошо выучил аурелианские уроки... герцога Ангулемского даже немного жаль. Учитывая, что тот порой слишком откровенен. Сообрази маршал, что одно из его сегодняшних признаний слышали двое - не исключено, что завтра кто-то из его свиты получит приказ отправить капитана де Кореллу на дно Луары. Что ж, пусть пробуют, посмотрим, какова его свита в деле...

- Вы думаете, он не увидит ловушки?

Его Светлость улыбается.

- Не увидит. И если я был прав, и если ошибался. Потому что это не ловушка. Во-первых, Шарлотта здесь и правда в большей безопасности. Никто не рискнет трогать любимую младшую сестру королевы... Никто. Даже Его Величество. Открыто тронуть, я хочу сказать. Об остальном я позабочусь. А во-вторых, если наш гость таков, как я его вижу, он и не подумает воспользоваться этим рычагом. Но если я ошибаюсь, я хочу об этом знать.

Чезаре встал, подошел к креслу, где сидел гость, вдруг наклонил голову... не по-своему, резко и наискосок.

- Да, Мигель - он помнил, что ты там, с самого начала. Он так шутит.

- Мне впору возгордиться, - усмехается капитан.

- Не стоит, - серьезно сказал Чезаре. - Вот этого - не стоит.


4.

Сэр Кристофер сидит в кресле, пьет горячее ореховое молоко из большой оловянной кружки. Летняя жара его, кажется, не касается. Кружки остались от предыдущего посла. Он любил всякие поделки из олова - и еще больше любил поить из таких кружек высоких гостей. А как же. Альба. Оловянные острова. Тем и славимся еще с тех времен, когда всякие франки в необработанных шкурах бегали неизвестно где, за пределами чьей бы то ни было писаной истории. Никки оловянную посуду убрал к себе. Тех, кого он принимал с этой стороны перегородки, она не смущала.

- Вы были правы, сэр Николас, - говорит Маллин, - Это именно союз. В "Соколенка" наведался посол Его Святейшества, а вот орлеанцев с соответствующим списком примет разыскивают по всему городу люди герцога Ангулемского. Со вчерашнего вечера. Меня - особо.

- Лучше бы я был неправ. Это весьма неприятное доказательство. - Это доказательство вида "хуже не придумаешь", чертовски несвоевременное и неуместное. Разумеется, Корво не мог не заинтересоваться соперниками. Следовало ожидать: кто бы на его месте не обратил внимания на подобное столкновение? Но это означает, что у сэра Кристофера возникнут затруднения... - Что вы собираетесь делать?

- Посмотрим. Все зависит от результатов сегодняшнего визита. - Маллин поймал недоуменный взгляд, улыбнулся. - Я вернул все те письма, что вы скопировали, мэтру Эсташу. И посоветовал ему... объяснив все обстоятельства, искать встречи с господином маршалом. И отдать ему весь мешок. Вместе с тем достойным джентльменом странных вкусов, который лежит у него на складе.

- Разумеется. Едва ли господин маршал поверит в то, что почта осталась в неприкосновенности, но будет знать, какая ее часть побывала в чужих руках. В этом он останется удовлетворен. Но само то, что разгневанные негоцианты не сожгли заведение со всей корреспонденцией, не вникая в ее существо, ему скажет довольно многое... Даже с учетом джентльмена со всеми его вкусами.

Для сэра Николаса орлеанская жара вовсе и не жара, скорее уж, похоже на родную зиму, но ровно сейчас ему делается душновато и слегка не по себе. Словно сквозняком продуло, и теперь лицо горит, и на месте никак не усидеть спокойно... это к делу. Срочному и важному делу, которое нужно сделать быстро, точно и правильно - и пока делаешь, летишь над половицами и брусчаткой словно при сильной лихорадке. Когда жар утомительный, влажный и с ломотой в костях переходит в сухую звонкую легкость, и все получается, и все понятно, прозрачно и под рукой - а глупые лекари зачем-то пытаются загнать в постель, напоить горькой дрянью, обмотать мокрым...

- Да. Мэтр Эсташ объяснит, что они пользовались заведением... чтобы вести деловую переписку с коллегами в тех странах, с которыми почтенному орлеанскому негоцианту торговать не положено. И что в последнее время от "Соколенка" стало... скверно пахнуть. Он не понимал причин, просто забеспокоился. А потом услышал в кабачке как какой-то студент кроет "Соколенка" всякими словами - совершенные глупости несет, но вот беспокойство за ними - то же самое. Он приказал студента проверить... и проверив, нанял. Ему все равно нужен был юрист. А помимо бумажных дел приставил его к этому. И получил... такой результат, что хоть сквозь землю проваливайся. Не поверил сначала. Но куда от правды денешься. Вот и решили: сдать - самим рисковать, да и могут не простить. Они люди небольшие. Оставить так - так если они заметили, скоро и другие заметят... Один выход - снести скверное место самим. Кто ж знал, что они не одни такие. А письма - какая никакая, а защита.

- Почти все правда. Но герцог Ангулемский может проверить рассказ мэтра. Любыми средствами. Как вы думаете, что еще расскажет мэтр через пару-тройку дней настойчивых расспросов? - Если через пару-тройку. Если его вообще понадобится подвешивать на крюк и показывать горящий веник. Почтенный негоциант Готье не дурак, и если не случится чуда "Клод Валуа-Ангулем верит в сказочку" - может хватить и одного недоверчивого взгляда. Тем более, что маршал умеет так посмотреть - слова от испуга сами из глотки выпрыгивают, опережая друг друга...

- Может. В случае, если не захочет использовать эту... сеть корреспондентов сам. А коллеги мэтра Эсташа Готье в Равенне, в Лионе, в Константинополе, да и у нас, не слепы и не глухи. Слухом земля полнится. Да и положиться на человека, которого до того настойчиво расспрашивал, можно только в очень небольшом наборе случаев.

- Он может и не захотеть. Например, потому что сочтет, что этой сетью уже пользуются слишком многие. - И в любом случае получается не сеть, а публичная девка. А герцог Ангулемский предпочитает любовниц и любовников, не принимающих одновременно с ним кого-то еще. - Так что он может попросту выжать мэтра до капли, а оставшееся прикажет похоронить. А потом решит, что ему в Аурелии не нужна сеть, при помощи которой ловили рыбу мы, и примется ее уничтожать.

Нужно выслушать, узнав подробности, а потом встать и сделать одно простое, но весьма важное дело. И без того не слишком просторный кабинет кажется сейчас совсем тесным. Не клетка, конечно - но почти кладовка...

Никки нетерпеливо отбивает дробь по краю стола. Дерево отзывается веселым легким звуком. Все так просто и ясно, все совершенно ясно...

- Он может. На этот случай мэтр Эсташ должен ему рассказать о той сделке, которую его кузен заключил с равеннцами, вернее, с одним генуэзцем и одним венецианцем... и о том, кто еще осведомлен об этой во всех отношениях примечательной трансакции. Жизни это им, скорее всего, сохранит. Если не самому Готье, то большинству прочих.

- Да, - кивает Никки. - Мэтр Эсташ непременно расскажет. Сэр Кристофер, сколько времени вам нужно, чтобы покинуть Аурелию?

- А почему вы решили, что я собираюсь покидать Аурелию? Я такого распоряжения пока еще не получал.

- Потому что, если не случится чуда, сегодня вечером вас будут знать по имени.

- Я заметил... Студент Мерлин, естественно, срочно отбудет домой. Уже отбыл. А здесь останется совсем другой человек. Урожденный аурелианец, с севера. И потом, как вы понимаете, я мэтру Эсташу кое-что пообещал. Он готов рискнуть, чтобы сохранить свое хозяйство, но дело может зайти слишком далеко.

- Через день или два герцог Ангулемский будет искать сэра Кристофера Маллина. Со всем умением этого сэра Кристофера прикидываться и урожденными аурелианцами, и вполне убедительными пигмеями, - объясняет Трогмортон. Напоминает то, что гость должен знать и сам.

- Пусть ищет. Месяц у меня есть - а там всем станет не до того. Но можно сыграть иначе. Еще веселее. - Сэр Кристофер ставит кружку на стол.

- Как же именно? - Куда уж веселее, думает Никки, куда уж еще веселее? Хотя в таких положениях есть своя неповторимая прелесть, как при том самом жаре. Только вот сидеть и рассуждать затруднительно, потому что все ясно же - и что делать, и как, и зачем...

- Раскрыть карты самим. Первыми. Вернее, первым - потому что делать это придется вам.

- Я и собирался это сделать. Покупая вам время и невнимательность герцога Ангулемского. - Это не веселее, это как раз moderato, как говорят на родине посла Его Святейшества, а вот без этого будет у нас полное allegro, как сказали бы ровно там же. Сэр Кристофер иногда довольно странно оценивает положения и ситуации. Не то чтобы наивно, нет... но чтобы взглянуть на вещи с такой стороны, нужно слишком уж вывернуть себе шею.

- Не только... Даже если он знает о сделке и в ней участвовал - ему придется вести себя так, будто он не знал. Ему придется защищать Корво вне зависимости от того, настоящий у них союз или нет. Потому что о деле осведомлено слишком много людей, до которых он не сможет дотянуться.

Никки поднимается, проходит по закутку кабинета туда и обратно, смотрит на цветы и плоды граната, привычно улыбается им, мимоходом глядит на уютно устроившегося в любимом кресле сэра Кристофера.

Суверенная держава, кажется, довольна. Почти всем, кроме положения, в которое поставила "союзных" негоциантов. Но сама ситуация Маллина если и не забавляет, то... весьма бодрит. То есть, прибавляет бодрости. Еще прибавляет.

- Само собой. Но вам лучше покинуть пределы страны, хотя... - Хотя, размышляет Никки, это совершенно необязательно. И, пожалуй, все не так уж плохо. Герцогу Ангулемскому придется избавляться от кузена, у него есть серьезная причина и прекрасный повод. Негоцианты, которых маршал разберет на мышцы и мышечные волокна - да черт с ними, досадно, но мы не успели вложить в них ничего, кроме ожиданий. А вот отсрочку для студента Мерлина я все же куплю, буду покупать очень настойчиво, потому что тогда у герцога не будет поводов искать сэра Кристофера. - Если вы уверены в том, что поиски не увенчаются успехом...

- Ну, если Его Светлость герцог Беневентский не пойдет в очередной раз гулять при отсутствующей луне и не заберется случаем ко мне в норку... чего, согласитесь, исключать нельзя - уверен.

- Насчет Его Светлости уже ни в чем нельзя быть уверенными, - усмехается Никки, - а вот вам я верю. Надеюсь, вы понимаете, что если маршал вас все-таки найдет, наши с ним отношения сильно испортятся?

- Да. И я, насколько это от меня зависит, не стану тому причиной. - Тут можно полностью верить, до конца... но вот уточнение - очень важная вещь.

Не все, что происходит, зависит от усилий человеческих. Кто еще вмешивается, случай, судьба, Господь или нечистая сила - неведомо, может быть, все вместе или по очереди, но иногда последствия самых простых действий попросту невозможно предсказать. Поначалу они с Маллином предположили, что Корво в компании Джанджордано Орсини встречался в "Соколенке" с Диком Уайтни. Потом оказалось, что Джанджордано в тот же вечер видели на другом конце Орлеана, а вот маршал Валуа-Ангулем отсутствовал во всех местах, где мог бы по логике находиться. А в ромской полумаске и широком плаще спутать его с Джанджордано - пара пустяков: рост тот же, темные волосы, светлая кожа... но кто мог представить, что эта встреча предвещает совсем другую?..

Ну какое, спрашивается, дело Их Светлостям до борделя и всей его чертовщины? Маршал, конечно, ревнитель веры, защитник Церкви Христовой, и лучший друг Священного Трибунала - ну так и почему же "Соколенка" пытался разнести Корво со своими толедцами?! Какого, опять-таки спрашивается, черта Валуа-Ангулем попросту не донес в Трибунал... не то чтобы нам от того стало легче, но все-таки? Зазорным для себя посчитал? Этот?!

- Вот и хорошо. Простите, сэр Кристофер, но мне нужно нанести срочный визит. - Очень срочный. Потому что в полночь очень дорогие сведения превратятся в тыкву. Или не в полночь... но очень скоро. Пока мэтр Готье ищет дорогу к герцогу Ангулемскому, секретарь посольства сэр Николас Трогмортон придет с неожиданным, но вполне позволительным визитом.

- Я, если позволите, задержусь тут у вас на часок-другой. Посплю.

- Разумеется. Я вообще предпочел бы, чтобы вы остались у меня в качестве сотрудника посольства. Искать вас здесь, живущим открыто, маршал будет в последнюю очередь. Вы, кстати, очень похожи на моего младшего секретаря.

- Спасибо. Можем попробовать и это. В любом случае - не повредит.

- Обсудим это, когда я вернусь. Кстати, из Томаса выйдет неплохой студент Мерлин, спешно отбывающий домой, да и назад он просился уже раза два. Я отказал - шифровальщик отменный. Да вы же должны его помнить... - Рост и пропорции те же, лицом похож достаточно, а мелочи - дело поправимое. У герцога Ангулемского есть только словесный портрет, а не попасться на глаза Корво... с этой задачей сэр Кристофер справляется с начала апреля, хотя едва ли не в спину послу дышит.

- Я не думаю, что ваше начальство одобрит, если я начну шифровать ваши депеши...

Никки смеется, поднимается.

- Будете сидеть за столом и писать. Герцог Ангулемский, как сказал коннетабль, не летучая мышь и не паук, так что с потолка не спустится, в окошко не влетит. Не увидит, что пишете вы нечто, не имеющее отношения к делам секретаря. Зато, может быть, я первым прочитаю вашу пьесу.

- Может быть...


В особняке Его Светлости герцога Ангулемского Никки бывать еще не доводилось. Ни случая, ни повода. Во дворце, на приемах, в коридорах и кулуарах - пересекались, понятное дело. Но ни герцога в посольство, ни Трогмортона к нему до сих пор не заносило.

Так что визит обещал быть не только полезным, но и познавательным. Взглянуть на маршала и пока еще наследника престола в естественной среде очень интересно.

Впрочем, дом о хозяине много не рассказал. Высокий особняк, старый - видно по кладке первого этажа, но перестроенный от силы лет пять назад. Если чем и примечателен, так безукоризненной чистотой. Кажется, и на потолочной лепнине ни пылинки, не говоря уж о полах, углах, драпировках, карнизах и занавесях. Золотого блеска бордюров, пилястров и кованых гирлянд, пурпурной, винной и кровавой тьмы обивок - пожалуй, в избытке. А кресла хороши - с высоченными набитыми спинками, чуть выгнутыми... вставать не хочется. Хотя как посмотришь со стороны, так садиться страшно.

Приняли секретаря альбийского посольства без проволочек. Доклад слуги снизу, расторопный камердинер, любезно провожающий до приемной, наивежливейший секретарь, умоляющий немного подождать, пока герцог не освободится... Не более получаса вежливого хруста печеньем в приемной, в одном из уютных кресел - и приглашение в кабинет.

Ничего особенного. Просто-напросто дом содержится в большом порядке, а свита и обслуга хорошо выдрессированы. Как и подобает персоне со статусом Его Светлости...

Кабинет... странный. Во-первых, в нем прохладнее, чем в приемной. Во-вторых, на дворе день, а тут ставни закрыты наглухо, шторы задернуты, светильники горят. Ага... а пламя свечей колеблется слегка, отклоняется. Вот откуда у нас свежий воздух идет. По стенкам... Знаем эту хитрость. Так у нас раньше замки строили - с кирпичными трубами в стенах, чтобы зимой шел теплый воздух, а летом холодный. В Аурелии в городском доме я такое вижу впервые. А светильники закреплены. Чтобы свет всегда падал одинаково. Удобство гостей в расчет не принимается...

Те же цвета, разумеется. И зеркала, очень много зеркал, создающих длинные обманчивые галереи со свечами. А вот хозяин ни в одном не отражается, лишь огоньки.

Если бы хозяин не соблюдал на столе безупречный порядок, его бы уже погребло под завалами. Очень много документов, писем, печатных книг с аккуратными закладками, сшитых листов, старых пергаментов. Кое-что можно даже узнать - военные трактаты с цветными иллюстрациями, например. То ли недавние копии, то ли просто очень бережно содержались - и краски яркие, и углы не смяты...

Маршал возвышается над этим всем сердитой цаплей, которую оторвали от ловли лягушек. Руки лежат на столе, если присмотреться, то ясно, что пишет он много и в охотку. И, едва закончив письмо или что-то более важное, готов принимать гостя.

Поклоны, подобающее пустословие, слуга с вином и очередными закусками, еще несколько минут танцев вокруг здоровья Его Величества, погоды, недавней охоты и приема - и герцог слегка склоняет голову: ждет перехода к делу. Очень быстро для Аурелии, очень.

Хорошо, что господин коннетабль прав. Потому что как торговаться с пауками и летучими мышами, Никки не знал. Не доводилось раньше.

- Я сожалею, если мой визит оторвал вас от неотложных дел, но возможно, он поможет Вашей Светлости сберечь время, столь необходимое для подготовки кампании - за успех которой мы все молим Бога. - Гость с удивлением обнаруживает, всей спиной и прочими частями тела, что здешние кресла хоть и похожи на те, что стоят в приемной, как родные братья - омерзительно неудобны. Сидеть можно только на краешке, и то кажется, вот-вот сползешь в глубину, и там тебе переломят хребет коварные изгибы.

Чудесный человек маршал Валуа-Ангулем, просто душа поет...

- В таком случае я заранее признателен вам за визит и прошу меня простить, если у вас создалось впечатление, что я в недостаточной степени рад вам. К моему стыду дела иногда заставляют меня забывать о любезности.

Если эти преуменьшения материализуются, в кабинете не останется места больше ни для кого. Они будут сражаться друг с другом. И победит, скорее всего "иногда". А может быть "забывать"... поскольку, если не считать механической этикетной вежливости, хозяин кабинета о любезности и не вспоминал никогда. Если вообще осведомлен о том, что такая вещь встречается и в природе, а не только в словаре.

Но, в конце концов, хозяин кабинета не тем ценен.

- Насколько мне известно, к обычным заботам Вашей Светлости прибавилось дело, которому следовало бы находиться в компетенции городской стражи.

Герцог не двигается, даже взгляд по-прежнему направлен на пуговицы на камзоле гостя, - и было бы что там так созерцать, пуговицы как пуговицы... Но меняется решительно все. Даже светильники вспыхивают ярче, а среди важных дел Валуа-Ангулема обнаруживается самое важное: визит секретаря альбийского посольства.

Да, думает Никки, им если не судьбой и не политикой, так природой назначено состоять в союзе - и Корво, и супруге его, и господину маршалу. Такая общность манер... поразительно.

- Я не знаю точно, но я думаю, что в самое ближайшее время и бумаги, и большая часть замешанных лиц отыщутся сами собой. В конце концов, Ваша Светлость изъявили желание их видеть, а для верных подданных желание принца крови - закон. Но вот в том, что касается одного конкретного лица, желания Вашей Светлости могут войти в противоречие.

Герцог очень внимательно ловит каждое слово, очень быстро думает - и кажется, что слова, их сочетания и стоящие за ними смыслы, он препарирует как любопытный анатом. Разбирает на составные части, осматривает соединения, уточняет свои предположения... оставшееся после исследования удобнее всего собирать в таз. Бедный негоциант Готье - впрочем, негоциант не беден, а покушаться на Маллина ему не стоило.

- Лица, забравшего бумаги? - Маршал всегда говорит ворчливо и брюзгливо. Невесть почему.

- Вы как всегда правы. Дело в том, что это... - Никки улыбается, - неподчиненное мне лицо занимает достаточно высокое место в иерархии. И в том сомнительном случае, если вы это лицо отыщете, ряд других, еще более высокопоставленных лиц, к своему огромному сожалению, просто не сможет сделать вид, что ничего не произошло. Как бы им того ни хотелось. И цепочка вынужденных действий может завести всех очень далеко. Что будет особенно нелепо, поскольку интересы Их Величеств, Тайного Совета и Вашей Светлости в настоящий момент не расходятся.

- Мне, - скрежещет очень большая птица, едва заметно поводя плечами, - нужно сделать вывод, что Тайный Совет считает не только допустимым и позволительным, но и достойным поощрения убийство, поджог и похищение в столице Аурелии?!

- Насколько мне известно, Тайный Совет иногда считает такие вещи необходимыми. Впрочем, как и Ваша Светлость.

- У меня, согласитесь, больше прав одобрять или осуждать нечто, происходящее в Орлеане, нежели у Тайного Совета? - Господин герцог изволят шутить?..

Никки внимательно смотрит на Валуа-Ангулема. Угадать слишком сложно: резко очерченное лицо всегда, сколько бы секретарь альбийского посольства ни видел герцога в разной обстановке, хранит одно и то же выражение. Словно навсегда сведено брезгливой гримасой, а поверх выглажено непоколебимым презрением решительно ко всем на свете.

Маршал в Орлеане считается красавцем, но Трогмортона куда больше интригует вечный яркий румянец, вполне естественный, а не добытый в баночке с притираниями... ну не чахотка же у него, в самом деле?

- Безусловно, Ваша Светлость. Поэтому я хотел бы представить именно на ваш суд некое событие, которое в ближайшее время произойдет в городе Орлеане.

- Что еще сгорит в городе Орлеане?

- В городе Орлеане в ближайший месяц должны убить господина Чезаре Корво. Тайный Совет считает, что этому событию лучше не происходить. Но у Вашей Светлости, как вы резонно заметили - больше прав.

Герцог Ангулемский за пару мгновений покрывается лихорадочными пятнами. Поверх обычного румянца. Молча. Больше ничего не происходит, даже недавнее шутливо-сварливое выражение лица не меняется. А если бы он мог управлять изменением цвета лица, так же как голосом, жестами и позой - и этого бы не произошло. Кажется, так.

- Я предполагаю, что подробности вы сообщите не ранее, чем получите какие-то гарантии для лица, столь дорогого Тайному Совету. Я вас слушаю.

- Ваш дальний родственник Джеймс Хейлз заключил сделку с домом Корнаро, представляющим в этом деле корону. - Чью, пояснять не нужно. - 150 тысяч золотых и 10 тысяч солдат. В обмен на ссору и поединок с герцогом Беневентским.

Никки кивнул в ответ на незаданный вопрос и добавил:

- 30 тысяч из этой суммы он уже получил. Это то, что нам удалось проследить.

- Солдаты - арелатцы?

- Да.

Если эти пятна нельзя вызывать по желанию, значит герцог Ангулемский о затее не знал - и она ему очень не нравится.

- Как я могу выразить вам свою признательность за предоставленные сведения?

- Если Ваша Светлость удовлетворится тем, что придет само, мне нечего будет больше желать.

- Сэр Николас... - Герцог Ангулемский ставит локти на стол, сплетает пальцы. - Не будет ли с моей стороны излишней настойчивостью просить вас о более подобном рассказе? Меня, - он мгновенно понимает, что может быть неверно понят, - интересуют не детали сговора... меня интересует, как вообще вышло, что неподчиненные вам лица производят поджоги и убийства на территории Орлеана, а мои родичи замышляют другие убийства... остается только уповать, что без поджогов?

Интересно, Валуа-Ангулем сам понимает, о чем спрашивает? В том, что касается первой части, удовлетворить его любопытство очень легко, но что делать со второй? Пожалуй, вежливее всего будет ее попросту не заметить. Никки прислушивается к внутреннему голосу. Не меньшая морока, чем во время приснопамятной беседы с Корво о договоре... но Трогмортон поставил бы десять к одному на то, что маршал не имеет ни малейшего отношения к соглашению Хейлза с Корнаро. Более того, известие об этом соглашении пагубно сказалось на умении маршала отщелкивать фразу за фразой. В мельничные жернова попал кусок гранита...

- По стечению обстоятельств неподотчетное мне лицо случайно узнало, что хозяева "Соколенка" торгуют своим товаром не только с людьми. И стали очень небрежны. С их стороны было непростительно впускать альбийца в помещение, где висит открытое зеркало. Как я понимаю... это произошло в тот же день, когда это обнаружили вы... простите, когда это обнаружил Его Светлость герцог Беневентский.

- Вы, - у хозяина прекрасно получается говорить четко и внятно, даже опираясь подбородком о пальцы, - можете не приносить свои извинения там, где не высказываете ошибочные предположения, сэр Николас. Несомненно, госпожа герцогиня Беневентская могла бы быть огорчена и разгневана тем, что ее супруг и его родич посетили подобное скверное заведение, но это дело семейное, а на вас ее гнев вряд ли распространится. Что же касается меня и господина герцога Беневентского - мы не хотели утруждать Его Преосвященство главу Святейшего Трибунала недостаточно проверенными сведениями, а потому и не поспешили в тот же день сообщить ему о найденном. Что ж, пока мы собирали сведения, заведение сгорело, кажется, вместе с чернокнижниками, что очень досадно, ибо я бы предпочел видеть их наказанными законно и по всем правилам... но увы. Не подчиняющиеся вам лица успели раньше - а то, что вы сообщили о мотивах этих лиц, их отчасти извиняет...

- Благодарю вас, Ваша Светлость, теперь я знаю о деле все с обеих сторон - и мне не нужно строить предположения.

- Ах, да... в печальной памяти заведение нас с моим уважаемым родичем привело дело, о котором не стоит знать госпоже герцогине... посему мы готовы претерпеть гнев достойной дамы, но не повредить Его Величеству. - Маршал определенно забавляется. Впрочем, эту ипостась почти невозможно отличить от маршала скучающего или маршала негодующего.

- Такая ревность в защите интересов Его Величества достойна всяческого восхищения... особенно в данном случае.

- Ваше... не подчиняющееся лицо случайно не имеет каледонских корней? - щурится маршал.

- Нет, - удивляется Никки, - он уроженец Британнии. Чистокровный - насколько о ком-то из нас это вообще можно сказать. Собственно, вы с ним отчасти знакомы.

- Неужели?

- Во всяком случае, - Никки слегка наклоняет голову, - вы держите его книги в доме.

Маршал думает не так уж долго. Должно быть, просто припоминает перечень имеющихся в доме книг, выделяет оттуда книги уроженцев Альбы, труды ныне здравствующих авторов, а оттуда - тех, чьи сочинители хотя бы по летам могут подходить под приметы.

И снова идет пятнами - словно его невидимая рука отхлестала по щекам крапивой... Но тут-то почему?

- Передайте при случае... а лучше напишите этому лицу в Лондинум, что я не желаю его видеть в Орлеане и в Аурелии, поскольку чувствую себя оскорбленным: лицо сие сочло для себя допустимым, прибывая в Аурелию не нанести визит и не представиться.

- Если Вы позволите, Ваша Светлость, я не стану ему об этом писать. Потому что в этом случае... только чувство долга может удержать его от того, чтобы исправить свое упущение. И я не стал бы подвергать оное чувство столь сильному испытанию.

- Вам, несомненно, виднее, сэр Николас. В любом случае, чем дальше сей литератор окажется от Орлеана... хотя бы в ближайший год, тем лучше для него. Иначе я буду вынужден напомнить ему про поджог и прочее.

- Я непременно передам это мнение ему, его начальству и своему начальству... А дальше мне останется только молить Бога, чтобы хоть кто-нибудь из вышеперечисленных внял голосу здравого смысла.

- Отчего же так? - интересуется герцог. Искренне интересуется.

- Если это произойдет, это будет первый случай на моей памяти.

- Неужели, сэр Николас? Ваши... разнообразные службы с нашего побережья кажутся достойными соперниками, а порой и наставниками... Правда, уроки бывают болезненны, но ведь кто жалеет розог - портит ребенка.

Достохвальная кротость со стороны маршала, учитывая, что именно тайная служба Его Величества никогда не находилась в ведении Валуа-Ангулема. А вот на свою свиту ему жаловаться грешно, а я не припоминаю, когда в последний раз мы чувствительно щелкали его людей по носу... впрочем, как и они нас. Разумные, дельные соперники. Масштаб у них, конечно, много помельче, но нельзя же за восемь лет успеть всюду.

- С нашей стороны они выглядят - как приснопамятное заведение в ночь событий. В лучшем случае. В худшем - как оно же на следующее утро. В этот раз неподчиненное мне лицо столкнулось с... неизвестными вам лицами. Предыдущий инцидент того же сорта... и той же меры опасности - был вызван тем, что две группы неподчиненных мне лиц столкнулись друг с другом. По неведению. А бывает еще и соперничество. У нас. Или в столице. Разногласия между службами. Разногласия внутри служб. Молодые люди с инициативой. Пожилые люди с инициативой... Совершенно посторонние невежды, в которых взыграл патриотизм или желание заработать. Если сравнивать, обсуждавшееся неподчиненное мне лицо - один из самых трезвых, надежных и несклонных к авантюрам людей, с кем мне приходилось сталкиваться.

- Однако... - Маршал смотрит куда-то вверх, потом разводит руками. - Я был уверен, что большую часть времени несправедлив к вверенной мне волей Его Величества и господина коннетабля армии, характеризуя ее в тех же выражениях, но как нечто единственное в своем роде... Но так и есть - не единственное.

- Если смотреть извне, вверенная вам армия выглядит... как нечто, нуждающееся в полировке, но весьма внушительное и достаточно практичное.

- Извне и ваши службы смотрятся подобным образом. Армия же наша, не буду на нее клеветать, и велика, и обучена... - Маршал Аурелии улыбается послу Альбы. - Но если бы в ней не было приверженцев старинных методов ведения войны, полковников, считающих себя рыцарями-баннеретами, высших чинов, уверенных, что могут воплощать свои мечты в любой момент времени, она была бы много, много сильнее и опаснее.

- Я подумал, - сказал Никки, - что же должны говорить наши монархи... вероятно, зеркалу. Не в том смысле, конечно.

- Боюсь, что обсуждение помыслов монархов, учитывая выбранное нами направление, может оказаться слишком непочтительным... - Кажется, большая птица сейчас расхохочется, но нет. - А потому не будем вводить друг друга во искушение.

- Тем более, что от лукавого мы, более или менее избавились.

- По крайней мере, что касается Орлеана, а еще точнее - некоторых его кварталов, - кивает хозяин, - можно быть уверенными. За что я должен благодарить отсутствующее здесь неподотчетное вам лицо.

Если в первые минуты визита Его Светлости только дипломатические причины мешали спустить с лестницы незваного гостя, если во время беседы он дважды проглотил ежа, да что там ежа - откормленного африканского дикобраза, то теперь вот, извольте видеть, преисполнился радушия и любезности. Их, конечно, едва отличишь от его обычной мизантропии - ну так и гость наблюдательнее прочих. Интересно, думает Никки, а чем это я ему так угодил? Только сообщенными известиями? Нет, непохоже ведь...

- Сэр Николас, - добавляет герцог после некоторой паузы. - Я весьма признателен вам за визит, и не только из-за того, что он оказался взаимовыгодным. Наши монархи, заключив договор, подарили нам возможность встречаться, не опасаясь быть заподозренными в излишнем дружелюбии к противнику. Я буду рад видеть вас у себя.

Право жаль, - думает Никки, произнося все положенные формулы благодарности, впрочем, вполне искренне, - что на моем месте никак не может оказаться сэр Кристофер. Подозреваю, что он получил бы от этого разговора куда больше удовольствия.


Мэтр Эсташ Готье никогда не верил в байки про грешников, которых нечистый дух заживо утаскивал в ад - а они и не замечали и попервоначалу пытались жить в пекле как дома. Не верил - пока сам в такую историю не попал. Потому что умер он в тот день, когда прислушался к разговору за соседним столом и решил проверить - что за студент. А все, что происходило с ним дальше, было лишь беготней безголовой курицы по заднему двору. Еще помечется немного, побрызает кровью - и поймет-таки отсутствующей своей головой, что мертва.

Добегался, дометался. Оказался там, где и сроду не мыслил себе оказаться - только никакой радости подобная честь не вызывает. С того самого момента как мэтр Эсташ нашел выход на одного из членов свиты господина герцога Ангулемского и тот пообещал ему похлопотать о встрече с кем-то из приближенных... Готье прикидывал, что уйдет на это не менее пары дней и куча подарков, а оказалось все гораздо хуже.

С утра просил многоуважаемого шевалье де Шарни о помощи, а к концу дня за ним прислали. Не за шевалье, что еще было бы неудивительно. За торговцем шелком. К нему домой. Люди господина герцога. Четверо, все при оружии. И карета больше на осадную башню похожа.

И притащили не абы куда, а прямо в особняк Его Светлости. Правда, не сразу в подвал, как по дороге уже предположил Готье. Лучше бы в подвал, право слово, потому что даже самого зажиточного торговца шелком, даже с самыми дорогими подношениями от себя, товарищей и цеха, принц крови, а особенно - этот принц крови, будет принимать в личном кабинете, а не где-нибудь в одной из приемных первого этажа, только в одном случае: если не сомневается, что простолюдин оттуда на улицы города уже не выйдет, не похвастается ни сдуру, ни спьяну об оказанной ему милости.

Герцог Ангулемский, маршал и наследник - из тех, кого бесполезно упрашивать, позвякивая золотом. Почтенные негоцианты, соратники Готье, скинувшись вместе - жить захочешь, так все отдашь, и то, с чего платишь налоги и пошлины, и то, чего как бы нет, и исподнее заложишь - могли бы предложить ему очень много. Очень. Это по отдельности где купец, а где герцог Ангулемский, а если все, кто так или иначе завязан, сложатся - выйдет столько, что и королю предложить не грех - за такие суммы и законы, бывало, покупали. Но об этом альбийский выродок предупредил отдельно: и не пробуйте. Не просто уничтожит - долго будет убивать. С удовольствием. Мэтр поверил. О том, как еще не маршал, а всего-то полковник Северной армии воевал на франконской границе, он и понаслышке знал, и сам кое-что видел...

Не то чтобы по лестнице на третий этаж мэтра Эсташа тащили - шел-то он сам, но ног под собой не чуял. Как-то так само получалось ползти, как у той курицы - беготня без головы. Только и оставалось вцепляться в злополучный мешок... а он казался тяжелым, словно битком набит золотыми монетами.

Здесь не Алемания и подобные ему не вовсе беспомощны... есть парламент, есть гильдии и цеха. Даже покойный король понимал, что пчела, она жалить не любит, умирает она от этого, она лучше меду еще соберет, но разъяренный пчелиный рой - сила, от которой только бежать. Понимал и, пока с ума не сошел, границ не переходил - а как сошел, тут его Господь и прибрал. Были бы не беспомощны - не иди речь о государственной измене и нарушении всех гильдейских правил одновременно. Что-то одно пережили бы. Так... оставалось только молиться.

А вот молиться не получалось совсем - ничего, кроме "Господи, помилуй", на ум не шло. Из-за бывшего коллеги со смешной фамилией Уи. Спросили Каина - где брат твой?

Он сам вчера, не выдержав, поинтересовался у этого... этого, как раз когда маленький альбиец спокойно и деловито перечислял ему возможные варианты и их последствия. Не закричал, нет, просто тихо спросил - мол, как вас Бог на земле терпит? Тот рассмеялся. А потом ответил, что Бог - это материя мутная, а вы бы, мэтр, лучше к совести своей прислушивались, она надежней всяких богов знает, что вы еще можете сделать, а за что будете грызть себя до страшного суда. Ответ показался не лицемерием даже - кощунством. А вот теперь, пока мимо плыла омерзительно чистая лестница, обивка, кажется, не знавшая даже запаха пыли... думал, что прав был треклятый выродок, сто раз прав. Не первый раз мэтр Эсташ людей с этого света списывал. Не своими руками, конечно, но тут разницы нет. Но до того никогда оно не болело и не помнилось. А тут засело. Потому что ни за что убил он мэтра Уи, со страху и по злобе. Больше за слово "самоубийство", чем за что еще - ах ты нас в мертвецы пишешь, а меня первым, так я еще поживу, за твой счет как раз поживу, а тебе той жизни не видать...

И ведь сейчас-то не потому тащат, не за это - а повис мертвец на шее, думать мешает, дышать не дает.

Провели без малейшей задержки сквозь череду коридоров и комнат, потом на пару минут оставили под присмотром троих у высокой тяжелой двери - четвертый докладывал, и завели в кабинет.

Человек за столом слегка шевельнул рукой и мэтр Эсташ оказался перед господином герцогом Ангулемским. Сидящим: Готье сам не понял, то ли велели ему сесть, то ли всунули в глубокое неудобное кресло. И когда все это произошло. И куда делся мешок...

Осталось только проступающее из полутьмы лицо в золотистом ореоле света. Взгляд... пожалуй что, заинтересованный. Это, получается, приговор. Если Его Светлость заинтересовал столичный негоциант, из преуспевающих, но не самых богатых - все, пиши пропало. Пропал.

Дурак, дурак... с самого начала было ясно, что пропал. И сказали тебе, еще ночью сказали - один шанс на десять, если вы правильно используете свою позицию. Один шанс на десять. У меня на вашем месте было бы три, но у вас от силы один. Лучше предупредите всех, берите семью и бегите, вам помогут. Потеряете большую часть дела, но уцелеете сами. Как же, знаем мы, помогут - и потом всю жизнь... но все-таки жизнь. Но поздно.

- Как у вас оказались эти бумаги? - терпеливо повторил человек напротив.

- Нанятый мой... юрист забрал из борделя. Перед тем как сжигать. И мне принес. Но... - мэтр недолго подумал и добавил: - Не сразу принес. Не наутро даже.

- Это вы предложили ему забрать переписку?

- Нет... - Как обращаться к собеседнику, мэтр Эсташ не знал. Назвать его соответственным положению титулом значило признать, что с тобой разговаривает принц крови... и, возможно, закрыть за собой дверь. Скорее всего, она закрыта и так, но вдруг, вдруг осталась еще та тоненькая щелочка, о которой ему говорили? - Это он сам.

- Когда вы узнали, кто он?

- Тогда же, когда нанимал, но не сразу. Вернее, я так и не знаю, кто он такой. Я знаю, что он такое.

- Что же он такое? - смотрит, не отводит блестящие темные глаза наследник престола. Странно смотрит, как ворона в окно заглядывает...

- Человек их Тайного Совета. Я не знаю, чей. Он не говорил, я не спрашивал. Бумаги он скопировал, конечно. Мне их отдал, когда узнал, что вы их ищете.

- Не знаете, кто такой? Имени не знаете?

- Сколько у этих людей имен? Я не ведаю, как его крестили.

- Мне, - улыбается герцог Ангулемский, - неинтересно, как его крестили. Мне интересно, кого вы нанимали: студента Мерлена или известного поэта сэра Кристофера Маллина.

- Ваша Све...

- Понятно. Второго.

- Он шантажом... - мэтр Эсташ сглатывает, пытается договорить. - Шантажом он заставил. Угрожал...

- Чем же он вам мог угрожать?

- Доносом, Ваша Светлость! Мы - купцы, ведем свои дела, просто ведем дела. Переписываемся тайно, это бывает. Сами понимаете, торговый интерес. И по стране, и с другими торговыми гильдиями... чтобы друг другу не мешать, чтобы общий интерес блюсти. А при покойном же Его Величестве Людовике, ну тут же за письмо подмастерью в Венецию, чтоб стекло закупал, на дыбу ж поволокут - заговор... Вот мы и таились совсем, а этот... бесовское отродье, сказал, что нас же за то, что так дела ведем - всех перевешают.

- И вы в такую клевету на Его Величество, конечно, поверили... чужестранцу Людовика и Людовика перепутать немудрено, но вы не чужестранцы. - Господин герцог гладит львиную морду на подлокотнике кресла.

- Боялись мы, - скулит мэтр Эсташ, надеясь умилостивить герцога, потом добавляет чуть потверже: - Я боялся. Я, Ваша Светлость, видел, как оно получается.

- Видели... Допустим, что и видели. Люди ведут дела, списываются, новости узнают - большое дело новости для торгового человека... - усмехается принц крови. - Заключают сделки к общей выгоде. Растут. А потом новости и сделки становятся такими, что за них и по отдельности полагается веревка. А если сложить вместе, то колесо.

Знает, думает Готье. Все знает уже, от начала и до конца. Нашлись разговорчивые, все рассказали, а я теперь тут... выкручиваюсь, как тряпка у поломойки, да языком заполоскать пытаюсь то, что уже давно известно.

- Ваша Светлость... мы его убить хотели! Для блага державы. Только не удалось... потому что все-таки мы люди торговые.

- Кого именно? Доктора Мерлена - или еще кого-то?

Знает ведь, ну знает!

- Господина графа... - мэтр икает и обреченно добавляет: - Родственника вашего... простите великодушно. И доктора Мерлена... тоже.

- И что вы с ним пытались сделать? Я говорю о моем родиче, - терпеливо, но с обычной сердитостью уточняет Его Светлость. Кажется, вовсе не гневается - а Готье уж подумал, что на этом признании его жизнь и закончится. Даже понадеялся на это. Ан нет, ничего подобного. Герцог только откидывается на спинку кресла и вновь чешет за ухом льва...

Перед тем как ответить, Готье обводит взглядом ту половину кабинета, что перед ним: тянет время, думает. Обстановка пышная, как и подобает. Кое-что он даже узнает - торговый человек, если смотрит по сторонам, всегда помнит, где чья работа. Зеркала эти в Венеции заказывали, больше негде - и тонкие, и чистые как ручейная вода. А вот все остальное - свои, орлеанские мастера. Шкафы эти, не простые, а с кучей секретов, полезешь взламывать - живым не уйдешь, так и вовсе родич супруги мэтра Эсташа делает. Точнее, секреты придумывает. Иголки отравленные, самострелы взведенные, и всякие другие ловушки.

- Балкон уронить... - признается в конце концов Готье.

- На урожденного горца. - Его Светлость издает странный звук, словно прокашливается. - Это был не самый разумный ваш шаг. Впрочем, не первый. Откуда вы узнали о сделке?

- От человека из Равенны.

- Этого недостаточно.

И нет в голосе угрозы или гнева. Только знание, что эти сведения будут получены.

- От мэтра Гвидо Кабото. Он капитан торгового флота. Вместе с другим, из Венеции, договаривался с вашим родичем. Он в Лионе должен быть сейчас, его ждать.

- Почему он поставил вас в известность о таком деле?

- Венецианцам, да и генуэзцам надо чтоб Марсель не отбили. Они уже выгоду посчитали, поделили и под нее в долг набрали. А в Равенне что-то другое думают. Так что эти двое оба нанимать-то вашего родича ладили, королевский приказ... но предпочли бы, чтобы он ничего сделать не смог. Чтоб его раньше остановили. Но чтоб комар носа не подточил - все совсем случайно... А так мы еще с отцом капитана Кабото дела вели... Ваша Светлость, и что нам было делать? Донести - так спросят: как вышло, что вам такое доверили? И даже если отпустят, от равеннцев ведь не защитят. Попытаться пригрозить - так кто мы, а кто ваш родич? Промолчать - так мы не враги ни городу, ни стране...

- И вы решили нанять альбийского поэта... забавно, - усмехается герцог Ангулемский. - И как вам прибыль с найма?

- Он мог и не принести мне эти бумаги... - но мне никто бы не поверил, что их у меня нет. И я бы уже сейчас не сидел, а висел. Хотя, это еще, наверное, впереди.

- Бумаги, побывавшие в альбийском посольстве, - уточняет Его Светлость. - Некоторая польза есть и от них. Но вы не принесли бы мне эти письма, не начни я искать тех, кто сжег бордель. И вы не только сами не пришли, вы и в подметном письме не написали о делах вокруг моего родича. И о том, кто такой доктор Мерлен. И о двоих посланцах короля Тидрека...

- Если сложить вместе... выходило так, как сказано. - Ну не говорить же наследнику престола, что никто - ни у них, ни у альбийцев - так и не разобрался, была ли Его распроклятая Светлость в той сделке третьей стороной или нет.

Герцог щелкнул пальцами, усмехнулся. И минуты не прошло, как в кабинет бесшумно проскользнул секретарь, неся с собой письменный прибор. - А теперь рассказывайте все. Сначала. В мелочах и подробностях. И больше не вздумайте врать. Говорить будете не только вы. Самых правдивых я пощажу. Или хотя бы их родню.

Вот так... один из десяти. Если я сумею правильно себя поставить. Я не послушал, а надо было. Но, может быть, не поздно сейчас. Ведь все равно расскажу, все равно.

- Я расскажу. Но вы и так не сможете тронуть слишком многих... Ваша Светлость. Потому что от верной смерти, от верной смерти всем люди побегут куда угодно. А они знают. И не станут молчать... и выйдет, что Ваша Светлость пытается скрыть нечто... от Его Величества.

- Вы, - усмехается герцог Ангулемский, - дурак. Хуже того, вы наглый дурак, по наглой дурости своей залетевший туда, где подобные вам показываться не должны. И в этих сферах вы ведете себя не как негоциант даже, как мелкий торгаш. Грозитесь донести рыночной страже на другого мелкого торгаша. Я не буду ничего скрывать от Его Величества, я вас всех ему подарю. А вы едва ли сможете врать под пыткой.

Дурак, да, дурак. Предупреждали его. Предупреждал, вернее. Бес, оборотень, нечисть... И раньше, и потом. Вчера ночью сказал... то, что в "Соколенке" случилось, это больше везение, чем невезение, могло хуже выйти. Следили за скверным заведением, не только возчик - его-то сразу заметили и не обеспокоились: важного он увидеть не мог. Нет, из соседних веселых же домов следили, тамошние же обычные обитатели, с этим он разобрался уже, задним умом... хорошо было сделано и денег много потрачено - и не свались на них в ту ночь ромей со свитой, так герцог бы господ негоциантов на сутки раньше нашел и сам, и торговаться с ним было бы нечем почти. А сама проруха - это из области военного счастья. Все ты продумал, что в таких случаях продумать положено, все сделал, а дама Фортуна другим полную руку сдала. Это одно дело. А что та дорожка, по которой мэтр Эсташ с коллегами пошли, только к обрыву вела - и никуда больше - раньше, позже, а никуда больше, это дело другое... Только прежде это не так заметно было. Уберечься нельзя, сказали ему, исходите из этого.

- Я маленький глупый человек... и, наверное, я не смогу. Но я недавно совершил... смертный грех - и что уж мне теперь выбирать между другими двумя.

- Отпущение грехов перед Богом дают святые отцы. Мне же извольте исповедовать свои грехи перед короной, - герцог кивает в сторону секретаря. - Начинайте... Вы, - вдруг добавляет герцог, - что-нибудь про состязания колесниц в Константинополе слыхали?

Терять нечего, что сказано - сказано, а способ, который присоветовал альбиец, тут могут знать - но вот станут ли ждать такого от ничтожества и пыли под ногами? Вряд ли.

- Немногое... только что это повальное безумие - и императоров с трона сносит, бывает.

Герцог кивает... одобрительно, понимает мэтр Эсташ. Потом Валуа-Ангулем поднимается, проходит между застывшим в кресле негоциантом и секретарем.

- Верно, безумие. И каждый стремился любой ценой дойти до финиша, да еще и прийти первым. Предпочтительно по головам других состязующихся - нужно же радовать зрителей и императоров... Ничего вам не напоминает? - говорит откуда-то сзади, и поди догадайся, что он там сейчас делает. Не слышно ни звука, только голос весь кабинет заполнил. Как проповедь епископа в соборе Сен-Круа.

- Предложенные условия, - отвечает пустоте перед собой торговец шелком.

- Почти верно... забавно, - герцог появляется из-за кресла, в руке - высокий переливающийся бокал с волнистым краем. Готье знает, в чьей мастерской отлито это стекло. Дед нынешнего владельца, старик Саразен, ухитрился не только сманить стеклодува с острова Мурано, что еще не диво - умудрился сохранить ему жизнь, сколько Республика ни подсылала наемных убийц. - Вы, мэтр, хоть и дурак, но человек до определенной степени приличный, совестливый даже... иногда. И гонки по головам не больно-то вам понравились, что при вашем способе содержать себя даже удивительно. А я, понимаете ли, весьма азартный зритель... но разборчивый. Смотреть, как вы с подобными вам будете топить друг друга, мне заранее противно. Поэтому я попробую научить вас другим гонкам. Вытаскивайте друг друга - и делайте это честно. Все будут отвечать на одинаковые вопросы. Ответы я буду сличать. Совравшие выбывают. Сказавшие правду прошли очередной круг. Это что касается честности. Что же касается любви к ближним своим... любой, взявший вину на себя, получает в подарок одну жизнь за одно дело. Свою или чужую - ему решать. Названного им не казнят, не будут пытать... и, если другое не помешает, оставят где есть. А любой, попытавшийся перевалить свою вину на другого - выбывает. Без последствий для ближних своих. Но он пойдет на корм королевской тайной службе.

- Ваша Светлость... собирается сказать это всем?

- Прямо - нет. Вам говорю, потому что вы не поступили так, как вам посоветовали. Не попытались исчезнуть - ни из города, ни из мира. Мне об этом не докладывали, нет, но догадаться несложно. Наши соседи через пролив - вполне достойные люди, но к ряду смертных грехов они относятся даже с большим легкомыслием, чем ромеи в пору язычества. Вы не воспользовались советом этим утром, но передумали, когда поняли, что можете погубить других. И были очень уверены в себе.

- Нет, - почти шепотом говорит Готье, - большей любви... Но вы не Бог, Ваша Светлость...

- Воистину. Но кто мешает мне чтить Его слово и воплощать в жизнь? - а это, оказывается, смех. Почти беззвучный клекот где-то в глотке.

- Мне там дали еще один совет... смотреть, что я могу унести. Это был хороший совет... - в конце концов, какое ему дело до совести герцога и смертного греха гордыни? - так вот, началось все еще при моем покойном отце. Из-за Его Величества. До того мы вели дела открыто и поодиночке - а на остальное и гильдейских рамок хватало, и всяких маленьких хитростей. Его Величество торговлю жаловал и привилегии торговые давал охотно, и звания покупать позволял - но считал, что за это мы ему принадлежим, и наши связи тоже. А с тем, что он от нас хотел - было очень легко потерять все. Но в одиночку спрятаться - нечего и думать. Вот тогда и начали договариваться потихоньку...


5.

"Когда ученые или опытные люди говорят о мире вокруг нас, они часто указывают, что поводырями в нем должны служить человеку знание и мудрость. Мнение это кажется истинным многим, вернее, почти всем - споры идут лишь о том, чьи знания более полны и в чем именно заключается мудрость.

Но мудрость - это всего лишь опыт, идущий рука об руку с трезвым представлением о себе и присутствием духа. Это вещи важные, без них трудно дойти даже к самой скромной цели, но мир движется не ими. Истинные, проверенные и надежные знания бесценны - но все они были приобретены и ни одно не является первичным. И мир вокруг нас по-прежнему, как во времена первых потомков Адама, больше закрыт для нас, чем открыт. Мы живем в нем и отчасти управляем им, не понимая его природы. И делаем это благодаря дарованной нам Свыше способности мыслить.

Люди, изобретшие парус, не знали, как и почему дует ветер - но стали использовать его. И созданная ими вещь со временем рассказала им о ветре, море, дереве, материи, сопряжении частей и сотнях иных предметов больше, чем мог бы помыслить самый смелый из них. Люди, соединившие медь и олово, не ведали о волшебных свойствах сплавов - они шли за своим умением; знание для них было плодом, а не зерном.

Мы не знаем, как передается лихорадка дурного воздуха - через исполненные гнилой влаги миазмы или посредством насекомых - но мы научились прогонять ее, когда осушили первые болота и поняли, что родившихся на сухой земле или у свежей проточной воды болезнь поражает меньше, а через поколение уходит совсем. Может быть, в этом корень давнего суеверия старых ромеев, запрещавшего им преграждать ход воде, и требовавшего, чтобы даже в домах вода была проточной? Возможно, последовав их примеру, мы сумеем избавить от лихорадки не только болотистые местности, но и города? Если мы сделаем - мы узнаем. Никак иначе.

Рукой и разумом мы познаем мир - и стоит ли ждать иного? Словом рожден свет, волей отделена вода от земли, Мастером изготовлен человек: мужчина и женщина, и плотью облеклось Слово.

Только действием и мыслью, только движением вовне, в неведомое, покупаются и знание, и мудрость..."

Тоже заготовка, все это пока заготовки. Это противоречит его природе, его стремлению делать все в полную силу, набело, начисто, так хорошо, как только возможно... Синьор Бартоломео улыбается. Противоречило бы, если бы он не знал, не убедился по опыту, что мысли растут сами от себя. Когда ты пишешь, ты не просто придаешь форму - ты создаешь, определяешь, выделяешь ту часть сути, которая важна для тебя сейчас. И если не записать сразу, этот ракурс пропадет, изменится, будет вытеснен другим. А он может пригодиться потом.

Ценность наброска - как раз в несовершенстве. В свежести, сиюминутности, том, чего завтра уже не будет. Запись может не стать частью труда, но туда непременно войдет то, что выросло на ней и десятках, сотнях таких же сколков. Так или иначе.

Синьор Бартоломео проводит пальцем по поверхности стола, следит за волокном. А порой случайность или вовремя сделанная ошибка приносят больше, чем десятилетия кропотливого труда. Многие находят это обидным. Он - нет. Это - части одного и того же целого. Без труда, без навыка, без знания невозможно оценить меру пользы от случая, меру плодотворности ошибки. А без действия, без готовности рисковать - все приобретенное лежит мертвым грузом, слепое и бесполезное.

Будущий опыт сам собой составлялся в голове, с каждым днем приобретая все более четкие очертания. Так, когда просыпаешься в сумраке, понемногу выступают из темноты предметы - только что был великан с металлическими глазами и странная большая черепаха, а это всего лишь чашечки подсвечника, оставленного на книжном шкафу, да спинка кресла. Мечты синьора Варано, смешная история, в которую угодил молодой Бисельи... хорошо, что Бартоломео не ошибся, и у мальчика хватило силы воли не возвращаться за теплом - он погубил бы себя, а от этой опасности нельзя защитить снаружи... подробность к подробности, завитки на двери, замочная скважина, восковой отпечаток.

Опыт принадлежал еще не наступившему времени, дальнему - слишком многое предстояло проверить, слишком многое пришлось бы бросать, слишком важные вещи решались здесь и сейчас средствами совсем другой науки. Но он уже существовал. Рано или поздно изготовленный ключ нужно будет вставить в замок и повернуть. Предварительно записав все - и результаты предыдущих экспериментов, и выводы, и даже случайные мысли. Бартоломео Петруччи тихо смеется про себя. Никогда не знаешь, что может понадобиться тому, кто придет следом.


- Вы, многоуважаемый двоюродный брат, - говорит монна Лукреция, - настоящий... доносчик!

Возлюбленная двоюродная сестра, а если точнее - двоюродная сестра мужа сестры Уго, Хуаны, сердится не на шутку. Топает туфелькой о каменный пол, хмурит светлые брови, пытается быть очень грозной. Получается не особенно - нет в Лукреции ни должной вредности, ни подобающей случаю сердитости. Кузина - очень милое существо, безобидное даже когда злится. И очаровательное в любом положении.

Но причина подобного обращения Уго весьма интересует. С какой это стати - доносчик?..

И еще чем мило милое существо, его и спросить можно. Вот он и спрашивает:

- Но чем же и когда я обидел вас, любезная кузина?

- А вы не знаете? - передразнивает Лукреция. - Так-таки и не знаете, синьор де Монкада? Неужели?

- Я блуждаю как ребенок в тумане. И невинен как ангел небесный.

- С ребенком у вас общее только одно: вы ябеда! А с ангелом - падшим - вас равняет злокозненность!

Ну и ну, вот тебе и родственная встреча. А так радовался - любимая двоюродная сестра в город вернулась, да не к себе, а согласилась немного пожить у отца, значит, рядом и будет весело... а тут, извольте видеть, не успел на порог ступить, уже пытаются заклевать.

- Да что ж это такое, любезная кузина! Ругайте меня, но хоть скажите - за что?

- Зачем вы написали моему брату? Кто вас просил?

- Он же и просил, - удивился Уго. - Перед отъездом просил, чтобы я ему подробно писал. И о военных делах, и обо всем остальном.

- Зачем, - двоюродная сестрица крутит кисточку на поясе платья, того гляди оторвет. Или попытается из пояса смастерить удавку для Уго... - вы написали ему о той неприятности, что со мной случилась?! Мы все договорились по совету синьора Бартоломео не беспокоить его в Орлеане! А вы?!

Вот сейчас вскочит, закрутится винтом - и в маленьком студиоло станет тесно.

- А я... а мне кто-нибудь сказал, как вы тут договорились? - Да будь он проклят, этот город, вечно тут что-то не так. - Откуда мне было знать? И вообще глупость какая - ему же наверняка не только я писал, а всей Роме рот не заткнешь... да, кстати, я ведь с вашим же Петруччи об этом разговаривал - и он мне совсем другое посоветовал!

- Что он вам посоветовал? - просыпается муж Лукреции, собрание всех и всяческих достоинств. Главное среди них - тихий и не лезет никуда...

- А вам, прежде чем писать, стоило бы спросить, хочу ли я, чтоб вы о моих делах писали моему брату, или я сама могу написать! - продолжает сама Лукреция.

Писать, писать, не писать... на что приятные люди - его ромская родня, но и у них путаница и в головах, и вокруг. А вроде ведь по крови наполовину наши, валенсийцы. Но уже местные по образу мысли. И все вокруг такое же - стойки для книг вместо сундуков, ковры, складные резные стулья... все чуть-чуть сложнее, чуть-чуть удобнее чем нужно для жизни. Здесь, в Роме, умеют делать вещи, а вот людей делать лучше умеют дома. Поэтому мы тут всем и командуем. И не стоит нам превращаться в местных, фору потеряем.

- Я его как раз и спросил, он мне под руку подвернулся. Мол, о несчастье, наверное, десять раз доложили - а о том, что все миновало, вряд ли. А если кузина Лукреция сама напишет, так он ей вряд ли поверит, подумает, что успокаивают. А синьор Петруччи мне в ответ, что люди не любят огорчать облеченных властью, а сообщить, что теперь все хорошо, значит признать, что раньше случилось неладное.

- Так вам и сказали, синьор де Монкада, чтоб вы не писали! - Лукреция.

- По-моему, все вполне ясно было сказано, - пожимает плечами ее муж.

- Да что ж тут ясного? Ну хоть сейчас объясните.

- Что огорчать не надо! И про все хорошо писать тоже не надо! Конечно, если написать "уже все хорошо", так кто угодно спросит - а что, было плохо? Вот и нечего было.

- Ну я-то как мог это понять? Я же не знал о вашем дурацком сговоре.

Да что ж они тут как дети? Отвернуться бы от родственников, подойти бы к окну, поглядеть бы на реку, она тут настоящая, большая и желтая... да нельзя. Точно выйдет не спор уже, а настоящая ссора.

- А вы бы подумали! - ядовито советует Лукреция. - Вот что вы сидите в Орлеане...

- И получаю письма от своих людей, от подчиненных, от десятка таких, как я - и хоть кто-то да обязательно упомянет же. И только семья молчит, как утопилась... Значит, точно дело плохо. Я бы от беспокойства сердце надорвал, любезная кузина.

- Так никто же, кроме вас, не написал!

- Да откуда же вы знаете?

- От брата и знаю!

- Не повезло...

- Да уж, не повезло, что вы вообще вернулись в Рому нынче весной! - еще раз топает ногой Лукреция. - Мне из-за вас написали такое...

Уго представил себе, что мог высказать сестре разъяренный старший брат... потом вспомнил самого старшего брата и решил, что воображение ему все равно откажет на полдороге.

- А вы можете радоваться, доносчик! Вас-то назвали преданным другом и родичем!

- Да чему ж мне радоваться, кузина... это ваш сиенец радоваться должен со своими советами. Извольте видеть, семейная свара из-за сущих пустяков.

- При чем тут синьор Бартоломео?! - поднимается до сих пор сидевший за столом и смотревший в недоступное окно Альфонсо.

- Так чья это затея, позвольте спросить? Вас с толку сбил, потом меня!

- Меня никто с толку не сбивал...

- ...а если вы неправильно поняли вполне простые слова, так при чем тут сказавший? - рассудительно добавляет герцог Бисельи, обнимая жену за плечи.

Уго смотрит на белобрысое воплощение достоинств и добродетелей. Красив, хорошо сложен, по общим отзывам - умен, песенки хорошо сочиняет, отменно танцует, также отличный всадник - это мы проверяли, и правда, отличный; якобы очень хороший мечник - вот тут врут, уметь - умеет, но дерется с видом крайнего одолжения сопернику и всем окружающим... Воплощению достоинств хочется дать в глаз: унял бы супругу, право слово.

А может быть, это он советчика и привел...

- Да при том, что нельзя своих так обманывать.

- Кто же вас обманывал?

Ну сидел ты себе над листом бумаги, стихи, наверное, писал - так и писал бы. Вот какой стол хороший, большой, рогом инкрустирован - и даже не заставлен всякой античной мелочью для сборки пыли, как было бы в другом месте. Тут и правда пишут. Так и чирикал бы свои рифмы, молча, а не лез в чужое болото.

- Мне не сказали правды.

- Вам все сказали вполне понятным образом. Что же касается нашей небольшой договоренности, синьор Бартоломео просто не взял на себя смелость сообщать о ней. Разумная и достойная деликатность с его стороны. Простите, родич, но вы несправедливы и свою ошибку, имевшую неприятные последствия для моей супруги и остальных, называете чужой.

Ничего себе, изумляется Уго. С виду же - сущий котеночек беленький, пушистенький, а тут как будто ему колючка в... туфлю попала.

То есть, этот сиенец-ни-рыба-ни-мясо для него свой, а я - чужой?

- Я не думаю, что я совершил ошибку, - спокойно говорит Уго. - Ошибку совершил сначала тот, кто послушался опасного совета, а потом тот, кто не сказал мне о вашем решении. Зная о нем, я не стал бы вас выдавать. Одна глупость - плохо, две глупости - хуже.

- И что вы хотите сказать? - задумчиво смотрит Альфонсо.

- Синьор Петруччи не член семьи. Он мог не знать, что мне не сказали.

Герцог Бисельи - тоже весьма сомнительный член семьи, зло думает Уго, глядя на котеночка, поставившего шерсть дыбом. Без году супруг Лукреции... очередной. К сестрице его Санче я все-таки привык уже, да и знакомы ближе некуда, а братец в Роме опять-таки и года еще не провел. И невесть кого тащит в дом, слушает, а потом выгораживает, нарываясь на ссору. Но не говорить же это ему прямо в лицо? Лукреция тогда сочтет, что это как раз Уго лезет на рожон. Она тоже от этого сиенского не пойми кого в восторге.

И дернул же черт заговорить тогда... ведь от сущего безделья и легкой озадаченности, а тут человек вдвое старше, в дом вхож, с папским медиком дружбу водит, может, что умное скажет? Сказал. Надвое. Так сказал, что нарочно не придумаешь. Уго одно было ясно, Лукреции с Альфонсо совсем другое - и кто тут прав?

А с другой стороны посмотреть... так ведь откуда было сиенцу знать, что ему, Уго, никто, ну совершенно никто, от Лукреции до самого Его Святейшества об этом деле и упомянуть не додумается?

Нашли постороннего... может, ухитрился впасть в немилость, пока отсутствовал? Да уж, впал, выпал - и сам не заметил.

- Подождите... - вдруг говорит Альфонсо. Заметил на тыльной стороне руки чернильное пятно, покосился, оттирает уже не глядя. - кажется, вы отчасти правы. А я понял, как это случилось. Если бы это был я, мне бы обязательно сказали и еще три раза напомнили. Но вы - ближний родич, вам не то что доверяют во всем, с вами не думают о доверии... и конечно же, каждый решил, что вы знаете, потому что кто-то же обязательно должен был с вами об этом поговорить...

И правда что - умен котеночек, не врали. Пожалуй, так все и вышло. Со стороны это, наверное, понятнее. Все подумали, что я уже знаю - и знаю, и буду участвовать в этой дурацкой выдумке. А я стал бы? Наверное, нет. Но письмо, конечно, написал бы по-другому - мол, тут ваша сестрица с мужем ее, с отцом вашим и прочими добродетелями решили вас не беспокоить, ну так и нечем, в общем, оказалось беспокоить, так что не волнуйтесь, а на заговорщиков этих не сердитесь, любезный брат. Ибо сердиться на них, конечно, можно, но - они из лучших побуждений. И по дурацкому совершенно совету.

А вот что касается советчика...

- Вы правы, Альфонсо. Благодарю. Так, наверное, все и было. Но идея вашего сиенца... не знаю, что там Чезаре написал, но согласен заранее. И сами же видите, что из этого вышло.

Если бы на свете были сероглазые белые коты, то Уго всерьез заподозрил бы в Альфонсо оборотня. Ночью он мышей ловит, по крышам гуляет и кошкам серенады поет, а днем вот, извольте видеть, иногда забывает, что ни хвоста, ни острых ушей на макушке у него нет, и шерсть на загривке отсутствует. Только в положенных человеку мужеского пола местах имеется, да и дыбом не встает.

Очень герцогу Бисельи не нравится, когда философа, которого он взял под крылышко... тьфу, откуда у котов крылья? - в общем, синьора да Сиена, ругают, и советы его считают неразумными. Кто его знает? Может, он до того и после того только хорошие советы давал.

Ну да ладно. С этими двумя спорить бесполезно, Чезаре такой ерундой тревожить нечего. А встретимся - расскажу.

И тут - извольте видеть, сам предмет диспута пожаловал, собственной персоной. Лукреция его, наверное, пригласила. Надеюсь, что объяснять, внятно и подробно, что ни Его Святейшество, ни Чезаре терпеть не могут вранья, недоговорок и тайн на пустом месте внутри семьи. Это все для посторонних, для врагов, для некоторых союзников. Но не для ближайшей родни. Не для отца и сына, не для брата и сестры. Понавыдумали... Альфонсо не понимает, наверное. Они там у себя привыкли при Ферранте черное белым называть перед чужими, красным перед своими и полосатым наедине с собой.

Заходит - беззвучно почти, только легкое шуршание, но это, скорее, из вежливости - кланяется, застывает на мгновение. Наверное думает, не лишний ли он тут - и, видимо, решает, что не лишний. Потому что делает шаг вперед и спрашивает:

- Что вас могло так расстроить, монна Лукреция?

- Наша с вами затея не понравилась моему брату, и он мне за нее жестоко выговорил, - немедленно объясняет кузина. Вот, значит, как. Их общая затея. Ну как же, я уже верю... - А все потому, что нашлись добрые люди...

- Лукреция... - просыпается котеночек, и опять руки ей на плечи опускает. Ну хоть что-то он да соображает. Если сестрица будет жаловаться этому советчику на Уго, это уже повод для настоящей ссоры.

Сиенец наклоняет голову... сейчас он стоит прямо против большого окна, тень ложится наискосок на каменные плиты, на ковер, на книжные полки.

- Монна Лукреция, кажется, произошла ошибка и я тому виной. Синьор ди Монкада просил у меня совета - и я дал его, думая, что он знает о том, что было раньше. Если же он не знал, он с легкостью мог понять меня превратно.

Сказать, что Уго озадачен - ничего не сказать: он припоминает давешний разговор, и на память еще не жалуется, рановато. Или простые слова языка, на котором говорят в Роме и в этом доме, могут значить самые разные вещи. Ну что, спрашивается, значит "о том, что было раньше"? Об этом их дурацком домашнем заговоре - или о том, что случилось? О первом, разумеется, не знал. Но так если синьор Петруччи считал, что Уго знает...

Тут с ума сойти недолго. Чтоб им всем так команды в сражении подавали, как они тут друг с другом разговаривают!

- И, конечно, ваш брат возмутился. Теперь он будет беспокоиться не только о том, о чем ему пишут, но и о том, что от него могут попытаться скрыть... Я был не прав. А синьор ди Монкада очень удачно ошибся.

- Я ошибся? - слегка так озверевает Уго. - Я?

Философ или как там его, оборачивается к нему.

- Были невольно введены в заблуждение... вы ведь вряд ли хотели создать впечатление, что внутри вашей семьи есть разногласия.

- Синьор да Сиена, - Уго вздыхает, считая про себя до десяти. - Если я и создал невольно такое впечатление, то вашими трудами и вашими советами. Очень неразумными советами.

- Кузен!

- Но синьор ди Монкада совершенно прав, - мягко вступает философ. - Если я дал вам этот совет - чтобы вы не тревожились о брате, а брат о вас - я обязан был проследить за тем, чтобы последствия моего совета не умножили вашего беспокойства. Он прав. Он вернулся в город позже и ни о чем не знал, он спросил меня - а я не ответил достаточно внятно.

- Вам вообще не следовало давать подобные советы моей сестре и прочим, - объясняет Уго. Он почти готов поверить, что все это было сделано с лучшими намерениями. Почти... - Понимаете ли, синьор да Сиена, брат, чьи тревоги вы приняли так близко к сердцу, терпеть не может недоговорок, лжи во спасение и прочей ерунды. Об этом могла забыть испуганная женщина, об этом могли не знать вы и ее супруг. Но об этом знает половина Ромы... союзная нам половина. Вот и думайте, что получилось.

- Благодарю вас, этого я и вправду не знал... Тогда вы правы вдвойне. И вы не ошиблись, вы исправляли мою ошибку. - советчик хмурится, - Но тогда как вышло, что все это одобрил Его Святейшество?

Его Святейшество имеет дурную привычку потакать своим детям, особенно - младшим, особенно - в мелочах. Но вот этого сиенцу знать не стоит... а если он и сам догадывается, то не стоит подтверждать вслух. Вот не хочется почему-то. Просто не хочется.

- Те доводы, что ближе, всегда проще принять, - пожимает плечами Уго.

- Право жаль, что эту историю я не смогу никому рассказать, - говорит сиенец. - Даже заменив имена. Вышел бы такой замечательный анекдот. Благородные молодые люди, заботливый отец... и дурак-доброхот в моем лице, который только чудом не спустил лавину. Я прошу вашего прощения, монна Лукреция. Это письмо должно было быть адресовано не вам.

Уго отчего-то кажется, что гость издевается. Каждым словом и каждой фразой. Но скажи он об этом сейчас - пыль поднимется до небес. Лукреция и так готова исцарапать кузена, а супруг ее стоит, слегка опустив голову, и то ли следит, чтобы никто не перешел границы вежливости, то ли выжидает момент для того, чтобы устроить ссору, которую потом не погасишь.

Очень неприятная ситуация. Долговязого человека в темной длинной симаре хочется повесить где-нибудь на задворках. Не потому, что он поставил Уго в дурацкое положение. Потому что вообще полез со своими советами, потому что ухитрился задурить голову и Альфонсо, и Его Святейшеству, потому что наш "котеночек" готов ради него ссориться с родней, а Лукреция так и попросту ссорится вместо того, чтобы подумать, в чем она неправа. Завелось тут не пойми что, не пойми откуда - из Сиены, из семейства Петруччи, но как бы сам по себе. Философ и мыслитель. А также друг и советчик. И то ли издевается, то ли нет - поди поймай. Скользкий он какой-то. Вернется Чезаре - разберемся...

Он сам у нас скользкий, Чезаре, дальше некуда. Но вот его удавить почему-то не хочется.

- Черт с вами, - качает головой Уго, собираясь уходить. - Думайте следующий раз... да и лезьте поменьше, куда не просят.

Сейчас он прикроет дверь, и за ней, разумеется, начнется обсуждение его грубости, невоспитанности и прочего. А сиенец еще и будет, разумеется, защищать и выгораживать - тут гадать не надо, тут все очевидно. Ну что ж, пусть груб и невоспитан, зато никому лапшу по ушам не развешивает и двусмысленных советов не дает, а уж глупых и вредных - тем более.

Но за сиенцем все-таки нужно приглядеть. На всякий случай. Может быть, что-то интересное обнаружится за доброхотом нашим...


О чем говорят хирурги над оперируемым больным?

Да решительно обо всем. О погоде, о новостях и сплетнях, о позавчерашнем ужине у Его Святейшества, о том, какие были на дамах наряды на этом ужине, и сколько дамы танцевали, о том, что Фарнезе - и впрямь никуда не годный кардинал, даже для кардинала юбочного, по протекции сестры, о том, что в июне в Роме омерзительно жарко и душно, и того и жди, что опять начнется лихорадка, но зато в лавке Джиро продают очень даже неплохо откормленных голубей, которые весьма хороши под ореховым соусом, если, конечно, умело приготовить - а вот от кардинала Фарнезе, кстати, повар сбежал, но ни голуби, ни сестра тут ни при чем, а просто кто-то ему, повару, а не кардиналу, обещал отрезать не язык, так уши за сплетни и их распространение... а моду укорачивать сплетников на задействованную для сплетни часть тела средний сын Его Святейшества завел полезную, но вредную. Полезную для морали, но вредную для человеколюбия...

Это если помогает тебе такой же старый ворчун, который, чтобы не волноваться, мелет языком с удвоенной скоростью. О чем попало, решительно обо всем - и пусть пациент заткнет уши и займется своим делом, то есть, лежит по возможности тихо и неподвижно, и нечего ему слушать, о чем там болтают хирурги. Не его дело.

А если собеседник попадается особенный, штучный, то можно и о чем-то поинтереснее разговор вести. Не разговор, целый ученый диспут.

Тем более, что пациент все глупости на сегодня уже совершил и лежит вполне удовлетворительно. Ремни, конечно, тому тоже подмога, но главное, что ничего особенного - да еще если учесть, что было с ним до того, - этот болван великовозрастный и горе всей родни не чувствует. Идея собеседника в очередной раз окупилась полностью и с четверной прибылью. Вот сейчас мы "клюв" подведем, сосуд подцепим, и лигатуру на него... а молодой человек даже и не дергается особенно, хотя пребывает в сознании... ну или в том, что у него за неимением лучшего сознанием называется.

Хорошо, что еще светло. Хорошо, что в замке Святого Ангела есть комнаты с большими окнами. Хорошо, что оперируемому всего-то семнадцать - и плохо, что он останется одноруким, плохо, что начали поздновато, что возни еще на час, а сонного питья оболтусу уже давали, не подействовало, но больше нельзя...

- Между прочим, "клюв" - это почти единственное новшество за последние сто лет. - говорит синьор да Сиена. - Раньше эту же операцию производили просто тупым крючком, что было, конечно, менее удобно - но не так уж сильно задерживало дело.

- Новшества, - отзывается Пере Пинтор, прищемляя следующий сосуд, - не возникают сами по себе. Только там, где они действительно нужны. Если инструмент не вызывает желания придумать другой, более удобный, значит, он ровно таков, как надо. Если новых инструментов не появляется, значит, нет и причин. Когда сражавшимся в Мезии ромеям понадобился инструмент для извлечения зазубренных наконечников варварских стрел, он был изобретен очень быстро.

Хорошо, что пострадавшая конечность охлаждена так, что слегка поскрипывает под пальцами. Хорошо, что заслышав о ромеях и варварах юнец оживился и даже начал прислушиваться. Хорошо, что двое помощников, застывших у стенки, смотрят с жадным интересом и без суеверного страха - но плохо, что за дверями ждет целая толпа родни со свитой, плохо, что у пациента обнаружены все признаки разжижения крови, плохо, что к столу привязан пусть и дальний, но родич Его Святейшества...

- С одной стороны так. - Собеседник отворачивается, чтобы снять мешочек с уже подтаявшим колотым льдом с плеча пациента и закрепить свежий. - С другой, мы знаем об анатомии много больше, чем древние. И о болезнях тоже. А вот новые методы лечения появляются редко. Потому и инструментарий не меняется. Тот же скальпель, конечно, совершенен - его некуда улучшать, разве что поработать с качеством стали... Но возьмите "клюв" - вам не приходило в голову изготовить десятка три таких подхватов-зажимов поменьше и полегче... и просто пользоваться ими во время операции, пережимая, что нужно - а шить уже потом все и сразу?

- И это уже тоже было придумано давным-давно, многоуважаемый синьор Бартоломео, - усмехается хирург. - Но арабские врачи убедительно доказали, что слишком долгое пережимание живой ткани приводит к ее омертвению и препятствует выздоровлению, а потому удобством придется пренебречь. Хотя если бы кто-то придумал зажим, который был бы одновременно и мягок, и надежен...

- Вы хотите сказать - регулируем? Зажим, который можно было бы ослаблять и усиливать по желанию, но который не делал бы того сам?

- Ну-уу... например... кстати, подайте мне тот, что есть у нас... благодарю...

- Вы знаете, я не механик, но есть два человека - во Флоренции и в Орлеане - которым я, пожалуй, подброшу эту задачку...

- Будет весьма любопытно увидеть, что они придумают. - Зажимы, в отличие от стрел, пациента не интересуют, и он расслабляется. Пере уже не первый раз видит не оглушенного ни ударом, ни наркотическим питьем пациента с блаженной улыбкой на устах. А ему и впрямь сейчас должно быть хорошо: боль ушла. - Забавно, синьор Бартоломео - сколько идей рождается вот так вот, в досужих разговорах...

- Ну не зря же и Сократ, и другие ученые древности использовали беседу как инструмент... Это средство вполне действенное - разговор, переписка. А уж если садишься писать учебник - так побочных идей наплывет столько... прошу прощения, подвиньтесь пожалуйста, завязать не получается... что только успевай записывать. Наши дисциплины - почти все - страшно, на мой взгляд, страдают от отсутствия связей, общения. Нас мало - и мы еще друг с другом не разговариваем...

- Ну, вас-то это не касается... - опять фыркает хирург. Сосуды в обесцвеченной мышце похожи на дырочки в выдержанном сыре. Так вот и сочиняют, что артерии пусты и заполнены воздухом. Как же! Ослабь жгут, и такой воздух потечет, вон, под ногами в тазу этого воздуха... многовато, к сожалению. - А вообще вы правы. Мы создаем академии и университеты, чтобы обмениваться знаниями - и немедленно начинаем таить друг от друга каждое новшество, охранять их почище чем стеклодувы свои тайны... Да ведь поди тут пооткровенничай!

- И не говорите. До властей или толпы еще не обязательно дойдет - свои раньше разорвут. - В голосе сиенца впервые слышится нечто, похожее на злость.

- Непременно разорвут. Медики Хинда умеют оперировать ранения кишечника... и вместо ниток используют особо крупных муравьев, которые там водятся. Ну, представляете - они как бы скрепляют разрезы, челюстями. И ведь у них выживают, пусть и не все. Представьте себе, что подобное решил опробовать добропорядочный христианский врач... он-то точно не выживет. И не родня ведь его убьет... родне нередко безразлично, что там делает хирург.

- Достаточно вспомнить, что тут творилось после полудня... - фыркает синьор Бартоломео и аккуратно прибирает еще одну тонкую шелковую нитку. - Просто какой-то праздник глупости был, а не день.

- А ведь мы с вами не придумали ничего необычайного... это не муравьи. - Опять кровит, да что ж за незадача... и еще поди вылови vena brachialis, удравшую под глубокую фасцию плеча. Пере отодвигает белую прожилку срединного нерва и пациент в очередной раз выражает свой протест. С умеренной громкостью.

- Придумали, простите, вы. А я всего лишь подсказал пару вещей, которые упростят дело. Но да... и сосуды перевязывали всегда, и что резкий и сильный холод замедляет кровь и убивает чувствительность без вреда для тканей, если не перестараться... готово... ни для кого не новость - а они продолжают лить свое кипящее масло, будто не видят, что от этого их лечения умирают трое из шести. От лечения, не от ранений!

Сиенец сердито качает головой, потом смеется:

- Вы, наверное, слышали о том, какой казус случился с одним молодым армейским цирюльником из Аурелии, которому не хватило масла и смолы?

- Нет... вы всегда узнаете обо всем раньше.

- Он от отчаяния смешал розовое масло с желтками и скипидаром и обрабатывал этой смесью раны... в холодном виде. Представьте себе - заживать стало лучше, чище и быстрее. Очень достойный молодой человек. Как проверил результаты, сразу написал всем, кого знал. А оно неудивительно... если пациента варить живьем, пусть даже частями, ему редко от этого становится лучше.

- Молодой человек, видно, был не испорчен поучениями ex cathedra, исходящими от тех, кто и раны-то в глаза не видел. Нас всех следовало бы отправлять в армию на несколько лет... и назначать в помощники тем самым полковым знахарям, над которыми мы насмехаемся. Они и впрямь невежественны, умеют - но не знают, не могут понять, но умеют столько... мы даже и не подозреваем, сколько именно. Это нужно понимать и систематизировать.

- Вы совершенно правы. Подождите... вот теперь с сосудами действительно все. И пульс, смотрите, какой. Наше счастье конечно, что этот невезучий молодой человек здоров как зверь морской. Вы правы. Но мы ведь и сами умеем больше, чем знаем - вот вы, основатель хирургического факультета, скажите мне - зачем перед операцией моют руки и прокаливают инструменты?

- Шутите? Так делают все уважающие себя врачи еще со времен ахейцев. И прекрасно известно, что будет, если этим пренебречь... - Пере не слишком сердится на решившего поддеть его синьора Бартоломео. Сиенцу можно простить не только это.

Руки у него хорошие. По рукам узнаешь человека - и музыканта, и хирурга, и вояку... а у Петруччи руки говорят о многом: умелые и гибкие, в его-то годы.

- Совершенно верно. Я даже на себе как-то проверял - разница удивительная. Но почему? Никто ведь не знает. Милейшие францисканцы вообще полагают, что все дело в том, что грязь - вотчина дьявола...

- Может быть, и так. Это даже неплохо соотносится с представлениями древних, что грязь оскорбляет божественную Гигею. Люди до Рождества Христова, хоть и пребывали во мраке язычества, но нравственным чувством различали доброе и скверное. Телесную нечистоту, а тем паче таковую у медика они считали несомненной скверной - может быть, то и было представление о дьяволе. Который, как известно, бежит огня. Хотя бежит ли он щелока и горячей воды? - усмехается хирург. - В любом случае это объяснение не хуже прочих.

- Хуже. Много хуже. Потому что, не зная природы явления, трудно понять, что ему противопоставить.

- Воспалению, происходящему от вмешательства, будь оно целебным или злонамеренным, мы противопоставляем чистоту, - повторяет доктор Пинтор то, что много лет подряд вдалбливал студиозусам. - Это неизменный принцип хирургии с древних времен, и преемственность передачи знания его сохраняет. Даже не могу себе представить, что вышло бы, забудь врачи об этом - правда, и не представляю, как можно забыть.

- Забыть можно обо всем, а не понимая причины и назначения знания - проще простого. Ваши, доктор Пинтор, предки сумели достойно распорядиться доставшимся им наследством, но представьте себе, что в Испании пришли не они, а, скажем, гунны или угры. Что за дело им было бы до Гиппократа и Цельса? Изгоняли бы мы злых духов вместо мытья рук...

Раненый стонет. Наверное, представил себе, что происходит от гунна... а жаль, что не происходит. Добропорядочный гунн не стал бы размахивать косой, ему и меча с луком хватало. Красивый юноша, как многие в его роду, как многие в Толедо, куда пришли те самые помянутые сиенцем предки-везиготы. И из-за минутной придури останется калекой.

- Все хорошо, - говорит синьор Бартоломео, - Помогите мне, пожалуйста, - окликает он молодого человека у стены, - подержите ему голову.

Хорошо ли - будет ясно завтра, должна пройти хотя бы ночь. Если наутро пациент будет жив, то, наверное, с ним уже ничего не случится. Все что можно - уже случилось. Сначала ранение, глупейшее из возможных. Потом помощь, которую ему пытались оказать. Считается же, сколько ни учи, а все равно считается, что прижигание раны - маслом, разогретой смолой, каленым железом - способно остановить любое кровотечение. Иногда и впрямь способно. Если рана невелика, если она скорее глубока, чем широка, если значительная часть ткани размозжена, а не разрезана. Но приятель невезучего молодого балбеса махнул остро заточенной косой - и вот результат, которого не достигнешь и при ампутации. Гладко срезанная кость, гладко срезанные мышцы. Масло? Смола? Железо? Ничего, кроме ожога - а напор крови в сосудах очень быстро выбивает припекшиеся кровяные сгустки... и все по новой. Едва снимаешь жгут, кровь льется ручьем. Быть бы юноше покойником...

Быть бы ему покойником, если бы доктор Пинтор не изучал кровообращение на всем живом и неживом, черт, да именно черт бы побрал этих невежд из Трибунала, если бы синьор да Сиена - вовсе не являющийся врачом - не совал свой костистый нос во все щели мироздания, вне зависимости от того, какой научной дисциплине или какому суеверию эти щели принадлежат... Пере Пинтору было страшно себе представить, какой объем систематизированных знаний живет в голове его ромейского друга. И не просто живет. Применяется все время. При каждом удобном случае.

Что же касается выдержки, сообразительности и ловкости рук - если бы у придворного хирурга Его Святейшества было бы достаточно подобных учеников, хирург считал бы себя счастливейшим из людей. Не пугают сиенца ни брызнувшая в глаза кровь, ни сосуд, удравший из пальцев скользким червяком, ни стоны раненого, ни его попытки в самый неудобный момент подергаться. Спокоен - словно имеет дело с недвижным трупом... и терпелив при том, словно опытная кормилица. Это доктору Пинтору нередко хочется огреть оперируемого колотушкой, чтоб лежал и не вопил, а Бартоломео выдержан и снисходителен. К пациентам.

А вот с их родней при случае он может разговаривать как Петруччи из Сиены. Как оно и было сегодня днем, когда примчавшийся по просьбе Пинтора да Сиена разогнал всю эту банду недоучек, рявкнул на пытавшегося распоряжаться папского родича "Мое право давать советы, синьор ди Монкада, мы можем обсудить позже любым угодным вам способом - а пока замолчите, отойдите и не мешайте!" и совершенно спокойно сообщил доктору, что лед он купил по дороге и его уже несут.

При слове "лед" курятник переполошился, а сообразив, зачем нужен этот самый лед - так и вовсе едва в драку не полез. Де Монкаде, любезному соотечественнику, правда, было все равно - лед, не лед, вино, мед или помои. Лишь бы уже всерьез направившегося на тот свет при деятельной помощи курятника родственника вылечили. Неважно, что думают об этом скандалящие ученые мужи - потому что у них тоже ничего не получается. Так что курятник бросился убеждать старшего родича, что два безумца, вольнодумца... без пяти минут еретика непременно погубят его младшего, а молодой де Монкада вдруг уперся. Нахамил курятнику - молодой человек хоть и толков, но груб изрядно, - дескать, от вас никакого толку, ясно уже, так пусть доктор Пинтор пробует. А если кто по зависти или еще по каким поводам хочет тут друг другу шпильки в спины или какие еще части тела втыкать и мешать - он, Уго, советует подумать трижды. А что у Его Святейшества в свите еретик... это кто сказал, он не расслышал с первого раза?..

Исключительно дерзкий и невоспитанный молодой человек. Но полезный. Временами. Вообще, старшие в этой семье, поголовно почти - разумные, практичные люди. Им, в общем, все равно, вольнодумство, ересь - да хоть прямая чертовщина, лишь бы соразмерная польза была. И этот такой же.

Если бы еще свою родню от упражнений по фехтовальным трактатам удерживал, цены бы ему не было. Посмотрели, олухи, на картинку - и решили попробовать как нарисовано. Будто им в отроческом еще возрасте никто не объяснял, что с незнакомым оружием на живого человека даже в учебном бою не выходят.

Единственная тут радость - что оба из многочисленного семейства де Монкада. Точнее, один де Монкада и один из младших Корво, двоюродные братья. Один другого без руки оставил, это очень неприятно, но хоть никто ни с кем насмерть не перессорится. Что Рома, что Толедо в этом смысле друг друга стоят, а уж толедцы в Роме превосходят всех. Без кровной вражды и жизнь не жизнь, а что начнется с одной руки, а через неделю будут отделены от тел десяток рук, пяток ног и столько же голов - это уже как бы и само собой, привычное дело.

Но оба - дураки редкостные. Трактат они нашли... картинки цветные, синьоры косами лихо сражаются. А их, видите ли, такому не учили! Франконские войны им приемерещились... вот, наверное, кошмар для полевого хирурга.

Кажется, последнее он сказал вслух.

- Кошмар, - кивнул сиенец, - кстати... о кошмарах и Франконии, наш бесценный синьор Абрамо, представьте, отыскал мне нужные сведения - не все, конечно, потому что и записи мало кто вел, и горело все - но все же если не внутри самой Франконии, то вокруг много отыскалось. Ярмарки, зерноторговцы. Так вот, и предстала глазам моим чудесная картина... - Синьор Бартоломео положил рядом небольшой костный напильник. Чем плоха пила, край после нее неровный... коса эту чертову кость так чисто срезала, что даже жалко, но оставлять так - нельзя, будет кость из культи торчать и не заживет же ничего толком... - Все эти их припадки безумия, по годам, действительно совпадают с эпидемиями антонова огня. И с неурожаем. Но что с неурожаем, вроде бы неудивительно, правда? От голода любой взбунтуется... А теперь смотрите. Неурожай по разным причинам может случиться. И несколько раз он случался из-за засухи. Так вот... в эти годы большей частью тихо было - ну, по франконским меркам. И эпидемии тоже не было. А вот как дождь - так на следующий год бунт и антонов огонь. Не беспокойтесь, я держу. А на окрестных ярмарках в эти же самые годы - зерно спорыньей заражено. Все время.

- Синьор Бартоломео, ну что за выдумки? - Вот теперь пациент будет орать, что ж, такова его участь, да и nomen est omen, ибо слово "пациент" происходит от слова "страдающий". - Где антонов огонь, а где эта мерзостная франконская ересь?

- Сама ересь - нигде особенно, ее на трезвую голову сочиняли... Но синьор Пинтор, вы помните, почему спорынью пациентам нужно давать с великой осторожностью?

- Поскольку у беременных она вызывает выкидыши, у прочих же может вызывать судороги, лживые видения, омертвение и гниение конечностей, изъязвление оных, а также может приводить к безумию и смерти, - мерзким голосом студента, который три года гулял по кабакам и вдруг взялся за ум, цитирует Пере.

- Это вам ничего не напоминает?

Пациент, как и положено, кричит. Полоску кожи ему в рот синьор Бартоломео засовывать не стал - кричать ему недолго, а все наглядней будет. Кость, однако, пошла хорошо. И крови мало. А ведь какое простое средство - лед. А со спорыньей... и правда напоминает, вертится в голове.

Вот оно... две вещи помешали - вопли страдающего и неизлечимая ненависть к Священному Трибуналу. А ведь проповедующие братья все ж таки не полные безумцы и не враги рода человеческого, хотя и очень похожи. Случается, что и они называют белое белым, а черное - черным. Бывало в королевстве Толедском такое, что в монастырях, а особо - в женских, обнаруживались одержимые Дьяволом, а вскорости одержимость распространялась как поветрие, почище оспы. А вот доминиканцы, которых немедля вызывали, крутили носом, морщились, от признаний в сношениях с нечистой силой отмахивались и велели звать обычных лекарей. Ибо сделки с Сатаной по их части, а вот массовое безумие - никак не их дело. Может быть, мозговую лихорадку кто занес в обитель. Или отрава какая-то в общий котел случайно попала. Не их дело...

И очень тогда помогали от "одержимости" запреты на употребление сырой мучной болтушки и непропеченного хлеба.

- Вы хотите сказать...

- Я хочу сказать, - кивает синьор Бартоломео.

- Но как проверить? - Если удастся это доказать, если, черт побери, удастся это доказать, то, считай, одной болезнью станет меньше...

- Да проще простого, - да Сиена аккуратно промывает распил, вынимает мелкие осколки, добавляет льда. - Написать всем корреспондентам на севере Арелата и Аурелии. У них там климат похожий. Пусть отслеживают, что едят пациенты. А пока что самим парочку опытов поставить.

Осталось уже совсем немного: ушить кожу культи, наложить повязки и оставить больного в покое. Ему повезло - лишился чувств, но пульс сильный и размеренный, дыхание ровное, а кожа хоть и бледная и влажная, но это понятно: много крови потерял. Может быть, и выживет.

Иглы тупятся слишком быстро. Шелк, у каких мастериц его ни заказывай, все равно слегка узловат, и приходится перед каждым стежком продергивать иглу сквозь свечку... Ушивание - дело привычное, справится и ученик, но доктор Пинтор хочет закончить сам. Закончить, отдохнуть и продолжить удивительно интересный разговор об антоновом огне, спорынье и Франконии. Если бестолковый юноша умрет, может, и не будет шанса - или будут сидеть в одной камере и беседовать вволю.

Его Святейшество не Трибунал, опередить его на полшага - много тяжелее.

- Превратности профессии, - улыбается, поймав его мысль да Сиена, - вашей, да и моей. Но хотели бы вы заниматься другим делом?


Глава девятая,

в которой родственники наслаждаются семейными отношениями,

монархи и полководцы - перспективами,

какой-то черт - популярностью,

а зритель в лице драматурга едва не падает с крыши


1.


Людей он взял все в том же месте. В "Зайце". Хорошее у хозяина чувство юмора. А у игорного дома - название. "Жареный заяц". И каждый, кто туда заходит, думает, что это не к нему относится. Но игра - такое дело, требует не менее холодной головы, чем политика, разве что поле поуже да ставки поменьше. Забудешь об этом - добро пожаловать на решетку. И если тебе предлагают отработать расписку таким простым делом, считай, что повезло. Не так ли?

Джеймс беззвучно фыркает. За спиной у него - кривые сколки с него самого, числом пять штук. Игроки и бретеры из самых скандальных и нерасчетливых. Чтобы никто не удивился и чтобы, в случае чего, не о ком было жалеть. В общем - родня по духу. Ему, конечно, цена много побольше - ну так в том и разница между куртизанкой и шлюхой.

Пятеро. Меньше - никак, потому что Его треклятая Светлость герцог Беневентский никогда и никуда не ходит и не ездит один. Ему положение не позволяет. Даже в гости к новообретенной родне - только с положенным хвостом наперевес. Как какая-нибудь мелкая горная шушера, те и на двор ночью без сопровождения не выйдут, невместно.

Всех пятерых знал в лицо, о троих даже какие-то подробности - впрочем, не больше, чем та сомнительная часть Орлеана, которой есть дело до "Зайца" и его посетителей. Выбирать и раздумывать было некогда, времени в обрез: невесть кто наступает на пятки.

Взял людей, тут же пошел, сделал дело - и удирай как побыстрее. Отходные пути подготовлены еще давно. И в Лион, и в Арморику, и в Данию. На выбор. Куда получится. Да и перескочить с одной дорожки на другую всегда можно. Главное - выбраться из Орлеана. Чертова столица - то не войдешь в нее, то не выйдешь. Кто там говорит про широкую торную тропу греха? Или брешут, или убийство ромского посла - исключительно праведное деяние...

Домой попасть не получилось. Да что там домой... в город поди попади. Только проехали Лисьими воротами, так доброе утро - засада. И если бы не сведения о пропавших гонцах, так не сторожился бы и вляпался бы по уши. Потому что подготовились хорошо... Едешь себе, не свистишь, а у телеги впереди обвязка подалась, мешки с черт его знает чем на улицу посыпались, ты, конечно, в сторону прибираешь, чтобы под все это не попасть - но опасности явно нет, да и дорога не перегорожена, просто неудобно... прибираешь в сторону, а там проулок, а в проулке ждут уже. Ловкие ребята. Он Гордону и "вперед" скомандовать успел и тот даже послушался - а его все же с коня сдернули, достали. Что выручило, что нужны были живыми. Оба. И только живыми. И целыми. Потому что в самом начале, хотели бы убить или остановить надежно - достали бы.

Самое возмутительное - невесть кто. Не альбийцы, вроде, не люди Клода, не люди посла... Орлеанцы, но в Орлеане всякой твари по паре, и нанять эту пару, и три пары, может кто угодно. А выяснять было недосуг - тут бы ноги унести. Унес - сначала верхом, потом крышами, задворками, проулками и огородами. С тем, что при себе было, то есть, почти ни с чем, но это дело наживное.

В город, конечно, пробрался. Смех и грех - переодевшись торговкой овощами из ближайшего предместья, и хорошо, что предместья эти все знакомы наизусть, и говорить как местные давно привык. Тележку добыл, овощи, все как полагается... и вспомнил свои давешние издевательства на пару с Жаном. Устыдился даже - это им было весело, а жертвам шуточек? Бедную торговку, даже такую здоровенную, всякий обидеть норовит: стражник денег хочет, проезжающий мимо дворянчик грязью обдал, с дороги пару раз столкнули, воришка луковицу схватил - и деру... А поблизости рынка мелкий альбиец, смутно знакомый - из посольских, - уставился так, словно прямо сейчас под венец готов тащить... зараза! Так глазами и ест. Зато в тележку, под лук и капусту, никто заглядывать не стал. Повезло. Все под юбку норовили...

Пока до "Зайца" добрался, все на свете проклял и род мужской возненавидеть успел. А женщины эти всю жизнь так живут, страшно подумать. Чем "Заяц" опять же хорош - там видали всякое. И его самого видали всяким. Хозяин, конечно, с людьми прево дружбу водит, но какое им дело до очередной затеи Джеймса Хейлза? Это пусть у городской стражи голова болит, если после прошлого случая уже перестала.

Там же и узнал, что ищут. Неизвестно кто. Только подтвердили - и не свита Клода, и не толедцы, и не альбийцы. Местные какие-то, вроде бы из тех, что служат орлеанским негоциантам. Чертовщина, да и только... и некогда с ней разбираться, и опасно сейчас этим заниматься, и не хочется оставлять их у себя на хвосте. Ладно, дожить бы до утра, а там ото всех оторвемся - и в Лион. Ищи ветра в поле...

Мальчишку бы вытащить, конечно. Нехорошо получается, очень нехорошо. Но младший Гордон ничего не знает, кроме того, что ведомо каждой собаке в Орлеане и всех городах Арморики. Набирал Джеймс Хейлз людей на севере на деньги королевы Жанны и с ее позволения. Все. А в Орлеан решил вернуться, чтобы дела уладить - и в Каледонию. Так что ничего с Эсме не стрясется - подержат, да выпустят. Завтра же станет ясно, что нет никакого прока его держать. Не знал ничего.

Дальше просто - деньги еще до отъезда раздал, немного. Сколько там нужно маленькому человеку - метельщику, разносчику, помощнику конюха... с обещанием, что если к нужному времени угодит, заплатят ему вдесятеро. А угодить тоже просто - знать, когда, куда и с кем в какой день поедет Его Светлость папский посол... Потому что у флигеля посольского во дворце его ловить бессмысленно - разнимут.

Правда... флигель за время пути из расчетов убыл совсем. Потому что посол переехал. А переехал потому что женился. А дом ему в подарок дали. А дал Его Величество. Извинялся, если по существу. А если по форме, то в приданое за сестрой уже своей будущей невесты. А сестра, которая жена, за которой приданое - это Шарлотта Рутвен. Змеи к змеям, что называется. Эта сволочь ромейская мне теперь еще и родня! Кривая и через жену, но родня. А Клоду - куда ближе. Ну что ж, мои поздравления кузену с таким родством.

Но вообще изумительно... кто бы это все в комедию записал и на сцене поставил - разбогател бы. В Лондинуме. Там подобные комедии очень уважают - а что все это было всерьез и на самом деле, никто не поверит. Можно и имена не менять, правда, решат, что клевета - но тем быстрее побегут смотреть на приключения оклеветанных.

А дальний и вскорости покойный родич, оказывается, сейчас, этой замечательной летней ночью, гостит у другого родича. Удача сказочная: от особняка до особняка пешком меньше четверти часа, но пешком Корво не пойдет, не по чину. Верхом и вовсе минут пять. Почти по прямой, за один угол завернуть. Неизвестно, конечно, когда он вернется - вскорости или под утро, я бы к такой змее мороженой, как его благоверная, не торопился... но рано или поздно он поедет от Клода домой.

И налетит на развеселую компанию в самом что ни есть игривом настроении... а кто это разъездился по нашей улице? Ах вот кто... А дальше мы посчитаем, сколько всяких совершенно правдивых слов можно успеть сказать о происхождении, привычках и уместности одного ромея, прежде чем оный ромей схватится все же за оружие. Будь на месте Джеймса кто рангом пониже - другое дело. И отмахнуться можно было бы. Но увы. Хейлзы, конечно, род не из самых старых и графы, а не герцоги, но если речь идет о толедских незаконных выскочках, то тут еще вопрос, кто кому неровня.

Но почему-то кажется Джеймсу, что долго ждать не придется. Очень уж странным взглядом на него тогда на приеме смотрели. И посол, и охранник его.

Добрались без приключений. Устроились - удобнее не бывает: особняк на углу пустует уже который год. Забор хороший, из кирпича сложенный, в полтора роста. С нишами, колоннами... в общем, не забор, а полное описание владельца особняка - "пущу всем пыль в глаза, протрачусь, проиграюсь, и в провинцию, поджав хвост, уползу". Очень этот забор удобно подпирать - никто не выйдет, не пристанет, не попросит отойти куда-нибудь... а то если бы вышел, пришлось бы отвечать, обстоятельства требуют, но две драки сразу - дело неудобное. И даже по очереди, поскольку Джеймса ищут, а тут могут и найти. А так... стоим, пьем, сплетничаем, в общем, гуляем. Для отвода глаз двух девиц подобрали по дороге. Нужно будет их потом отогнать, когда начнется.

Кому я все же и зачем в этом славном городе сдался? Да еще в этом виде: мешок на голову и уволочь поговорить? Убить... это и дражайший родич может, особенно если докопался, зачем я с ним ссорился, и соседи с юга, чтоб им провалиться, если регентша уже совсем плоха и до них новости дошли. Но красть? Загадка.

Не стоило весь вечер поминать кузена. О ком речь - те и навстречь. Десяток, все в цветах его свиты, правда, рожи какие-то незнакомые поголовно, ну да у Клода на севере людей много, видно, под войну всех в столицу притащил. У него времени было - полк собрать можно.

- По приказу, - говорит старший. Громко говорит, на всю улицу, - господина герцога Ангулемского. Вы арестованы. Отдайте оружие.

Быстро кузен меня нашел, впрочем, чему тут удивляться? Всегда умел мышей ловить, а уж в Орлеане-то...

Да-да, сейчас все отдам, как бы не так.

- А с каких это пор представителя союзной державы в городе Орлеане кто попало арестовывает? - Мария, может быть, по их внутреннему счету ниже собственного племянника стоит, но она, пока жива - королева и правительница страны. Так что, с точки зрения закона, в кои-то веки прав я, а не Клод. Вот смеху-то.

- По обвинению, - ухмыляется старший, - в связях с враждебной Аурелии державой, с коей Аурелия находится в состоянии войны. Так что не кто попало, господин граф, а маршал Аурелии, имеющий на то право, данное ему королем.

А пока он объясняет, очень обстоятельно, компания его нас окружает потихоньку. Умело так, рассчитанно. Напрасно я это. Не нужно было разговоры разговаривать.

И не просто умело. Что-то мне кажется, что это не арест. А "кажется" мое редко меня обманывает. А если не арест - крыши здесь хороши, хоть в том же пустом доме. Мне не к делу, мне поединок заказывали, а вот кому другому... Их больше вдвое и неумех Клод не держит и за мной не пошлет, но шансы в свалке лучше, чем без нее.

Мелькнула мысль - а не сдаться ли? Отчего бы не поговорить с кузеном, не поторговаться? Может быть, и договоримся. Черт с ним, с послом, черт с ними, с равеннцами-лионцами, задаток уже у канцлера, а так... ну не удалось. Извините. Бывает.

Нет... не так двигаются, не так смотрят. Не арест. И, если честно, неохота. Ни торговаться, ни уступать, ни договариваться. Деньги и правда уже ушли, и люди ушли. И на год, на два этого и без меня хватит, а там, глядишь, и ветер переменится. Не выйдет с покушением - и слава Богу. Но не по сговору.

Кузен, однако ж, молодец - не втихаря решил от меня избавиться, а так, чтобы весь Орлеан к утру знал, и кто, и за что. Где-то я ошибся, где-то что-то просочилось...

Длинная такая минута получается - тянется и тянется. Переглядываемся, прицениваемся, думаем. Перед дракой всегда так. Потом, когда начнется, время вообще растянется, размотается канатом, длинное, прочное - не оборвать, только разрубить. А когда поймешь, сколько той драки на самом деле было, смешно как-то становится. Колокол же отбить не успеет, а уже ясно станет, по кому звонил.

Я думал, старший первым не выдержит - а нет, спутнички мои наемные. Двое.

- Мы на такое не договаривались!

- Идите, - говорю. - Девок только уведите.

Странно, что двое, а не все пятеро. А с другой стороны, игроки народ заядлый. А ставку они оценили, не могли не оценить.

Выпустили. Ну конечно. Они тут ни при чем и ни к чему. Сбежали - и ладно. И правда - ладно. Места больше. А место мне понадобится...

Выпустили, придвигаются, и не старший первым слегка так подвигается, выцеливая одного из моих острием шпаги, а другой. Странное с ним что-то. Ни в Аурелии, ни в Толедо таких стоек нет, не учит никто. Такое много северней в обычае. Откуда тут такой? Один черт, стоит хорошо, уверенно. Да и мы хорошо встали: с крыши углового особняка попасть обруганный мной забор мешает, а с противоположных - по своим угодить побоятся. Правда, и нас к забору прижали. Не люблю этого, да и с мечом моим неудобно.

Ну вот и понеслось...

А вот старшего учили в Орлеане. Это мода здешняя, недавняя, на выпад ставку делать... и еще они считают, что островитянина так застать врасплох можно, школа же другая. Зря считают. Уходить ему некуда, а у меня есть целый шаг, и шпагу его я собью как щепку. Наискось через плечо ударил - и дальше. Их много. Их, сволочей, много и больше так легко никто не попадется.

Какой богатый выбор оружия - мечи, шпаги, сабля... одна... была. Хоть нас и меньше, а расклад для них не самый лучший. Трое моих верных товарищей спину хорошо прикрывают, понимают свое дело - а мне бы только этот круг прорвать, и тогда уже по-другому поговорим. А у людей Клода оружие короче, им нужно ко мне вплотную прорываться... а не получается. Потому что вот этого приема они не знают и теперь будут пытаться расковырять меня, на ходу соображая, как. На севере, совсем на севере, его в шутку "железной дверью" называют - потому что взламывать не проще, чем такую дверь мечом вырубать.

Похлебка кипит - только успевай поворачиваться, и кажется, что на спине глаза отросли. Всегда так кажется, должно казаться. Одного срубил, двоих - а за спиной попустело. Одного моего сняли, второго свалили, хорошо еще, из-под ног откатился... еще одного я достал. Пятеро на двоих... на меня и раненого - уже - последнего наемника... кажется, не уйду я отсюда.

Cлишком хорошо обучены. Слишком упрямы. И, раз уж начали, не оглядываются. Потеряли половину - и ни в одном глазу. Это они правильно. Это так и надо. Но мне от того не легче.

Цокот копыт выше по улице. Не отвлекаться, кто бы ни ехал, у этих - приказ маршала, и в драку с ними никто не полезет. Почти никто. Вот смешно, если это посол из гостей...

- Займитесь крышами! - Громкий такой приказ. На аурелианском. С акцентом...

...дальше за спиной только хорошее такое чваканье, которое бывает, когда человека разваливают от плеча до бедра, и, заметим, заживо разваливают, и вот я уже не один - а словно рядом с зеркалом. И мечи у нас с отражением нежданным почти одинаковые. И расстояние друг до друга правильное, ровно такое, чтоб не мешать.

Эти, напротив, даже не попятились. Перестроились за половинку мига - и продолжают. Даже приятно: хороших людей против меня Клод послал, не пожалел.

Но теперь уже им это не поможет. Потому что... потому что меня двое. И эти четверо, умелые, спаянные четверо, все еще стая, все еще бойцы, в полную силу - их могло бы быть и вдвое больше. И втрое. Не важно.

Даже не нужны глаза на затылке, не нужно ловить движение краем глаза. Все известно заранее: как ударит, куда шагнет, где окажется. Это в какой сказке тень человека отделилась от мостовой, на помощь пришла?

Только от тени, наверное, так хорошо не бывает. Тень - это ты. Всего лишь. А это - другой. Не ты минус плоть, а другая плоть, живая. Теплая. Быстрая. Очень быстрая, как я сам. Никогда не думал, что вот так вот - в унисон, воедино, такт в такт, - вообще бывает. Со мной. С другим. И до чего же жаль, до соплей просто, что от четверки уже ничего не осталось... слишком быстро кончились. Так бы дальше и танцевал.

Только не с кем. Остановился танец. Теперь... теперь партнера нужно поблагодарить - и объяснить ему, во что он влип и с кем связался. Если он еще сам не понял.

Обернуться... жалко немножко. Через удар сердца это будет уже не тень, не отражение, не партнер - а человек, с именем, с характером. Смелый человек, и не только. Но это еще не значит, что мы с ним сойдемся вне боя. А хотелось бы...

...мне за этого человека 150 тысяч заплатить собирались.

Потому что напарник мой, тень и отражение, двойник и партнер - собственной персоной господин посол. Собственной ромейской персоной во всей красе черно-золотой. Со всей своей и сейчас неподвижной полированной каменной мордой... замечательной мордой, замечательной персоной, и до чего ж хорош был, никогда бы не подумал. И ведь без него валяться бы мне уже под этим забором.

Не соврал тот моряк. Не соврал. Верней, соврал, да не в ту сторону. Преуменьшил. Не очень хороший боец, а замечательный. Мне вровень. Но теперь - не нужно. Теперь - меня любой заказчик поймет, что черный, что рыжий. Я все-таки не браво из их славных городов, что одного, что другого. Мне это золото для дела нужно - и какой мне в нем прок, если обо мне станут говорить, что я того, кому жизнью обязан, за деньги убил. Такого даже в нашем родном кабаке не съедят. Этот резон... да, примут. А обо всем остальном с ними говорить смысла нет.

- Благодарю, го... - Стрела арбалетная со свистом влетает в землю почти мне под ноги, а спаситель мой, вот же позер безумный, делает полшага влево. От следующей прикрывая. Ну, зараза! - Господин герцог...

- Не стоит благодарности, - цедит сквозь зубы спаситель. - Защита слабых есть первейший долг рыцаря.

И смотрит - он же меня на полголовы ниже! - сверху вниз. Как на клопа какого-то.

Лучше бы мечом рубанул, наверное...

Черт побери... знает? По нему поди прочти. Если знает, то понятно, зачем выручать полез. В своем праве. А если не знает, то колода он подколодная - оскорблять человека, который ответить не может, потому что жизнью обязан. Как есть колода, только дерется хорошо.

Поблизости кто-то падает с крыши. С громким таким стуком.

Всплыла было мысль - удобно, мол, так стоим, свита его далеко, а меч он, как по этикету положено, убрал; всплыла, да там же на поверхности и сгорела со стыда - в пепел. Посмотрел на него, ожидая, что дальше будет, кивнул молча - мол, долг, а как же иначе... не шевельнулся. Обидно, как... да нет такого сравнения. Слов таких не водится на остром моем языке.

И вот тут-то опять пожаловали люди Клода. Бегом, побольше десятка, с факелами, с оружием наголо и в полном не слишком боевом беспорядке - хотя на ходу и перестраиваются. Опять?!

У них на эту ночь других занятий не нашлось?

И что теперь делать?

Добежали, смотрят на меня... чуть только в лицо факелом не тычут. Будто нашли то, чего не искали. И хором так:

- Господин граф?

Нет, Мадонна с младенцем! Двуручным. И Святой Иосиф при мне, сиречь, господин посол.

Если эти не за мной, не по мою душу, а на шум бросились, потому что только у них гость отбыл, как поблизости драка... то кто до них был?! Кто, я спрашиваю?

Только кого бы они ни искали, а насчет меня им что-то приказывали. Потому что за спину заходят сразу же. Ну что за несчастье, я же уже и драться-то не могу, выдохся после недавнего... а передо мной Корво, а дальше его свита - двое конных, два пустых седла. Не прорвусь. И сзади десяток, и справа пяток, а слева забор. Чудесная диспозиция.

- Господа, - говорит посол, и если бы я был речкой, я бы тут же почтительно замерз, дабы состоянием своим соответствовать. Но я не речка. И устал. А на остальных, кажется, действует. - Господа, мой дальний родич, как видите, подвергся разбойному нападению. При обстоятельствах, - он слегка двигает подбородком в сторону убитых, - которые должны вас заинтересовать. А сейчас я просил бы вас со всем возможным почтением проводить господина графа к его и моему общему родственнику и вашему господину - потому что до его дома ближе, чем до моего, а в виду этого происшествия передвигаться ночью одному господину графу не стоит.

И если я правильно понимаю эту неописуемую ромейскую сволочь, то он во-первых, ничего не знал, а во-вторых, искренне уверен, что напали на нас... на меня не люди Клода. Кто-то другой. Кузен меня, конечно, тоже не прочь повидать - но живым. Хотя бы для начала.

Делать нечего - пойду. Как жертва разбойного нападения. Со всем возможным почтением. То есть, при оружии, своими ногами, хоть и в тесном кругу. Идти-то тут... как и прикидывал, минут пять.


Недостатком гостеприимства родича попрекнуть было нельзя. И недостатком вежества. Две комнаты, предоставленные Джеймсу, обладали всеми мыслимыми достоинствами. Кроме окон. Двери выдержали бы встречу с Гогом и Магогом. Стены - таран. Таким образом, гостя не ставили в сложное положение - проявить неблагодарность и покинуть дом, не попрощавшись с хозяином, он попросту не мог. И людей в коридоре было достаточно, чтобы гость счел то обстоятельство, что у него не отобрали оружие - и не пытались даже - несущественным.

Ужин накрыт, горячая вода есть, постель удобная - в этом доме ничего проверять не нужно, все, что есть, работает точно так как надо - а хозяин раньше завтрашнего дня все равно знать о себе не даст. Отдыхай - не хочу.

Меч только перед ужином в порядок привести - и для этого тоже все надлежащие принадлежности имеются. Никого ни о чем просить не пришлось. Только двоих, назначенных в услужение: пойти себе подальше и не мешать. Неизвестно, о чем кузен думает, может, о том, что жертва разбойного нападения будет до самого утра печально обдумывать прегрешения, а, может, и чем-то поважнее занят. Джеймс еще по дороге, по разговорам сопровождавших, понял, что первая компания не имела к Клоду никакого отношения.

Ну, что бы там дражайший родич себе ни думал, а пленные каледонцы в тепле, после сытного ужина и при наличии поблизости мягкой постели делают только одно: спят. Дрыхнут, попросту говоря, как медведи зимой. До тех пор, пока не разбудят... и после того - еще немножко.

Однако, не разбудили. Сам проснулся, роскошь какая... Сколько времени не поймешь, окон нет, но если себе верить - к полудню уже подваливает. Ну и отлично. Сон - такая штука, неизвестно, когда следующий раз поймаешь, а уж прибранного никто не отберет. Что ж у нас все-таки вышло? И что за люди... вот забавно будет, если кузен его искал, потому что узнал, что на него охота объявлена. И, конечно, искал тихо - они же в ссоре...

Уж не он ли мальчишку уволок? Если так, то хорошо. Клод детей не ест, а Эсме, что бы о нем дома ни думали, что бы он сам о себе ни думал, как бы лихо он через пол-Европы ни проехал - все-таки дитя еще. Хоть и толковое. Но привязался же, не выгонишь. Не хочет он домой с кораблями, хочет он господина графа в Орлеан сопровождать. Ну да, у канцлера не забалуешь, а тут же приключения... выгонять, правда, и не хотелось. Редко такие толковые спутники попадаются. Нелюбопытен как полено и исполнителен... как младший Гордон.

Засыпал - был на столе ужин, точнее, что осталось. Проснулся - уже завтрак. Вряд ли кузен на убой откармливает, хотел бы на убой, ночью прирезали бы. А что не проснулся, пока убирали и накрывали - это плохо. Очень.

Это значит - устал. А уставать было не от чего. Не от чего совсем. В Арморику, да там, да обратно... это не работа, не война, не политика даже. Все почти спокойно. Вчерашнее... к концу он вымотался, но час-другой передышки - и можно было бы повторить. Особенно, если с тем же напарником.

Налил себе вина, кивнул поверхности. Вот что это было. Вчерашнее. То, что он собирался сделать. То, чего он уже не сделает. И обида. Хотя, если подумать - ну на что он может обижаться. Смешно.

Смешно, а обидно; и нелепо как-то обидно, неправильно. Непонятно. Сначала хотел этого папского любимчика убить, а потом исстрадался весь, что тебе руку не пожали и вино пить не позвали... дурак дураком.

Пока спал - не только стол накрыли, но и всю одежду унесли, вычистили и вернули обратно. Следовательно, прямо по курсу беседа с кузеном, а кузен пока что на убийство не настроен. По крайней мере, не сразу. Хорошо... потому что, если признаться себе, то попал я крепко. В хороший такой капкан. Медвежий, не меньше. Если даже неведомая собака знает о моих связях со враждебными державами, то уж Клод - тем более. Что он еще знает? А кабы и не все...

Черт... очень может быть, что эти неизвестные сволочи меня спасли. Тем, чьи цвета надели. Оно имеет смысл - я Клода прилюдно оскорбил, он мне, прилюдно же, пообещал голову снести, а потом выяснилось, что я с равеннцами дела вожу - вот он и снес. Никто не удивится. Никто даже без равеннцев не удивится, кузен не то чтобы мстителен, но буквалист страшный... сказал, что убьет, значит, убьет. Вот на этом и попытались сыграть. А ему, по всей видимости, не понравилось.

Дверь открывается без стука. Кто-то незнакомый. Выправка военная.

- Господин герцог зовет вас к себе. - Сказал, как отрапортовал.

Ну что ж, вот сейчас все и узнаем...

Милый человек кузен. И кресла у него в кабинете с секретом. Если неуверенно сидишь, то можно только на самом краешке. Потому что создает кресло такое ощущение, мол, провалишься и что-нибудь себе поломаешь. Или отшибешь. А если на ощущение наплевать и полностью провалиться - удобно, вылезать не хочется.

И если кажется, что развалившегося в кресле гостя он убьет на месте - это только кажется. Проверяли. Убить может, но не за это. За что-нибудь более весомое. А смотрит милый человек... сейчас взлетит и спикирует. Надо сказать, имеет не только возможность, но и право.

- В Каледонии дурак и так под каждым кустом. И за каждым кустом. И на каждом кусте... А если на каждом дереве, то, видимо, страны не останется, - сказал хозяин дома. - Раньше не верил. Теперь верю.

А он, оказывается, еще и мысли читать умеет. При нем, конечно, подуманные - но все равно интересно, что это за магия такая...

- Дикая страна, - вздыхает Джеймс.

- И жители наивные, - соглашается хозяин. - Никакая армия вас в Лионе не ждала. И не только потому, что за это время в Марселе успели убить Габриэля де Рэ. Вас в любом случае подарили бы Его Святейшеству как доказательство доброй воли... живого или в виде головы.

Неудивительно. Совершенно неудивительно. Даже отчасти ожидаемо. Но не так уж я наивен, чтобы однозначно полагаться на Лион и Равенну. Вариантов у меня было куда больше. Один оказался обманкой, ну - другие есть. А вот откуда Клод знает такие подробности... да не про де Рэ, еще вспомнить бы, кто это такой, а про армию? Очень интересно. Ну очень. Скажет сам или спросить?

- Вас, мой наивный кузен, продали в тот самый день, когда с вами договорились. Вы просто вовремя уехали. Тот балкон обвалился на вас не случайно. К тому моменту, когда о существе вашего соглашения узнал я, за вами уже выстроилась очередь.

- А деньги они мне на похороны выплатили? - Что-то здесь не стыкуется, как ни крути. Головоломка, такие как раз в Равенне и южнее очень любят... и балкон был, в день отъезда как раз, и слишком большую бочку меда пообещали, но - заплатили ведь. Если не хотели, зачем было тратиться? И кому продали-то?..

- В Генуе и Венеции многим выгодно, чтобы Альба завязла на севере надолго. Впрочем, скоро я буду знать точно.

Да уж... Кажется, я впутался в такую паутину, которую не распутаю один, хоть всю голову сломай. Выйду отсюда живым, зайду в ту свою квартиру, найду паука - и сапогом его, сапогом... гадину. Хотя нечестно получается, деньги-то я получил. Нам они нужны. А если это совершенно случайно выгодно Генуе и Венеции, так спасибо им. От нас до них слишком далеко, чтобы еще и этого опасаться.

Наверное, я этого паука прямиком из Дун Эйдина в багаже привез. На меня ему плевать, а на Каледонию - нет. Очень правильный паук. Не буду его давить, погорячился.

- Я, как вы понимаете, кузен, человек наивный, дурак подкустовный, так что я себе это не особо представлял. - Первый раз за все годы так разговариваем. То ли как два бретера посреди улицы, то ли как родня. - А вот средства мне были нужны. Неважно, откуда... И черт с ней, с моей головой. Она Его Святейшеству точно не нужна, это не король Ферранте...

- Вы не дурак, кузен... У меня не хватает слов, чтобы описать, что вы такое. Я не знаю, - хозяин дома встает, подходит к подсвечнику, держит ладонь над огнем, - как таких, как вы, земля носит. Это не просто срыв кампании. Если бы у вас получилось, я застрял бы на юге не на два года. Вам не пришло в голову посчитать, во что эта затея обойдется вашей же Каледонии...

Что-то изменилось, пока меня носило в Арморику. Очень многое. И не такое простое, как женитьба посла и дела между новоиспеченными родичами. Марсель не взяли. Даже армия на юг еще не вышла, хотя вот-вот должна выступить. Де Рэ... это кто-то арелатский, кажется, на севере воевал и пару лет назад здорово всех тут переполошил... да, и родич королевы Арелата, следовательно, теперь на юге начнется всерьез. Но Клод тут при чем, командовать должен был де ла Валле! С ума сойти можно... нужно еще хоть что-то узнать.

- Я как-то не представлял, что на папском сынке свет сошелся клином...

Герцог Валуа-Ангулем, до сих пор, казалось, всецело занятый пламенем свечи, обернулся к нему - бешеные глаза, бурые пятна румянца...

- Вы не представляли... Вы должны были представлять! - Кричит... надо же. Кричит. Он. - Вы! Часовщик-недоучка! Если вы лезете руками в механизм, вы должны представлять! Точно! Все последствия! И все последствия последствий!

- Да что случилось-то?!

- Случилось то, что вы не рассказали мне о вашей сделке сразу. Потому что я, кузен, в отличие от вас, тугодум, но все же не идиот. Вы знаете, что случится в вашей Каледонии - с этими деньгами, но без армии и без вас? Война там случится! Через полгода! Север против юга, католики против всех остальных! Альба просто не сможет не вмешаться - и нарушит договор. А то, что убийство было совершено вашими руками, свяжет мои - по самую глотку! Это если не считать того, что ни денег, ни людей, ни времени все равно не будет. Потому что на папском сыне свет клином не сошелся даже для Его Святейшества... Механизм уже запущен. Деньги, войска, корабли - это же месяцами собиралось и не может рассосаться само по себе. Не могли додуматься? Не могли пойти на шаг дальше и сообразить, что убить Корво - мало? Нужно было застопорить флот. Я узнаю обо всем этом на месяц позже, чем нужно - и все потому, что мой родич так озабочен потерей девичьей невинности, что решил покончить с собой обо что попало! И не говорите мне, что это не так...

Я его знаю без малого десяток лет. Я его видел под Арлем, я его видел после аудиенций у покойного Людовика, я его видел... всяким. И после всякого. Видел, слышал - а вот такого, чтобы так орал, так громко и с таким лицом... и не обычное это его клекотание, когда стекла дрожат, а все равно не крик, а от души так, как я на своих пограничничков в худшие дни. Клод. Многое в мире перевернулось...

И почти все, что он мне тут в лицо орет - сущая правда. Кроме последнего... и кроме того, что насчет флота и Папы я и сейчас готов больше верить тем двоим. Есть основания. Папе безразлично, чей Марсель. А вот военная карьера любимого чада ему небезразлична, вот так все просто, у понтифика золота навалом, павлины не клюют, он себе может позволить купить чаду маленькую победоносную войну.

- Ничего там без меня особенного не случится. Гордоны есть. - Надо же что-то говорить, почему бы и не правду...

- Дурак... - бессильно говорит Клод. - Гордоны есть. А с этими деньгами они еще и держаться будут крепко какое-то время... Кровников своих истребят, Форбсов и прочих, север подомнут под себя целиком и превратят в крепость. Займут сильную позицию. Гордоны. Католики. Горцы. Что будет? Я - вам, схизматику из нижнего Лотиана, должен эти вещи объяснять?.. Не нужно. Не притворяйтесь. Ничего вы не забыли. Просто так было проще.

- А что там через месяц, если не через две недели будет, вы, кузен, себе представляете?

- Сначала тишина, потом равновесие. Мелкая бестолковая война против любого, кто наберет силу. И все будут опасаться нажить слишком опасных врагов. Альба будет прикупать свое. Понемногу, по кусочку - куда им торопиться. - Герцог Ангулемский опускается в кресло, моргает, и как не было ничего, ни крика, ни ладони над свечкой. Брезгливое раздражение. Глупости. Потерянное время. - Потом мы этот баланс снесем.

Вот и вернулись к тому, с чего начали в апреле. Как и не было нескольких месяцев... да и что там, если Клод за столько лет не понял, что у нас с ним мерки разные, и то, что он готов стряхнуть, как крошки со стола - мелкая, мол, война, - меня не устраивает. Совсем. Отправлялся бы он под Марсель, ему привычно тысячами считать. А если нас так считать да смахивать, камешки быстро кончатся. Слишком быстро.

А представлять себе, что и как он снесет, и вовсе не хочется. Зато домой хочется, да поскорее.

- Вы не учитесь, кузен. Вы пытались предотвратить лихорадку, ампутировав пациенту голову. И попутно едва не погубили много других вещей. Впрочем, о них вы заботиться не обязаны. Но начать думать вам придется. Если вы не хотите увидеть столь поэтично вами описанный горящий торфяник у себя дома по своей вине.

И что это он хочет ска... так. Погоди-ка. И когда же это он про торфяник услышал - тогда, на юге, и от меня, или вчера и от Эсме?..

- Молодой Гордон у вас?

- Хотите, чтобы этот юный герой остался цел - проследите, чтобы он больше не появлялся в Аурелии.

- Если вы с ним хоть что-нибудь...

- То что? - спрашивает Клод.

Напрасно спрашивает, ой, напрасно.

- Знаете ли, Ваша Светлость, я очень люблю свою родину. Аж в Равенне, видите, известно, как сильно и страстно. И из Равенны, наверное, кажется, что я что угодно сделаю и на что угодно глаза закрою. Потому что как же без меня наши родные просторы. Это из Равенны, господин герцог.

- Вы закроете глаза, господин граф. На все, на что нужно. Вы возьмете своего Гордона, поедете во дворец и присягнете королеве Марии. После этого вы отправитесь домой. Делайте что хотите, поддерживайте Мерея, ссорьтесь с ним, но эти два года Мария должна оставаться королевой. Если вы хотите умереть, это тоже просто устроить.

Значит, еще и это... Значит, они ошиблись со сроками. Не прожила Мария-регентша этот месяц, поторопилась.

- Как прикажете, господин герцог.

- Я не могу вам приказывать, кузен. Вы служите не мне.

- Не привык еще, простите. Я покину пределы Аурелии так быстро, как смогу. Не думаю, что это займет больше трех недель, если только еще какая-нибудь не ваша свита не решит помешать.

- Я постараюсь за этим проследить... но на вашем месте я озаботился бы тем, чтобы ваши сопровождающие не бросали вас в самый неподходящий момент. Я думаю, что новости о состоянии... здоровья моей родственницы уже дошли до Лондинума, а это упрямые люди. Ваш Сцевола цел и невредим. Несмотря на все его попытки добиться обратного. Я вам сочувствую.

- По какому из поводов?

- Трех недель.

- Простите, кузен?..

- Да, и еще море. Вам придется их провести в этом обществе.

Ай да юный Гордон! Это он, получается, за сутки успел для Клода стать не просто мелкой сошкой, добычей, которую нужно поймать, разделать и приготовить должным образом, не питая к ней ничего, кроме кулинарного интереса - а прямо-таки воплощением... чего-то. Упрямства, видимо. Бессмысленного. Глупо, конечно, но примечательно. Далеко пойдет юноша.

- Я бы и больше провел с удовольствием, не поймите меня превратно. - Да и уже больше месяца провел...

- Что ж, тогда поздравляю.

- Благодарю. И можете не беспокоиться за столь ценного для всех посла. Я, может быть, и дурак, но...

Человек за столом раздраженно дергает уголком рта. Пустая трата времени, говорит он, если бы я беспокоился, все кончилось бы иначе.

- Боюсь, что этот долг вы вряд ли сможете вернуть.

Два долга. Два. И оба уж как-нибудь да верну. Хоть ему и на юг, а мне на север - а все равно ухитрюсь. Хоть чудом, хоть еще как-то... но это уже не клодово дело. Его там не было.

- Позвольте вопрос, кузен?

- Да?

- Для вас-то он что значит?

- Теперь уже, скорее всего, ничего. Но это не имеет значения.

Странно как-то. И ответ странный, и все вокруг этой темы - чудно. Куда-то я встрял, а куда - не понимаю, в упор не вижу...

- Я этому... родственнику, в общем, полную благодарность еще выразить не успел. Могу и выразить при личном визите. С объяснением обстоятельств.

- Кузен, вы сделаете именно то, что было перечислено. Заберете молодого человека, принесете присягу, покинете страну. Я надеюсь, что вы меня поняли.

- Как пожелаете. - Нет уж, навязываться я не буду. Наше дело предложить... - Благодарю вас, кузен.

- Благодарите Бога за то, что от мертвого от вас существенно больше вреда. И за то, - усмехается хозяин дома, - что на вашем месте я бы делал примерно то же самое. Только лучше.


Чем отличается счастливый Гордон от обычного? Ничем. Только глаза у него подозрительно блестят. Торжествующе так. И ведь знаю я, знаю, что он мне скажет, как только мы отъедем на сто шагов от дома герцога Ангулемского. Улица вокруг бурлит - середина дня, каждой твари по паре, от расписных карет, что ползут в сторону дворца до разносчиков, должно быть шумно, а нас словно колпаком каменным накрыло. И отчеркнуло ото всей суматохи. Как это у мальчишки получается?

- Господин граф... я ему ничего не сказал. - Так и есть. Угадал, слово в слово. И тон угадал. Начинаю понимать Клода...

- Эсме, если бы вы понимали, что говорите, вы бы меня оскорбили. Вы не могли ничего никому сказать, потому что я очень постарался, не упоминать ни о каких своих планах в вашем присутствии.

Соображает. Молча. Хлопает глазами - не обиженно, нет. С полным пониманием. Разумеется, так и нужно было. Кто ничего не знает, тот ничего не выдаст. Вот только чем он Клоду тогда голову морочил?

- Так что вы такого не сказали?

- Ничего. Ни про Арморику, ни про то, что вам велели передать.

- А вас спрашивали?

- Да... - Юноша слегка морщит нос. Что-то мне эта гримаса напоминает... кого-то. - Меня спрашивали обо всем.

- И вы ничего ни о чем не сказали... но, кажется, второй раз изложили господину герцогу мою теорию. Очень своевременно.

- Он хотел меня убедить... помочь ему в розысках. Спросил, понимаю ли я, что будет у нас дома, если вы не найдетесь... Он не сказал, в чем именно дело. Но я отчасти догадался. И сказал, что если вы найдетесь, то будет... Я сразу понял, что вообще говорить не следовало, и замолчал.

- О чем вы догадались, Эсме, и что вы сказали? Излагайте... уж.

Четыре загадки в голове одновременно - и все жужжат. Кто за мной охотился? Ну не королевская же тайная служба. Она, как раз, если я правильно Клода понял, ничего не знает, совсем. Зачем меня выдали - и кому? Почему Клод меня отпустил? Я не предупредил его об опасности. Я подставил его под удар и едва не убил важного союзника. И, пожалуйста - на свободе, живой и целый. И какого рожна он на меня кричал?

- Я знаю, что так отправляют на корабле, господин граф, - потупилось упрямое дитя. - Вы посылали господину графу Хантли деньги. Больше, чем получили от Ее Величества Жанны. А господин герцог Ангулемский не хочет, чтобы окончательно победила партия Ее Величества королевы-регентши Марии.

- Да? Почему же?

- Так дома говорят, - Эсме пожал плечами. - От него тогда никто не будет зависеть.

- Эсме, - морщится Джеймс, - никогда не полагайтесь на то, что говорят. Даже на правду.

- Я знаю, что нужно думать самому. Но у господина герцога всегда находятся причины нам не помогать, но вмешиваться.

- Эсме, как вы думаете, зачем меня искали? И что произошло после того, как меня нашли?

- Не знаю, господин граф. Со мной... беседовали до середины ночи, но ни о чем не рассказали.

- Где мы сейчас с вами находимся?

- В Орлеане.

Есть у семейства Гордонов недостатки.

- Поднимите голову, что вы видите над собой? Видели ли вы это вчера вечером?

Честно поднял, посмотрел, прищурился. Покачал головой.

- Помогать, Эсме, можно по-разному.

- Если я только помешал, прошу меня простить. Меня не учили многому из того, что здесь в обычае.

- Здесь это тоже не в обычае. Так что вы там наговорили?

- Господин герцог Ангулемский мне угрожал. И был очень настойчив. Я не мог предположить, что он хочет помочь, а не убить. И я ему попытался объяснить, что у нас будет. Торфяники эти помянул... только потом вспомнил, где про них услышал, - на последней фразе в голосе звучит вполне различимое смущение.

Непростительная совершенно для Гордона вещь - не помнить, кто что сказал. Когда тебе шестнадцать, ты один в чужой стране и тебя пытается разобрать на части второй человек в этой стране... при том, что от его взгляда и люди много постарше лужей растекаются.

- И что еще?

- И все. Господин герцог очень рассердился и напомнил мне о том, что мне не подобает поучать его. Я перестал.

Разговаривать, вероятно, он тоже перестал. Чудеса. И ему ведь позволили замолчать. Потому что поняли - мальчик будет следовать приказаниям, сколько сможет.

Я теперь понимаю, почему ни один курьер до столицы не добрался. Их допрашивать бесполезно. Отобрать письма можно, но все остальное... то, что начнет говорить, останется только добить, а верить сказанному все равно будет нельзя. Знали канцлер с королевой, кого отправлять.

Ну что ж. Мне остается только действительно благодарить Бога. За тех десятерых, спасибо им огромное. Очень вовремя они там оказались. И к месту. Я дурак, я дважды и трижды дурак, но теперь у меня развязаны руки. И я, кажется, знаю, что я стану этими руками делать - потому что здесь же, прямо под носом есть простой способ даже не выиграть нашу войну, а сделать так, чтобы эти два года ее не было вовсе. Если у меня получится - а у меня получится. Должно получиться.


2.


Молодые замужние дамы быстро обзаводятся некоторыми весьма приятными в семейной жизни привычками. Например, лично встречать любимого супруга, когда он - поздно ночью -возвращается из гостей. Впрочем, по меркам супруга - где-то в середине дня, а достойные жены следуют образу жизни своих мужей.

Да и ложиться спать в одиночестве совершенно не хочется. Вдруг еще решит не будить...

Герцогиня Беневентская созерцала возвращение супруга и его свиты с лестницы. И одолевали ее совершенно неподобающие даме, являющей из себя само совершенство, желания. Например, что-нибудь этакое сказать или что-то бросить. Не в возлюбленного супруга, хотя... можно и в него. Поскольку благоверный был очень, по замечательные свои уши, счастлив - а причину счастья можно было обнаружить на клинке, а также на воротнике и заткнутых за пояс перчатках. На остальном - не с лестницы. Кровь на черном плохо различима.

По лицам де Кореллы, марсельского полковника и еще двоих сопровождавших тоже можно было понять, что это за причина. Драка. Хорошая такая драка... и сколько же было противников? Трое? Больше? Крови многовато...

Не то чтоб Шарлотта возражала против того, что ее муж будет обладать обычными мужскими привычками: воевать, драться... Нет. Мужское дело. Но в Орлеане? Но средь ночи? Но в одиночку - поскольку свита зла и вовсе не изгваздана?.. Это какое-то бретерство худшего пошиба. И это герцог... и это ее муж. Безобразие!

И доволен как кот, забравшийся в королевский зверинец и загрызший там... страуса, не меньше.

Нет... кто-то в этом доме все же вынужден блюсти достоинство, и в этот вечер, как, видимо, и всегда, это придется делать госпоже герцогине. Супруга должным и радостным, радостным еще раз образом приветствуем и милостиво отпускаем приводить себя в порядок. Свиту - быстро и тихо опрашиваем, да тут никаких особых приемов и не нужно, простого "что случилось?" достаточно. Зато весь опыт придворной жизни срочно требуется, чтобы совершенно плебейским образом не заорать "кого?" там же и тогда же. И на то, чтобы не спустить всю эту бесполезную ораву с лестницы. За разгильдяйство и небрежение долгом.

Заведение, о котором благовоспитанным дамам и знать не полагается, они хотя бы вместе жгли.

Тогда дражайший супруг явился без всяких улик на одежде, только насквозь пропахший дымом. На вопрос "почему бы это?" объяснил, что на улице устроили костры в честь праздника, вот он со свитой и решил постоять у такого костра. Сказано было так спокойно, наскоро и невинно, что Шарлотта даже поверила. Не прошло и суток, как весь Орлеан узнал, что это был за костер, а дурой госпожа герцогиня никогда не была. Припертый к стенке де Корелла подтвердил ее догадки. Тогда Шарлотта ничего не сказала. Но запомнила.

Сейчас... нет уж, сейчас возлюбленному супругу придется ответить на несколько вопросов.

Господин герцог, свежий как нарцисс полевой и все еще неприлично счастливый, входит в спальню, смотрит на дарованную ему Богом половину и говорит:

- Кажется, я должен кое-что объяснить.

Половина эти игры видела и сама в них играла, сколько себя помнит. Отдавать инициативу она совершенно не склонна.

- Возлюбленный супруг мой, у меня есть всего один вопрос: какого черта? - Хорошо воспитанные молодые дамы всегда используют только уместные выражения. Ничего более приличествующего ситуации, чем брань, Шарлотта Корво придумать не может.

Супруг склоняет голову к плечу и задумывается. По подозрениям Шарлотты - над вопросом. Сейчас, кажется, начнет уточнять, какого черта что именно? Приготовить на завтрак, поставить в стойло, ошкурить и набить опилками, похоронить в саду? Или какого черта - лысого, зеленого, синего, мелкого, рогатого?

Каледонского. Спасать надо было, думает про себя Шарлотта. Громко думает. Почти подсказывает.

- Что именно вас так обеспокоило? - наконец спрашивает муж.

- Ну как вам сказать... Может быть то, что Ваша Светлость по ночам ворует сыр из всех мышеловок города Орлеана? Может быть то, что Ваша Светлость впала в детство и забыла, зачем при ее особе находятся телохранители... а это тело, между прочим, по закону частично принадлежит мне? Может быть то, что Ваша Светлость наскучив поджогом веселых заведений, вздумала спасти одного из самых опасных своих врагов от моря и до нынешней границы Арелата?

На последнем вопросе супруг кривит губы. Все предыдущее его забавляло и, кажется, весьма льстило.

- Вы настолько меня недооцениваете?

- Нет. Это вы настолько себе не представляете, с чем играли. Чтобы не быть голословной... вы же не поручите человеку, нанятому старшим Орсини, совсем старшим, готовить вашу еду?

- Я представляю себе, с чем играл. А после сегодняшней встречи я представляю себе это намного лучше. Возлюбленная супруга моя, поверьте - я знал, что делал. Но я буду вам признателен, если вы расскажете мне, как смотрите на это дело...

- Я отвечу на ваш вопрос, если потом вы скажете мне - зачем.

Чезаре думает, потом кивает.

- Я расскажу и объясню. Это то, что вам следует знать. Но сначала вы расскажете, чем уж так ужасен, на ваш взгляд, мой, ваш и Его Светлости герцога Ангулемского родич. И чем он так опасен для меня, - странная усмешка, такую Шарлотта еще не видела.

- Представьте себе, что у вас нет ничего. Ни людей, которым вы можете доверить свою спину, ни мало-мальски надежных союзников, ни даже слуг, про которых можно сказать, что они сегодня не были перекуплены. Нет денег. Нет уверенности, что хоть кто-нибудь вокруг будет соблюдать хотя бы собственный интерес. Представьте себе, что при этом вы заводите личных врагов быстрее, чем пожар идет по сухой траве. Представьте, что вы играете за дело, которое считали мертвым еще до вашего рождения. Представьте себе, что вы живы и что благодаря вам это мертвое дело ходит, дышит и всем вокруг жить не дает. Подумайте, что для этого нужно.

Супруг изумленно встряхивает головой, потом проходит и садится в кресло. Тянется к кувшину с вином, встает, так и не плеснув в бокал, подходит к окну и долго смотрит в ночную темноту. Кажется, это настоящая семейная ссора, не без интереса думает Шарлотта.

Разворачивается господин герцог очень нескоро.

- Госпожа герцогиня... - очень холодно, куда холоднее, чем в первый день знакомства, говорит муж. - Я должен отметить, что вы весьма дурно отозвались о моей свите. Все это мне поведали давным-давно. И обо мне - поскольку из докладов синьора Герарди я вполне был способен сделать выводы, сходные с вашими. Было это еще в апреле, если мне не изменяет память, - еще раз усмехается Чезаре. - Тем не менее, я признателен вам за этот рассказ.

- Господин герцог, сделать выводы и почувствовать - это разные вещи. Джеймса Хейлза опасается моя родня. Со стороны отца.

- Вы хотели бы, чтобы я смотрел, как он сражается с пятью противниками?

Боже мой... думает госпожа герцогиня. Боже мой.

- Правдивый ответ - да, хотела бы. И еще больше хотела бы, чтобы этих пятерых послали вы.

- Шарлотта, - вдруг оттаивает супруг, - простите меня, я забыл, что вы - прекраснейшая и умнейшая из женщин. И с самого начала неправильно повел разговор. Поверьте, что бы ни представлял из себя этот господин, вам больше не придется за меня беспокоиться. Есть вещи, которых такой человек, вернее, именно такой человек, не может себе позволить. И одна из них - открыто или тайно поднять руку на спасителя. По крайней мере, пока о деле помнят.

Если он скажет, что спасал Хейлза из-за этого, я обижусь, фыркает про себя госпожа герцогиня. Но супруг ничего подобного не говорит. Он прав, думает Шарлотта, а я... я испугалась. Вот что это такое - испугаться по-настоящему. Оказывается, от этого начинаешь думать о худшем, а не о вероятном. А нужно было обрадоваться. Да, теперь господин адмирал связан по рукам и ногам, ну как же я не сообразила...

- Простите, милорд. Вы совершенно правы, а я всего лишь испуганная женщина, не очень понимающая, что происходит. И я хотела бы получить обещанные объяснения!

Возлюбленный супруг, вполне успокоившийся возлюбленный супруг наливает себе вина, откидывается на спинку кресла...

- Вам это и правда необходимо знать. Дело в том, что слухи о моей невозмутимости сильно преувеличены. Безделье, ожидание, мелкие ежедневные помехи, глупость, необходимость соблюдать все формальности этикета, когда над нами горит крыша, сказываются на мне не меньше, чем на прочих людях из плоти и крови. Возможно, даже больше, потому что, к счастью своему, не будучи урожденным аурелианцем, я ко многим из этих вещей не привык. Я устаю. Когда я устаю, я начинаю делать ошибки. Или совершать поступки не ошибочные сами по себе, но невежливые по отношению к моей свите. Один из таких инцидентов имел место в королевской приемной.

Невежливые по отношению к кому?.. Раз, два, три, глаза ясные, улыбка теплая, голова работает, в обморок падать будем потом... К свите? Вернее, конечно, и к свите тоже. Но как нужно рассуждать, чтобы в первую очередь подумать именно об этом? И ведь сейчас было то же самое. Он решил, что виноват передо мной. Виноват тем, что пренебрег моими чувствами. Напугал.

- А чтобы как следует отдохнуть, мне нужно... - спокойно продолжал супруг...

- Убить кого-нибудь? - ну это как раз знакомо, просто и привычно. Та самая родня со стороны отца, даже не через одного, а практически поголовно.

- Я предпочитаю не доводить дело до подобного, - качает головой супруг. - Учтите, что этим кем-то может оказаться кто угодно. Совершенно кто угодно, - раздельно повторяет он. Шарлотта верит сразу. - И меня это не всегда устраивает. Потом.

- А что же?

- Мне нужны настоящий противник или настоящая опасность. Лучше вместе, тогда совсем хорошо и хватает надолго.

Замкнутый круг, думает Шарлотта. Чтобы не причинить ненароком вред кому-то из ближних, он иногда должен пугать до полусмерти этих же ближних. Бедный милейший капитан де Корелла. Бедные мы все... но я как-нибудь привыкну. Постараюсь.

- Благодарю вас, милорд, - герцогиня подходит к данному Господом супругу, кладет ему руку на плечо. - Я действительно очень признательна за то, что вы мне все объяснили.

Больше, подробнее говорить не нужно. Он поймет.


- Я, - говорит Кит, - от смеха чуть с крыши не упал.

Мог бы и упасть, если бы смеялся вслух. Верней, упасть со стрелой в неподходящем месте, на память от марсельского гения-поджигателя. Но упали другие, те, кто, в отличие от Кита, не поверил глазам своим. Человек из свиты Корво не то чтобы бегал по стенкам... но был очень близок к тому. Чтобы оказаться на уровне крыш, ему хватило сучков на дереве, крюков, на которых подвешены ставни и выступов в кирпичной кладке. Стрелял он так же быстро, как говорил и бегал. И не промахивался.

- Да... господин Хейлз - это смех один, - кивает сэр Николас. - Вы себе не представляете как трудно в этом городе найти людей, которые и в самом деле прилично владеют оружием, готовы работать группой и не удерут с вашими деньгами... а у меня их теперь на дюжину меньше. Что случилось на этот раз? Надеюсь, они не пытались его соблазнить и покинуть?

Последняя часть фразы относилась к тому дифирамбу, который Кит пропел статям и наглости каледонского адмирала, после того как встретился с ним на Рыночной.

Кит тогда глазам своим не поверил - точнее, поверил, но не сразу. Это вам не судомойка... это роскошнейшая молодая торговка из заречного предместья. Блондинка с такими прелестями, что непонятно, как ее прямо с улицы какой-нибудь зажиточный вдовец не потащил в ближайшую церковь.

Своим восторгом он сразу же по возвращении в посольство поделился с Никки - и немедленно пожалел об этом. Потому что любезнейший сэр Николас, горячая голова, подпрыгнул, завис над полом и полетел запускать уже давно спланированную операцию. Даже ничего слушать не стал, как обычно в таком состоянии.

- Ну... - улыбается сэр Кристофер, - я бы сказал, что их соблазнили и покинули в самый пикантный момент. Эти двое только-только распробовали добычу... и тут добыча кончилась.

- Эти двое? Но с Хейлзом было пятеро.

- Эти не в счет. Двое сбежали сразу, троих вывели из игры потом. Один, кажется, остался жив. На этом, кстати, ваши умеющие обращаться с оружием люди потеряли пятерых. Впрочем, дальше у них бы, пожалуй, все получилось. Но тут как раз подоспела подмога - а я чуть не свалился с крыши.

- Сэр Кристофер... - секретарь посольства смотрит очень печальными светлыми глазами. Сознает, что над ним беспардонно издеваются.

- Видите ли, после того как мы с вами расстались вчера днем, я нашел Уайтни. И весьма подробно рассказал ему о вашей маленькой затее. Поставил, так сказать, в известность. Идти за ним самому мне было несколько затруднительно, а свои контакты на улицах я большей частью оборвал. Однако за почтой молодого человека я все же проследил. - Удобное лицо у сэра Николаса, трудно читать, дипломатическое лицо. Но вот веки выдают, да - если знать, куда смотреть. - Одна из записок ушла в известный нам обоим особняк. Так вот, когда господин Хейлз остался, наконец, в одиночестве и стал доступен авансам, на сцену вломился... господин герцог Беневентский, со свитой. И принял участие в деле. Если быть совсем точным - он его, собственно, на пару с Хейлзом и закрыл, собственноручно. Свита только ваших арбалетчиков сняла. Как я и предполагал, Его Светлость очень хороший мечник. И они с Хейлзом не первый раз дерутся на пару. Такой дуэт - любо-дорого поглядеть. И сами знаете, сколько времени требуется для того, чтобы как следует спеться. Этого ни в какую пьесу не вставишь - на выручку убийце галопом приносится... жертва - и выясняется, что они - лучшие друзья. Или даже разлученные в детстве братья. Такого публика не съест. Даже в доках.

- Какого черта?! - после долгой паузы спрашивает Трогмортон.

- Какого черта что именно, сэр Николас?

- Какого черта вы поставили в известность об операции человека, подозреваемого в измене?.. - Да, сэр Николас принял новости плохо. Он же прекрасно знает ответ.

- Подозрения в таких случаях - неудобная вещь. Их начальству не предъявишь. Я предпочитал быть уверенным. И я по-прежнему считаю, что вы приняли неправильное решение. Мне не нравится расклад в Каледонии, он слишком пахнет религиозной войной. Что бы Хейлз о себе ни думал, нужен он в первую очередь нам.

- Мне не нравится, что именно вы явили собой наиярчайший пример того, на что я жаловался герцогу Ангулемскому. К моей бесконечной досаде, этим случаем я с ним поделиться не смогу. В слишком неловкое положение попаду, - обычно любезнейший и приятнейший Никки так не говорит. Обычно он оставляет сарказм для отсутствующих в кабинете персон. - Впрочем, пустое... Чего еще я мог ждать? - Вопрос, несомненно, риторический.

- Вас же предупреждали, - говорит Кит. - Я это знаю точно. Двое - по собственной инициативе, одного попросил я. Я не хотел ставить вас... в неловкое положение. А поделиться этим случаем вы и правда не сможете. Поскольку, дошинковав ваших людей, наши убийца с жертвой тихо поговорили - и господин Хейлз отправился как раз в особняк своего старшего родича, вместе с остатками набежавшей подмоги.

- Давайте оставим в покое мои совершенно непростительные промахи, - слегка морщится Никки. - Вы сказали, что эти двое не первый раз дерутся на пару. Вы следили за Корво, я следил за Хейлзом вплоть до его отбытия из Орлеана. - "Я" и "вы". А "мы" здесь больше звучать не будет. - Насколько мне известно, они встречались только один раз, да и то на людях, на королевском приеме. Я не ставлю под сомнение вашу оценку ситуации, но мне хотелось бы понять, как и когда подобное могло случиться.

- Я не знаю. Я тоже себе совершенно не представлял... такой возможности развития событий. И тоже ломаю голову. Но это просто нужно было видеть. Либо на моих глазах произошло Господне чудо, либо эти двое успели притереться друг к другу.

Вот в этом сомнений нет. Не так хорошо сыграны как Корво и де Корелла, была там заминка в первый момент, на одно дыхание, не больше - но дальше они друг на друга даже не смотрели.

- Итак, господин Хейлз ухитрился обыграть людей короля Тидрека на порядочную сумму... видимо, с полного согласия обоих своих родичей, - подводит итог секретарь посольства. - Я уже почти жалею, что равеннцы пришли с этим наймом не ко мне...

- Да, меня посещала эта мысль... особенно, когда я осознал, что мы сыграли в этом спектакле роль очень убедительной декорации, - кивнул Кит. - Нас обошли на повороте. Право не знаю, о чем мне будет более неприятно докладывать, об этой истории или о деле Уайтни.

- Я попросил бы вас не докладывать об Уайтни.

- Он мог действовать и по приказу... вы не допускаете?

- Допускаю. И это нужно будет выяснить в ближайшее время... но до того, если вас не затруднит, повремените с любыми докладами. И насчет той проверки, которую вы устроили в истории с Хейлзом - тоже.

- Меня это, как вы понимаете, не затруднит... - Сэр Николас, при всей своей горячности, никогда не предпринял бы столь резких действий, если бы не получил на то санкции... или прямого приказа. Поставив его операцию под удар, Кит позволил себе разойтись в вопросах политики не только с коллегой, а как минимум с частью Тайного Совета. Каковой мало склонен такие вещи терпеть. - Но, честно говоря, я не ждал возражений с вашей стороны.

- Мне нужно хотя бы несколько дней. Посмотреть, что они все теперь будут делать. Все, от Уайтни до маршала. Понимаете ли, сэр Кристофер... - Трогмортон надолго задумывается, глядя на перегородку. - Так же как вы своими глазами видели этот чертов дуэт, я видел господина герцога... и пятна на нем.

- Да... я понимаю, о чем вы. Я мог ошибиться, вы могли ошибиться, в деле может присутствовать третий, еще неизвестный нам фактор. И четвертый. И пятый. И чудеса тоже случаются. Вы правы. Я буду ждать столько, сколько вы скажете. Мне это не повредит - мокрому дождь не страшен. А с бумажной точки зрения провала вообще не было: в дело вмешался Его Светлость герцог Беневентский - приоритетный объект охраны, мы не могли рисковать его жизнью.

- Провала, - кивает Никки, - определенно не было. Поскольку не было операции. На господина Хейлза напали равеннцы, цинично переодетые людьми маршала. Поскольку мы бдительно следим и за ним, и за господином Корво - нам удалось обнаружить новые доселе неизвестные обстоятельства, которые необходимо всесторонне обсудить. На высочайшем уровне. Верно, сэр Кристофер?

- Верно. И посягать на жизнь господина Хейлза в этой связи - чрезвычайно неразумный шаг, поскольку его смерть в этих новых обстоятельствах может спровоцировать очень неприятный дипломатический скандал.

- Именно. Вы же всемерно способствовали тому, чтобы скандал не состоялся и именно ваш своевременный рассказ спас ситуацию, поскольку я уже готов был выполнить полученные мной распоряжения, - так же четко, как и предыдущие фразы, произносит Трогмортон. - Если же вы пожелаете представить в Лондинум какую-то другую версию событий, я буду вынужден доложить, что вы несколько пострадали... упав с крыши, и нуждаетесь в отдыхе.

- Падение с крыши - вообще неприятная вещь, - соглашается Кит. - Самые опасные повреждения не всегда проявляются сразу. Сегодня казался почти здоровым, а назавтра уже только хоронить.

- Хоронить - это лишнее, но после падения случается, что в глазах двоится, а предметы начинают путаться, - улыбается Никки. - Бред - такая неприятная вещь... мне как-то примерещилось, что мой собственный камзол норовит от меня уползти, а за ним и одеяло с подушкой. Замерзнуть успел, знаете ли, пока не понял, что это всего лишь бред...

- Я думаю, что все случилось раньше, - фыркает Кит, - и иначе. Я просто дымом надышался.

- Вы хотите сказать, что в подвалах "Соколенка" не только приносили жертвы, но и хранили запасы опиума?

- Судя по результатам... может быть. Кстати, спасибо за идею.

- Благодарить... - секретарь посольства запускает ладонь в волосы. - должен я. Мне кажется, что наша официальная версия не так уж сильно расходится с истинным положением дел. И... сэр Кристофер, знаете что? Меня предупреждали, разумеется. О том, что вы - исключительная, простите, сволочь. Подлая, неблагодарная и так далее. Теперь я вполне согласен с этой оценкой. - Пауза. Длинная, трагическая. Хорошо выдержанная, с привкусом можжевельника. - И очень надеюсь на то, что наше сотрудничество кончится еще нескоро. Как бы ни обернулись наши дела.

"Дожили, - вздыхает про себя Кит. - сэр Кристофер Маллин с людьми ссориться разучился. Лучше бы я и вправду с крыши упал. После такого - только на свалку..."


Это уже все было, кажется герцогу Ангулемскому, который подъезжает в карете к особняку, новой собственности господина папского посланника. Другие декорации, но та же мистерия. В прошлый раз я не рассчитывал на то, что все так обернется. Мне показалось, что это шанс смягчить возможные последствия. Не для меня, для остальных.

В этот раз я точно знаю, что будет. И как. Есть ошибки и промахи, которые совершенно непростительны. И если теряешь что-то по своей вине, то и жаловаться не на кого, кроме себя. То, что было, я потерял сам. Сейчас потеряю, думает герцог Ангулемский, поднимаясь по знакомой наизусть широкой лестнице. Но если бы я промолчал или солгал, я потерял бы еще больше. Какой мерой меришь...

Его рады видеть - в очередной раз. Скорее всего, в последний.

- Господин герцог, соблаговолите выслушать меня, - обрывает приветствие маршал. Слова, которые произносит Корво, уже ни к чему. Лишние.

Молодой человек понимает - что-то произошло. Молодой человек не пытается закончить фразу: вежливость и этикет - разные вещи. Молодой человек отпускает свиту и провожает гостя наверх сам. В маленькой комнате перед кабинетом, как обычно - никого. Сейчас никого. Впрочем, пусть слушает, вреда не будет.

Хозяин дома наливает гостю вина - тоже как обычно, смешно - не пытается ничего спросить. Его просили выслушать, он слушает.

- Я обещал вам рассказать все, что я узнаю о том случае. Честно говоря, я тогда не подозревал, что мои источники будут столь разнообразными. Но - тем не менее. Началось все в конце мая, когда к моему дальнему родственнику Джеймсу Хейлзу явились двое представителей короля Тидрека и предложили ему убить вас в обмен на 150 тысяч золотом и 10 тысяч солдат. Естественно, он согласился и затребовал половину суммы вперед. О встрече я знал. О существе дела - нет.

- Многим ли об этом известно? - спрашивает хозяин.

- Я могу поручиться, что об этом пока неизвестно Его Величеству. В настоящий момент об этом точно знают в Лионе. Об этом также осведомлена достаточно небольшая группа орлеанских негоциантов, с которыми равеннцы поделились информацией. Знают господин Трогмортон и альбийский Тайный Совет, поскольку джентльмен, которого вы так удачно встретили в "Соколенке", по случаю взял господ негоциантов за горло. Знаю я - мне об этом поведал и господин Трогмортон, и те самые негоцианты, не все добровольно. К настоящему времени знает граф Хантли, канцлер Каледонии - ему написал мой родич. Теперь знаете вы.

- Досадно, - слегка вздыхает Корво. - Мне придется сообщить об этом госпоже герцогине...

- Могу вас утешить, раздосадованы были не только вы. Вчера ночью Хейлз ждал на улице вас.

Молодой человек встряхивает головой, улыбается - той своей улыбкой, где кажется, что из тихого омута сиганул легион чертей сразу. Смотрит в бокал, слегка встряхивает его, заставляя вино подниматься по стенкам.

- Да, весь его вид прямо-таки взывал ко мне...

- Появись вы там несколько раньше, взывал бы не только вид. Я знал, что он в городе. Мои люди упустили его вчера на заставе. Потом еще раз - уже за рекой. Приглашая вас вчера к себе, я, по существу, позвал вас в засаду.

- Это была на удивление приятная засада, господин герцог, - кажется, Корво сейчас рассмеется. - А могла бы быть еще приятнее, не задержись я в ней...

- Мне следовало сообщить вам, как только я узнал. Речь, в конце концов, шла именно о вашей жизни. Но я полагал, что справлюсь с делом сам. - Тут не нужно переводить. Полагал - и ошибся. Полагал - и не справился. Поставил цену жизни Корво ниже цены скандала.

Герцог Беневентский на мгновение опускает голову - не набок, привычным жестом, а прямо. Потом поднимает ее, держа подбородок чуть выше, чем обычно. Бокал по-прежнему висит в воздухе на уровне груди, легкая стеклянная вещь, но сейчас кажется оружием...

...я, кажется, плохо думал о кузене Людовике. Совершенно незаслуженно. Он... необыкновенно смелый человек. Он стоял напротив этого и громко выражал свой гнев. И не боялся. А бояться есть чего. Почти ничего не изменилось - но, кажется, сейчас по мне ударит молния как в Марселе. Поверил, наконец. Или только что понял.

- Какого черта? - Сухой, шершавый, словно необработанный мрамор, голос. Чужой, и слова совершенно чужие.

Это он пытается выразить негодование. Видимо, нет привычки. Что ж, оно и понятно, вряд ли его раньше использовали вместо мелкой разменной монеты. Друзья.

- Я думал, что смогу захватить его живым, не повредив вам.

Гроза подходит еще ближе. Корво, кажется, держится за свой бокал, чтобы не схватиться за кинжал на поясе. Посветлевшие, почти золотые глаза - красиво. Хорошо, когда смерть красива и заслуженна. Отказаться от вызова я могу, но не буду, а результат предрешен. Но этим он очень повредит всем. И в первую очередь - себе. И это я называл Хейлза недальновидным дураком. Вот бы он посмеялся.

- Господин герцог, - четко выговаривают почти белые губы. Очень тихо. - Напомните мне, когда я дал вам право заботиться о моей жизни подобным образом?

Удержаться опять невозможно. Смех... не самый лучший способ ответить на такую фразу, но какого действительно черта.

- Скажите, вы уверены, что вы с моим кузеном не близнецы, которых нянька разлучила при рождении?.. Но и я хорош. Я думал, что вас заботят какие-то мало-мальски серьезные вещи, а вы... ну право же, близнецы. Вы бы видели, какую сцену закатил мне этим утром взрослый человек, господин адмирал Хейлз, когда понял, что я попросту не дам ему свернуть шею при первом же случае и бросить все то, что на нем висит... вы бы решили, что смотритесь в зеркало.

Бокал все-таки падает из пальцев, а рука - вниз, к бедру... почему сейчас? Почему не раньше?

- Мой герцог, - слышится от двери, и Корво, уже успевший едва уловимо податься вперед, останавливается, оборачивается через плечо. - Простите, что прерываю вашу беседу, но вы просили сообщать о письмах из Ромы немедленно.

Однако. Капитан де Корелла, оказывается, не только телохранитель.

Герцог Ангулемский тоже поворачивает голову к толедцу и обнаруживает, что капитан смотрит не на своего герцога, а на него. Выразительный такой взгляд, тяжелый. В руке де Корелла действительно держит несколько писем в пестрых футлярах. Печати... сломаны, замечает маршал. Впрочем, это уже неважно, несущественно... все изменилось. Руки молодой человек скрестил на груди.

- Почта подождет, Мигель, - говорит Корво. Капитан, впрочем, не уходит, наоборот, оказывается ближе. - Господин герцог, прошу меня простить, я погорячился, но подобное сравнение может остаться безнаказанным только один раз. Я был бы вам крайне признателен, если бы этот случай стал последним.

Судя по выражению лица толедского капитана, пренебрегать советом не стоит.

Интересно, что я подумал, когда впервые узнал, что меня за спиной сравнивают с дядей... не помню. Обрадовался, наверное. Это было полезно и кстати. В лицо этого не делал никто - при жизни дяди боялись его, после его смерти - меня.

Что ж, если герцогу Беневентскому не нравится слышать, на кого он похож - в одной, достаточно ограниченной области, к счастью - так тому и быть.

- Я, кажется, должен многое объяснить, - в голосе отчетливая усталость. - Мне весьма несимпатичен мой новообретенный кузен, но я никогда не подниму оружие на родственника. Первым, - уточняет Корво. - Когда господин Хейлз заключал свой договор, мы еще не состояли в родстве, так что я считаю все, сделанное им, совершенно верным и разумным. Хотя с моими планами его планы и расходятся, никаких претензий к нему я не имею. До тех пор, пока он соблюдает перемирие, его буду соблюдать и я. В вашей же заботе о моем благополучии, господин герцог, есть нечто оскорбительное. Не стоит так явно напоминать мне о том, что я - ваш младший родич. Хотя это несомненная правда, а вы в своем праве и надлежащим образом поддерживаете мир в семье.

Они там с ума сошли в своей Роме, чего ни коснись. Надлежащим образом... надо же. Если то, что я сделал, называется так, мир - плоский и только что перевернулся вверх тормашками и над головой у нас - черепаха.

Но - если смотреть на вещи, как удобно хозяину, то возникает вопрос - а что, собственно, мои... младшие родственники, черт их обоих побери, не поделили? Когда? Точнее, так: с какой стати мой ромский младший родственник взъелся на моего каледонского младшего родственника? Ведь не сейчас и не за историю с несостоявшимся покушением - это Корво едва ли не восхитило. Так он просто спас нелюбимого дальнего родича, ничего особенного, долг и честь требуют - а тут своего убийцу...

Это даже не ссора с королем из-за невесты легкого поведения и ее участи, это фокус еще почище того. Я ему неприлично польстил, сравнивая его с Хейлзом. Тот хоть старается ради пользы дела, как ее видит. А господин Корво, похоже, из любви к высокому искусству красивой позы. И что мне, как главе семьи, черт побери за компанию и меня, с этим делать?..

- Считайте, - дергает ртом герцог Ангулемский, - что я заботился о кампании.

- Я не думаю, что наша встреча с господином Хейлзом погубила бы кампанию... или кого-то из нас, - улыбается герцог Беневентский. Кажется, всерьез уверен, что победил бы и этак красиво противника пощадил. Гордыня, достойная лучшего применения. - Кстати... вы, как я понимаю, знаете, с кем я встретился в "Соколенке". Вы обещали рассказать.

- Боюсь, что я еще раз вас расстрою. Этот джентльмен спешно покинул страну, чему я чрезвычайно рад. Мне пришлось бы обойтись с ним круто, а мне слишком нравятся его стихи.

- Господин герцог, я верно понимаю, что вы как минимум не слишком старались его удержать и догнать? - приподнимает бровь хозяин. С досадой, но второй раз гроза не начнется. Ему, кажется, очень неловко за недавнее. Это не Толедо - там за подобное вызывают сразу, как и у нас, и не Рома, там попросту хватаются за оружие без вызова, или подсылают наемных убийц, неважно, было ли оскорбление намеренным или невольным. Это... нечто новое.

- Не старался. Именно в обмен на это недеяние мне и сообщили о затее моего кузена.

Корво вздыхает и с явственной тоской во взоре поворачивает голову к своему капитану, который застыл очень бдительной статуей в паре шагов. Не находит там ни малейшего сочувствия, укоризненно смотрит на герцога Ангулемского. Этакий котеночек... пантеры, не меньше.

- Вы, господин герцог, как-то удивительно недружелюбны по отношению ко мне... - Это шутка. Почти шутка.

- Насколько я понимаю, жизнь вчера не была к вам особенно жестока. И что бы вы стали делать с человеком, написавшим ту песенку, которую недавно исполнял в вашем доме синьор, кажется, Бальони? Он ведь, в отличие от вас, - и моего кузена, но это мы опустим от греха подальше, - не боец.

- Он убийца, - роняет Мигель де Корелла.

- Мне было интересно то, что он умеет, - пожимает плечами Корво.

- Боюсь, что он научил бы вас дурному...

- Господин герцог!.. - Молодой самец пантеры то ли взвоет сейчас, то ли расхохочется. А напрасно. Назвались младшим родичем? Признали за мной право заботиться о мире в семье? Терпите! - Меня уже научили всему, чему могли... а чему учиться, я все-таки выбираю сам. И здесь, поверьте уж, было чему.

- Я вам верю, господин герцог... но, увы, вам придется искать другого учителя. А если вы все же отыщете этого, сделайте одолжение, не говорите об этом мне.

- Обещаю.

Герцог Ангулемский смотрит на капитана...

- Скажите, де Корелла, это случайно не вы некогда объясняли моему новому родичу про причины и следствия? Можете не отвечать. Примите мое сочувствие.

- Ваша Светлость?

- Разве я сказал что-то непонятное?

Капитан смотрит в пол, склонив голову. Кажется, очень смущен. Но отвечает вполне четко:

- Ваша Светлость, прошу простить мою несообразительность...

Вот так много лучше. И господин ваш, я думаю, меня тоже прекрасно понял. И вряд ли обидится. На это - вряд ли. Ему, кажется, весьма по вкусу роль чудовища. Я начинаю догадываться, почему у этого милого и очень воспитанного молодого человека такая репутация дома. А вот толедцу действительно можно только посочувствовать. И есть за что уважать: его подопечный дожил до своих лет.

Герцог Беневентский не обижается, но и польщенным не выглядит. Отворачивается к столу, наливает вино в бокалы. В три бокала.

- Господа, вам не кажется, что нам стоит обсудить ситуацию с Галлией? В открывшихся обстоятельствах...

- В открывшихся обстоятельствах нам предстоит совсем другая война. Возможно - две. - Это если Альба не нарушит договор. Но с севером и даже с Альбой де ла Валле справится. На это его хватит. А вот нам придется исходить из того, что Арелат сможет снять с галльской границы много... если не все. Вернее, не может, а уже снимает, сейчас. Потому что грядущее перемирие - фикция. Договор уже заключен. Если их будет меньше, хорошо. Но рассчитывать нужно на худшее.


3.


- Ну вот, Ваше Величество, все готово, - докладывает коннетабль. Или, точнее, рассказывает, сидя рядом с королем в любимом кабинете Людовика. Пьер может докладывать из глубокого поклона или за обеденным столом, он все равно ничего не упускает. - Сейчас явится де Кантабриа с посланием от его монархов - и завтра армия выступит к Нарбону. Через месяц, как и намечено, мы начнем штурм Марселя.

Утро - время докладов. Желающих лично сообщить что-то Его Величеству осталось всего двое: толедский посланник и начальник тайной службы. Остальные уже выслушаны и отправились восвояси. А утро уже не утро, а полдень, и доклады сожрали четыре часа, а дельного было мало. Самое большое событие дня - пожар в одном из крыльев дворца, да и то не пожар, а так... занавеси загорелись от свечи, не успело вспыхнуть, сразу потушили. Но братец Пьера, первый гофмаршал двора, начальник над всеми дворцовыми службами, не может не сообщить как все вышло и какие меры были немедленно приняты.

Еще неделя, думает король - и я избавлюсь от кузена Валуа-Ангулема, да и от нового своего подданного в придачу. Наконец-то. Наверное, нужно наградить главу Трибунала. Его Преосвященство сделал очень многое. Не только вовремя подсказал, кого нужно отправить разбираться со всей этой нечистью, но и собрал миссию из трех десятков братьев, которая поможет навести в городе порядок.

Пьер ничуть не обижен, что марсельская кампания все же уплыла у него из рук. Он, пожалуй, даже доволен - и свадьбу сына откладывать не придется, и в чертовщину лезть. Да и на время марсельской кампании коннетаблю лучше не покидать столицы. Арелат может ударить на востоке. Франкония - на севере. Маршал тоже мог бы справиться, ему привычно воевать на севере, но если он такой уж знаток разнообразных сверхъестественных явлений и границ допустимого, то пусть воюет на юге.

Единственным, кто пытался выразить неудовольствие, был де Кантабриа. Его эта цепочка командования не устраивала. Но его инструкции требовали ускорить ход событий на орлеанской стороне, а не задерживать, а произошедшее в Марселе, кажется, еще и сильно напугало. А с формальной стороны Валуа-Ангулем - третий человек в армии и второй человек в стране. И на вопрос "чем вас не устраивает принц крови" отвечать толедскому представителю совершенно нечего.

Толедо не хочет видеть маршала Валуа-Ангулема на юге. По-человечески король может их понять: а кто его вообще хочет видеть, этого Валуа-Ангулема? Разве что Корво - ну так два сапога пара. Но король отлично помнит, за что в Толедо не любят наследника Его Величества. За взятый Арль. За то, как Арль был взят - и пусть из захвата древней столицы Арелата не вышло ничего, кроме множества неприятностей, но тут виноват покойный двоюродный дядюшка. А сама кампания была невероятно красивой - и очень обидной для монархов и грандов королевства Толедского, потому что кузен показал, что без них можно обойтись. Он бы и сейчас провернул похожий номер, но Их Толедские Величества попросту запретили вольным компаниям вступать в аурелианскую службу - на этот год.

За Арль - и за манеру управлять всем, вплоть до мельчайшего чиха. Пьеру она тоже не нравится - глушит инициативу, учиться не дает, и вообще нечего тратить силы на то, чтобы регулировать вещи, которые все равно пойдут кувырком после первой встречи с противником. Может быть и так. Но в отношении толедских союзничков король эту политику только приветствует. Зажать - и чтобы они моргнуть без приказа не рисковали... в кои-то веки польза будет.

Тем более, что в Марселе есть эти окаянные вильгельмиане. Пусть и не слишком похожие на своих франконских единоверцев, но все же еретики. Настоящие упорные еретики, не каледонские и альбийские схизматики, расхождения с которыми куда больше дело церковной политики, чем собственно веры. А в Толедо своих еретиков не видели - зато слышали о чужих, и то, что недавно выдал на совете де Кантабриа - еще пример кротости и милосердия по сравнению с тем, что думают его монархи. Если толедской мелочи не было дело до населения Арля - их интересовало только то, что можно унести в качестве добычи, - то королевская армия решит, чего доброго, что сражается за веру. На земле Аурелии. Еще чего не хватало... король Аурелии сам разберется, что ему делать с еретиками. Если они в Марселе еще остались после чертова епископа. Нашел время!..

А слово "прерогативы" Клод тоже понимает хорошо. Нет, со всех сторон удачное решение получилось.

Ну вот, все уже почти сделано. Все должные заявления, объявления... а вот и черед явления пришел. Пьер уже не сидит, стоит, как положено. Когда успел, почему я этого не замечаю? А у де Кантабриа лицо - не как весенняя травка, но как жижа болотная - синюшно-зеленое. Что у них могло такого случиться в посольстве?

Толедцы - такие знатоки этикета, что на зубах скрипит. Дон Гарсия де Кантабриа кланяется от порога трижды, после последнего поклона опускается на одно колено. Король не без труда вспоминает, что - и правда, не только на больших официальных церемониях, но и во всех прочих случаях его, монарха Аурелии, положено приветствовать именно таким образом. Поклоны королю не льстят. Со склоненной головой можно обдумывать любую пакость, а еще хорошо прятать ненавидящий оскал. Людовик это прекрасно знает. По себе.

- Поднимитесь, - приказывает Людовик. - Мы дозволяем вам говорить.

Нет, этот прятал не оскал, тут что-то другое.

- Ваше Величество, я с прискорбием и стыдом вынужден сообщить, что сторона, которую я представляю, не сможет выполнить свои обязательства.

Что?..

- Десять дней назад злоумышленники подожгли склады и верфи в Картахене и пытались поджечь и взорвать порохом корабли в гавани. Последнее им не удалось вовсе, первое удалось частично, но общие потери таковы, что отплытие будет невозможно еще три-четыре недели от сегодняшнего дня. Ваше Величество, от лица моих монархов я прошу вас принять самые искренние извинения...

Когда бы Марсель можно было взять без помощи флота, Его Величество прогнал бы толедца в шею, повелев никогда не показываться на глаза. Но оскорбить посланника - оскорбить монархов, а другого подходящего флота на берегах Средиземного моря нет. Точнее, есть у Галлии, но Галлия на словах держит сторону Аурелии, а на деле - Арелата. Флот они не дадут, хотя Генуя и Венеция вполне могли бы заменить Толедо - но в Генуе спят и видят, что Тулон и Марсель будут принадлежать им. А по ту сторону моря, в Картенне и Карфагене и вовсе не желают вмешиваться в европейские войны - у них, дескать, хватает своих забот и с маврами, и с прочими.

Без Толедо, увы, не обойтись. Поэтому извинения придется принять, де Кантабриа утешить ласковым обращением... и смириться с тем, что кампания откладывается еще на месяц, не меньше.

А может быть, мрачно думает король, пока губы сами выговаривают монаршие утешения, и навсегда. Потому что на двенадцатое июля назначена встреча монархов Арелата и Галлии. Якобы по поводу уступок Арелата Галлии. На самом деле - точно пока неведомо, но по всем сведениям, соседи заключат перемирие. Предположительно, очень позорное для Арелата... и очень выгодное, поскольку у них будут развязаны руки.

Пьер был прав, а я нет. Нужно было плюнуть на поветрие, нужно было плюнуть на видимость единства. Нужно было плюнуть на собственную неуверенность и желание показать, что я - полновластный монарх. Наплевать на все и начать еще в мае. Не дать времени опомниться. Не оставлять возможности для маневра... теперь этой возможности нет у нас. Я был неправ, но эта вода утекла. Нужно решать, что делать сейчас, решать быстро.

Де Кантабриа уходит, пятится спиной вперед, но мимо двери не промахивается. Дверь закрывается без стука, но с мягким щелчком - офицеры гвардии прекрасно знают, что Его Величество ненавидит грохот, но и полную тишину не выносит.

- Пьер, - говорит король. - А вроде бы у тебя глаз не черный...

- Нет, - говорит коннетабль, - не черный, Ваше Величество. Но, по опыту, ждать имеет смысл только тогда, когда знаешь, чего ждешь. И даже в этом случае есть риск дождаться чего-нибудь иного.

- Ну вот и дождались. - Нет, ничего особо удивительного тут нет. Когда бы Людовику нужно было помешать выходу своей армии, он бы ничего лучшего не изобрел. Но черт побери толедцев, они чем думали? О чем? Спеси у каждого - на десяток хватит, а ума... - Теперь что делать?

- Все-таки выдвигаться. Не так быстро, как собирались, но если нас не подведут во второй раз, мы все-таки успеваем.

Просто еще одна задержка, думает король. Это еще не катастрофа, это всего лишь еще одна задержка. На сей раз не по нашей вине... и всего-то на месяц. Мы тянули с мая, а Толедо задержит нас только на месяц. Но что будет сегодня вечером на совете... лучше не представлять. Папский посол будет молчать так, что лучше бы столами швырялся, кузен Клод размахивать словом Его Преосвященства как дароносицей, только де Кантабриа будет прикидываться обивкой кресла, одно утешение.


Спрашивать у начальника тайной службы, почему мы не узнали о пожаре раньше - неправильно и несправедливо. Десять дней, такие расстояния, город, наверное, сразу попытались закрыть, дальше все как обычно, голуби, ястребы - может быть завтра-послезавтра что-нибудь прилетит. А вчера и де Кантабриа не знал ничего. Неправильно, несправедливо. Но очень хочется. Очень хочется спросить хоть кого-нибудь, почему вокруг все это, а мы ничего не знаем? Да потому не знаем, что со смерти дяди едва два года прошло... потому что он боялся собственной тайной службы и не давал ей расти, и развел доносчиков, и доносчиков боялся тоже, не хотел быть зависимым от них... Тут-то он был прав.

Гийом д'Анже - человек Пьера. Вернее, давно уже человек короля, но начинал по военной линии. Спокойный, дотошный бумажный червь. Даже странно, откуда в таком роду? И доверять ему можно. Но вот звезды с неба снимать не умеет. И не обещает. За год вычистил все, что мог, начинает строить понемногу... и он прав, и менять его нельзя. И не на кого. Но. Но. Но.

Д'Анже в поклонах не усердствует, кланяется один раз, стоит перед королем, смотрит спокойно и прямо, ни малейшего раскаяния ни в чем не испытывает, собственно, еще и не знает ничего, а узнает - не сочтет своей виной. Потому что расстояния, и ястребы, и лучники. Виной - не сочтет, не начнет лебезить и выкручиваться, но пообещает сделать так, чтоб подобное не повторялось. И правда что приложит все усилия - а вот увенчаются ли они успехом... это уже второй вопрос, и задавать его раньше чем через год нелепо.

Начальник тайной службы короля не лебезит, не волнуется, не ерзает - стоит уверенно и с достоинством, и Людовик успокаивается. Желание задавать несправедливые вопросы откатывается, как волна от берега. Тут и справедливых достаточно, чтобы испортить настроение на год вперед.

- Ваше Величество, я не знаю, уместно ли сейчас,- чем еще хорош д'Анже, так тем, что самые дурные новости не могут сбить его с мысли,- но это может быть достаточно серьезно. Мы нашли свидетелей происшествию на Королевской.

Происшествие позавчерашней ночью выдалось знатное. Четырнадцать трупов в четверти часа от дворца. Стычка. Кого с кем - неведомо. Десять из четырнадцати еще и обобраны до белья. И конечно, никто ничего не видел и не слышал.

- Докладывайте.

- Где-то через два часа после полуночи некий дворянин с сопровождающими лицами... частично веселого поведения подошел к углу Королевской и Святого Эньяна. Там он и сопровождающие были задержаны группой из десяти человек, по виду - дворян, одетых в цвета Его Светлости герцога Ангулемского. По их словам, они собирались произвести арест. Часть сопровождающих, в том числе две особы женского пола, заявили, что не имеют отношения к ссоре. Обе стороны позволили им покинуть место предполагаемой стычки, каковая тут же и началась. В соотношении четверо к десяти, вернее, к дюжине, поскольку, как впоследствии выяснилось, на крышах присутствовали два стрелка, принадлежавших ко второй группе, но цветов не носивших. Затем, на место стычки прибыла верхом группа из пяти человек, также дворян по виду. Ее предводитель приказал сопровождающим заняться крышами, а сам пришел на помощь первому дворянину. В соотношении два к четырем. После того, как все лица, пытавшиеся осуществить арест, были убиты, на перекресток высыпало еще не менее десяти людей в цветах вашего кузена, однако, столкновения не произошло, и первый дворянин мирно проследовал с ними в резиденцию Валуа-Ангулемов. Нам не удалось опознать всех вовлеченных, однако я могу положительно утверждать, что атакованным лицом был Джеймс Хейлз, граф Босуэлл, а предводителем второй группы - Его Светлость герцог Беневентский.

Король потирает подбородок. Не потому что чешется, не потому, что невольно подражает коннетаблю - потому что не ронять же челюсть до груди и ниже? Тут нужно что-то сказать, наверное. Но ничего на ум не приходит. Они... они все с ума сошли? Обнаглели окончательно? Все трое? Вчера, вчера двое - кузен и Корво, - были здесь, на совете, и проклятый наследник не счел нужным сообщить. Разумеется, и посол не счел нужным объясниться...

- Чья была первая дюжина?

- Неизвестно, Ваше Величество. Эти люди не принадлежали к свите Вашего кузена. Двое из них опознаны. Первый - мелкий дворянин с севера, проживающий в Орлеане, второй - учитель фехтования из Фризии. У обоих скверная репутация.

- Что вы еще можете доложить? Каковы причины?

- Неизвестны. Лица, сопровождавшие Хейлза, за исключением женщин, были привлечены им на эту ночь в обмен на долговые расписки. Он предполагал возможность ссоры или столкновения. Больше те, кто ушел, ничего не знали.

- Где сейчас господин Хейлз?

- Вчера днем с одним сопровождающим покинул особняк Его Светлости и до утра находился у себя дома.

- Вы можете еще что-то сообщить? Выводы, предположения, догадки?

- Граф Босуэлл провел последние несколько недель в Арморике, набирая людей именем королевы-регентши. Он вернулся в город позавчера и тут же был атакован. Вполне возможно, что это связано с событиями в Каледонии. Его Светлость герцог Беневентский был в гостях у вашего кузена и мог оказаться на месте происшествия случайно, по дороге домой.

- Благодарю вас, д'Анже. Как только узнаете что-либо еще, я жду вас с докладом, - кивает король. Начальник тайной службы не подойдет с вопросами ни к кузену, ни к посланнику из Ромы, ни к посланнику из Каледонии. Поостережется. Будет рыть вокруг - может быть, что-то и нароет. А, может быть, нет.

Когда за д'Анже закрывается дверь, король поворачивается к коннетаблю.

- Ну что, у тебя и для этого есть разумное объяснение?

- И даже не одно, - улыбается Пьер. - Например, на Хейлза напали его личные враги. У него этих врагов... из одних ревнивых мужей можно армию собрать, да под Марсель отправить. А Корво просто возвращался из гостей. Или на Хейлза напали альбийцы, чтоб не набирал людей. А Корво просто возвращался из гостей. Или на Хейлза напали его каледонские враги, а Корво...

- Просто летел мимо на попутной тучке! В четверти часа от дворца вышла резня, а мой буквалист-кузен молчит как статуя в парке! Кто-то переодел своих людей в его цвета... да из-за одного этого должен бы стоять клекот до небес...

Если это и правда были не его люди.

- Ну, может, он и клекочет там у себя. Он уже третью неделю невесть чем занимается - купцов орлеанских ловит и потрошит за гнилое зерно для фуража. Самолично, маршал! - возводит глаза к потолку Пьер. - Но перед вами-то он клекотать не станет? - резонно продолжает коннетабль. И впрямь не станет, не пожалуется и не потребует справедливости. Зачем ему чужая, он свою восстановит.

- Я хотел бы знать, что они все трое возомнили о себе...

- Ваше Величество... расследованием деяний дворян их положения занимается либо парламент, либо король.

- Ты предлагаешь мне заняться?

- Именно, Ваше Величество. Вы имеете право потребовать от всех троих ответа.

Имею. И потребую. И да поможет им всем Господь.


Чем-то нынешнее сборище напоминает военный совет. Отсутствует посланник Толедо, присутствует посланник Каледонии, чем не замена? Тем более, что если выбирать между де Кантабриа и Хейлзом, то Хейлз не в пример приятнее. Живой человек, глаз на нем отдыхает. Только трое приглашенных стоят, а не сидят, потому что это не совет, а разбирательство по делу о стычке. Пустому совершенно делу. Потому что будь оно не пустым, мы бы уже все знали - или не знали совершенно ничего. Мой подчиненный, глаза бы на него не глядели, только воюет громко. И скандалит. И дворцовые интриги плетет. А серьезные вещи он делает тихо. Не с шумом на всю Королевскую...

- Не желаете ли вы, господа, объясниться? - спрашивает король.

Господа кланяются, не глядя друг на друга.

- С вашего позволения, Ваше Величество, объяснять буду я, - отвечает, не успев еще выпрямиться, Клод, и не дожидаясь никакого позволения, начинает.

От Адама. С самого, можно сказать, начала. С того момента, когда неизвестные лица по неизвестно чьему поручению - все присутствующие слишком уважают господина д'Анже, чтобы подозревать королевскую тайную службу - пытались скомпрометировать сначала свиту посла Его Святейшества, а потом и родича самого короля... ну это наверняка случайность, бывает... и в результате в поле зрения обоих герцогов оказалось одно не очень приятное заведение, да, да, недавно прекратившее свое существование вместе с владельцами. Примерно в это же время присутствующий здесь граф Босуэлл обнаружил в своем доме визитеров - господ Виченцо Корнаро и Гвидо Кабото, хотя в тот момент они не представились, - представлявших Его Величество короля Галлии Тидрека. И выслушал недостойное дворянина, но очень соблазнительное предложение. 150 тысяч золотом и 10 тысяч арелатских солдат за ссору и поединок с Его Светлостью герцогом Беневентским. Поединок, естественно, должен был закончиться смертью герцога. Граф оценил свойства сыра и размеры мышеловки и согласился. Естественно, в надлежащее время уведомив своего старшего родича и главу своей партии...

Коннетабль слушает с глубочайшим интересом. Он и вправду был уверен, что на Хейлза нашлись какие-нибудь не слишком важные враги, а Корво просто возвращался из гостей. И не мог не встрять в драку - даже не потому, что убивали его дальнего родственника, да еще и превосходящим числом, да и вообще дворянин дворянина в подобном положении оставить не может - а потому что это была драка. Любезная супруга, посмеиваясь, рассказывала, что молодой ромей - сущий изверг: ежедневно домогается до своего капитана охраны на предмет упражнений с мечом. Не пропуская ни единого дня. И есть там на что посмотреть. Пьер де ла Валле пока что не видел, не довелось, но собирался полюбоваться в ближайшее время.

Оказывается, все раз в сто интереснее. И Его Величество прав: все трое невесть кем себя возомнили. Прямо под носом играют с важнейшими вещами - и молчат.

И сейчас оба молчат. Благонамеренный граф даже перед королем Аурелии стоит как-то чуть боком и нахально, хотя как можно стоять нахально, просто выпрямившись, опустив руки и чуть склонив голову, ведомо только ему. Но если от господина Хейлза отрезать нахальство, останутся только дерзость, замашки бретера, обаятельная широкая улыбка и способность из ничего устроить альбийцам внушительные неприятности.

- Само это предложение и то, как оно было сделано, говорило о планах противника очень многое. Было решено воспользоваться случаем и посмотреть, что можно извлечь. К изумлению всех осведомленных лиц, аванс равеннцы выплатили в срок. Да, эти деньги уже отправлены в Каледонию и находятся в распоряжении канцлера, которому очень пригодятся. К еще большему изумлению всех осведомленных лиц, на графа Босуэлла был совершен ряд покушений, вынудивший его временно покинуть Орлеан - тем более, что дела требовали его присутствия в Арморике. - Клод самозабвенно вещает. Надо понимать, за то время, что его спешно разыскивали, а он разыскивал Хейлза, успел заготовить монолог. - Тем временем, попытки разобраться в ситуации с "Соколенком" привели к обнаружению не только шпионской деятельности, но и сношений с нечистой силой, каковые, для разнообразия, прозевала не тайная служба, а Трибунал. Учитывая общую щекотливость положения, было решено заведение уничтожить, а переписку изъять - да, она уже отправлена в распоряжение Его Величества. В процессе люди, которым была поручена эта задача, столкнулись с другой группой лиц, явившихся в заведение с теми же намерениями... так нам стало известно о внегильдейском союзе негоциантов, да, они намудрили не только с поставками... в частности, именно им господа, побывавшие у моего родича, и сообщили о сделке. Да, в этом вопросе интересы Генуи и Венеции опять разошлись с интересами Равенны. Его Величество Тидрек отдал приказ и этот приказ был выполнен... однако одновременно его представители позаботились о том, чтобы деньги были потрачены впустую. Да, первые покушения - это те самые люди, которыми я занимался последние две недели. Но осведомили не только их. Сравнительно недавно меня посетил очень озабоченный господин Трогмортон, который получил те же сведения уже из своих источников. Естественно, я заверил его, что покушение не состоится ни при каких обстоятельствах. Да, я полагаю, что к этому моменту о нем не знала разве что королевская тайная служба. После того, как господа негоцианты были изъяты из обращения, равеннская сторона, видимо осознала, что сделала весьма сомнительное приобретение. Кроме того, они, вероятно, поняли, что господин граф может свидетельствовать о их вероломстве. И его слову, в отличие от показаний негоциантов, поверят многие. Привычка графа ходить без подобающего его званию сопровождения сыграла убийцам на руку. - Да, разумеется, невольно кивает коннетабль: пятерых, привлеченных за долги, из которых двое еще и удрали, никак нельзя назвать достойным сопровождением. Господин Хейлз - поразительно, невозможно беспечный человек. Подобающую свиту он не содержал ни года из тех, что живет или периодически появляется в Орлеане. - Но им не следовало нападать на него в пяти минутах от моего дома.

На этом Клод, что удивительно, закончил. Удивлен не только коннетабль, изумлен и король - но едва он собирается выразить монаршее недоумение по поводу прекращения увлекательной истории на самом интересном месте, как рот соизволяет открыть предполагаемая жертва убийства. То есть, стоящий по левую руку от Валуа-Ангулема Корво.

- Мой старший родич, господин герцог Ангулемский, обратился ко мне незадолго до объявления о моей помолвке. Мы оба оказались поставлены в весьма неприятное положение: враждебный Вашему Величеству злоумышленник пытался столкнуть человека моей свиты со Священным Трибуналом, господина герцога - со мной, а меня хотели настроить против Вашего Величества. Признаюсь, что первоначально я считал интригу покойного шевалье де Митери происками тайной службы Вашего Величества, - Корво кланяется. - Господин герцог Ангулемский объяснил, насколько я заблуждался и насколько незаслуженными и оскорбительными были мои предположения. Прошу меня простить, Ваше Величество, - и еще один поклон.

Пьер смотрит на Людовика, тот невольно кивает. Брови на лбу, глаза круглые...

- После того как мы с господином герцогом достигли взаимопонимания по этому вопросу, он рассказал мне о предложении, которое было сделано господину графу. И предоставил право решать, продолжать ли интригу. Мой старший родич, - слегка улыбается посол, - объяснил мне все перспективы, как выгоды, так и опасности этой игры, а поскольку она была напрямую связана с марсельской кампанией, я не мог не согласиться. Но... - Корво опускает голову, вздыхает. Де ла Валле готов съесть свою шляпу, если на лице ромея не смущение. - Моим условием было сохранение строжайшей тайны... в том, что касается моего участия в этом деле. Ваше Величество... боюсь, что, распространись эти сведения хотя бы среди узкого круга лиц, они стали бы известны моему отцу, и тогда... - Молодому человеку крайне неловко. - Господин герцог Ангулемский принял мои условия. Мое участие в игре, признаюсь, было ограниченным. Вплоть до позавчерашней ночи я мог служить лишь мишенью, поскольку никто не должен был сомневаться в том, что между мной и моим каледонским кузеном нет никаких связей. Увы, в ночь покушения из-за этого кое-что пошло не так, как ожидалось. На господина графа еще при въезде в столицу было совершено очередное нападение, при котором пострадал его спутник, но господин граф все же предпочел действовать на свой страх и риск, а не сразу обратиться ко мне или к своему старшему родичу. - Корво мрачно косится на невинно улыбающегося Хейлза. - К счастью, эта ошибка не стала фатальной, но лишь по случайности... или милости Господней. Я едва не опоздал, чудом успел вовремя - и все же, свяжись господин граф со мной чуть раньше, на улицах Орлеана не случилось бы ни шума, ни драки. Прошу меня простить, Ваше Величество.

А у господина каледонского адмирала вид такой, будто ему очень жаль, что поединок был только способом подоить равеннцев - и нисколько не жаль, что на улицах Орлеана случились и шум, и драка. Впрочем, и послу не жаль, как бы он ни опускал глазки. Вот бы свести этих двоих, вышел бы, наверное, тот самый перпетуум мобиле, о котором мечтали древние.

Посла, впрочем, можно отчасти понять. Если бы эта чудесная история о ловле денег на живца дошла до Его Святейшества, мы бы все услышали много резких слов, а уж любимое дитя и зеница ока...

- А вы что нам расскажете, господин граф? - смотрит король на жертву бесконечных покушений и нападений.

- Я, Ваше Величество, пребывал в совершенном отчаянии, не видя возможности примирить интересы моей родины с интересами Аурелии. - Отчаяния на физиономии совершенно не видно. - И был, признаюсь, крайне благодарен этим двум господам, за то что они предоставили мне такую возможность. А также за то, что своим поведением они сняли бремя с моей совести. Позавчера я, конечно, был слишком беспечен, но до того господа охотники ограничивались падающими балконами и прочим подобным - от этого никакая охрана не защитит, да и порядка такие вещи не нарушают. Что же до предложения обратиться к господину герцогу... то именно это я и собирался сделать - но, к величайшему моему сожалению, несколько не рассчитал со временем.

Что-то, думает Пьер, между этими заговорщиками не вполне ладно. Что-то они не поделили - то ли один успел убить больше, чем другой, то ли господин Корво хотел самолично разобраться с покушающимися на Хейлза, а у него из-под носа две трети добычи утащили. Но это не всерьез, кажется. Ну Клод, ну... ястреб наш! Провернул вот это все, начиная от ссоры с Хейлзом - и только один раз выдал себя, да и то на королевском совете, а не прилюдно. Каледония получила деньги, Аурелия не нарушила договор, и... и представитель Ромы и понтифика теперь состоит в теснейших отношениях с каледонским адмиралом и аурелианским наследником престола и маршалом. От осознания перспектив де ла Валле едва не ахает.

До короля, кажется, тоже дошло - и, может быть, на минуту раньше. Потому что прежнее злое негодование уже с лица сползло, а вместо него - этакая укоризна отца в адрес выросших и принявшихся за подвиги сыновей. Это выражение лица коннетаблю хорошо знакомо: и выпороть хочется, розгами, как в детстве - и не гордиться не можешь, что этакое вырастил...

Хотя выросло оно, если уж быть честными, совершенно самостоятельно. Но это толкование нас не устраивает - да и "деток" тоже. А потому отныне все дружно будут делать вид, что эта авантюра - добросовестное, хотя и несколько слишком шумное исполнение воли монарха. Тем более, что отчасти так оно и есть. Хотя Его Величество, когда выдвигал свой ультиматум, вряд ли задумывался о таком обороте событий.

Наш ответ Галлии, понимаете ли. Весьма достойный, если подумать. Король Тидрек мог бы ограничиться и нарушением прежних обещаний и заверений - никто бы не удивился, от королей этой династии никто ничего иного и не ждет. А вот пытаться одной стрелой убить сразу двух важных персон среди союзников Аурелии - это уже слишком. Даже если весь рассказ, от начала до конца, полное вранье - то для наших восточных соседей вранье очень оскорбительное, но трудно разоблачаемое.

А он, я думаю, правдив почти полностью. И даже если что-то не так и тройственный союз был вовсе не таким уж теплым - то с сегодняшнего дня ему придется стать таковым. Это большой выигрыш. Достаточно большой, чтобы почти забыть, кому мы им обязаны.

- Вас, господа, - говорит Его Величество, - всех троих нужно наказать за невероятное своеволие.

Господа почтительно кланяются. Без малейшего раскаяния, просто из вежливости.

- А вы, кузен, вы... наш наследник, чему вы учите этих молодых людей? Принимать предложения, противные чести дворянина, идти против родительской воли, неоправданно рисковать... - ворчит Людовик. Понял, что от него требуется. - Но поскольку сделанное вами послужит к славе Аурелии, мы как король не можем упорствовать в гневе, ибо тогда мы были бы несправедливы. Мы, король Аурелии, выражаем вам, всем троим, свою признательность. Вы будете награждены соразмерно заслугам.

- Возможность послужить Вашему Величеству - наилучшая награда. - Дражайший наследник престола даже умудрился пригасить свое обычное "да пропадите вы все пропадом" и теперь оно слышно не за десять шагов, а всего за три.

- Я рад служить моему королю, - Корво. Ну да, он же у нас теперь подданный...

- Я, - улыбается Хейлз, - счастлив быть полезным державе, которая из года в год верно поддерживает нас.

Нет, думает Пьер, чтобы загнать этих троих в по-настоящему неприятное положение, поединок нужно было бы устраивать не на мечах, а на искренности... Вот уж с кем ни один из них не ночевал.

- Вы свободны, господа. Мы принимаем ваши объяснения и еще раз благодарим за верную службу.

Господа выходят и Пьеру почему-то кажется, что ненавистный подчиненный с трудом сдерживает даже не смех, а хохот... чего только ни примерещится.

- Не верю, - встает Людовик, - ни единому слову. Ни единому!

- У меня есть предчувствие, Ваше Величество, что каждое сказанное здесь слово - подтвердится.

- Куда они денутся, - кивает король. - Это-то само собой. Но... и этот... папенькин сынок, а? Кто бы мог подумать...

- Ваше Величество, вспомните, что говорили Вы после очередного тура переписки... а молодой человек с этим живет. С детства.

- Хм, - говорит Людовик. - Но выросло же... я не знаю, кого мне больше жаль.

- Ваше Величество... - Пьер качает головой и больше ничего не говорит.

Король поймет. О нем самом тоже говорили, что в достойной семье выросло такое несуразие, что его даже двоюродный дядюшка не опасался. Людовик выбрал роль безобидного, непритязательного тюфяка. Корво - ходячей безупречности, к которой не подкопаешься ни с какой стороны. Де ла Валле подозревал нечто подобное еще с разговора на приеме - и вот оно подтвердилось; правда, ромское наказание ухитрилось и эту печальную особенность своей биографии превратить в преимущество. Молодец, что тут скажешь. Убедительнейшее вышло объяснение того сомнительного момента, что король узнал обо всем последним.

На самом-то деле причин наверняка больше. Начиная с клодовской уверенности, что данный ему Богом в наказание король способен испортить - и непременно испортит - любое дело, и кончая общей нелюбовью господина каледонского адмирала к аурелианской короне и всем ее носителям без разбора.

Но гнев Его Святейшества по поводу рискованных игр вокруг любимого сына - превосходное объяснение, которое и вслух не стыдно произнести. Его... даже Его Святейшество примет, наверное. Пьер представляет себе Корво, говорящего нечто вроде "Простите, отец, я не хотел вас беспокоить" - почему-то голосом Жана и с тем самым выражением лица, что на мгновение промелькнуло на приеме, и улыбается.

У всех достойных молодых людей есть нечто общее - сколько им ни запрещай нырять в омут, лезть на пожар и ходить на медведя с голыми руками, они все равно будут. И расскажут потом, демонстрируя, что - уцелели же, все хорошо. И это понятно любому мужчине, имеющему взрослых сыновей, и это совершенно никого не заденет, не оскорбит и не вызовет трений. Очень изящно.

Как и все, что сделали эти трое - точнее, как все, что можно вырастить на вспаханной ими почве. Великолепная интрига. Молодые люди развлеклись, Клод получил прорву сведений - но это лишь начало, а сделанного хватит на много лет. Де ла Валле смотрит на карту на столешнице. Каледония - Аурелия - Рома. Линия, прочерченная через Европу с северо-запада на юго-восток. Плюс - Толедо. Очень красиво... и очень аппетитно.

Пока только паутинка, дунь - полетит. Но там, где раньше было противоречие, теперь - приобретенное время, союз, взаимная зависимость. И возможность строить дальше. Даже если что-то ненастоящее. Ситуация слишком выгодна всем. Она станет правдой. А потом мы посмотрим, что с этой правдой можно сделать.


4.


- Ваше Величество...

Королева по очереди протягивает руку графу и его спутнику. Мальчик, пришедший с посланником ее матери, Марии незнаком. Совсем молодой, но уже высокий - на ладонь пониже графа, вровень с королевой. В поклоне едва прикасается губами к руке, замирает, восхищенно глядя... очень милый мальчик.

- Позвольте вам представить моего спутника - это Эсме Гордон, он был послан вашим канцлером с известиями, - небрежно говорит граф.

- Я рада вас видеть, - улыбается королева. - Давно ли вы прибыли?

- Он догнал меня по дороге в Арморику, - вместо юноши отвечает граф.

- Ах, - вздыхает Мария, - и вы не посетили меня в моем уединении... как это нехорошо с вашей стороны.

- Ваше Величество, я принес вам важные известия, - граф явно решил не давать мальчику вымолвить ни слова. Опять сейчас начнет излагать что-нибудь про парламент и Альбу...

- Какие же известия могут быть столь важны для бедной затворницы, что вы решили ради них отказаться от своих - вероятно, серьезных - дел?

- Ваше Величество... я нижайше прошу прощения за то, что стану вестником горя. Шестнадцать дней назад, в Дун Эйдине умерла ваша матушка, вдовствующая королева Мария.

Первой мыслью Мария, рухнувшая в кресло и коротко отмахнувшаяся от двинувшихся к ней мужчин, думает - "Опять траур? О нет... я просто больше не могу!". Второй - о том, что это грешно. И после всего этого - что, наверное, грешно... но думать иначе о женщине, которая с пяти лет оставалась для нее даже не матушкой, а "правящей от вашего имени королевой Марией" не получается. Мария-младшая даже не помнит лица женщины, имя которой носит. Осталось что-то - темное платье, вьющиеся пепельные волосы, прикосновение к щеке... осталось, а, может быть, королева путает мать и одну из статс-дам, оберегавших ее в Орлеане в первый год.

Мать... Марии-старшей она обязана жизнью и вовсе не в том смысле, как все дети. Пять лет Марию-младшую, тогда еще Марию-маленькую, прятали, перевозили, укрывали - от убийц, от женихов, а потом договор, корабли - и она оказалась в Аурелии, в Орлеане. В безопасности. В клетке, хочет сказать она, но не говорит. И не думает. Мать защитила ее и себя, как могла. Но от нее осталось только имя. А теперь не было и имени, нет двух Марий - старшей и младшей. Есть только она.

- Официально, - резкий, неуместный сейчас голос врывается в мысли, - об этом будет объявлено позже. Когда придут вести из Дун Эйдина от парламента или вашего брата. Или кого там еще... Я узнал другим путем.

Да что же он, не понимает... она прощается, пытается попрощаться, пытается найти, с кем...

- Ваше Величество, я оставил бы вас наедине с горем, но вы не можете себе этого позволить. Вы королева.

Мария смотрит не на господина адмирала каледонского флота, а на его спутника. Сама не знает, зачем - не может же он, юноша, намного младший по положению, остановить графа. Не может, к сожалению. И... наверное, не хочет. Королева ежится под прозрачным зеленоватым взглядом, холодным, как ручейная вода по осени. Он просто смотрит из-под ресниц, опустив голову - и видит в ней королеву. Королеву.

- Я слушаю вас, граф, - говорит та, кого видит мальчик.

- Ваше Величество, я пришел, чтобы присягнуть вам на верность, - а в голосе что-то еще. Будто он не уверен. Или хочет сказать больше, чем говорит.

- Я приму вашу присягу, разумеется, - вздыхает Мария.

Все это какие-то игры, в которые играют и граф, и кузен Валуа-Ангулем, и половина ее свиты... младший Арран играл и доигрался. Так часто появляются люди, так быстро исчезают. Политика. Война. Интрига. Заговор. Измена. Переворот. Покушение. Любимые слова всех этих господ и дам. Они следят и доносят, перешептываются за спиной, обманывают... и так всю жизнь, сколько бы Мария ни старалась быть не заговорщицей, а королевой. Низкие души - им интересно лишь все приземленное; ни вера, ни искусство, ни наука не трогают их. Болото, проклятое болото.

- Ваше Величество, - вдруг резко говорит Босуэлл, - вам нельзя здесь оставаться. Ни в Орлеане, ни в Аурелии. Сначала еще один траур, а потом вас просто постараются запереть. Не в монастырь, так куда-нибудь еще. Вас не выпустят - вы слишком важная фигура, и ничего не дадут делать. А вы - наша королева.

Да, наверное, так и будет. О монастыре говорил Людовик еще в первый месяц ее вдовства, а Маргарита говорит каждую неделю. Об этом предупреждал кузен. Ее запрут, просто запрут - в монастыре, в дальнем замке, или здесь, во дворце, под надзором. Уже навсегда. Ничего не будет - ни танцев, ни охот, ни игр, ни бесед с учеными и поэтами, только беленые стены кельи, скудные свечи и молитвы... десять лет подряд, двадцать, пятьдесят - а она еще так молода.

И королева. Не сирота и вдова в чужой стране - а королева. Вот этим двоим, готовым служить ей. И целой огромной державе. Королева по праву крови, последняя из рода Стюартов. Нет, Людовику не удастся посадить ее в тесную клетку. Хватит и того, что по милости его бесплодной жены она стала чужой в стране, в которой выросла...

- Что я могу сделать, граф?.. Я ваша королева. Но я в плену...

- То, что может сделать любой пленник при наличии отваги, ума, удачи и верных слуг. Бежать. Ваше Величество, вы известны своей набожностью. Если вы захотите провести самую строгую часть траура в одном из монастырей под городом, этому никто не удивится и такое решение многих обрадует. Вас не заподозрят, потому что до сих пор вы строго соблюдали все мыслимые приличия. А вашего сердца они не знают. Не знают, что вы поступали так из чувства долга, а не потому что неспособны представить себе ничего иного. Вас выпустят. А дальше останется найти даму вашего роста, достаточно похожую, чтобы заменить вас. Все остальное готово. Есть деньги, есть бумаги, лошади ждут в условленных местах до самой Арморики. На трех разных дорогах. И ждет корабль.

- Это невозможно! - шепотом восклицает Мария. - Это... вершина неприличия.

- Вершина неприличия - это клетка. В которой вы окажетесь, Ваше Величество.

- Я не могу путешествовать с вами, господин граф. Я королева.

- Но со мной будет путешествовать не королева, Ваше Величество - как вы могли о таком подумать? Со мной будет путешествовать... курьер вашего канцлера, Эсме Гордон, вот этот молодой человек.

- А в монастырь, - смеется Мария, - вместо меня поедет этот молодой человек?

Граф смотрит на своего спутника...

- А почему бы и нет? Я думаю, что из него выйдет прекрасная дама в трауре. И он как раз вашего роста.

Оказывается, у молодого человека на носу веснушки. Сейчас это очень заметно. Как и у самой Марии, только ей приходится отбеливать кожу, а юному Гордону это совершенно не нужно...

И бледнеет он похоже - и очень смешно. Так смешно, что нельзя удержаться.

- Граф, вы опасный человек.

- Мне это часто говорят, Ваше Величество.

- Что произойдет, если я соглашусь на ваше... возмутительное предложение?

- Через месяц, когда мы уже высадимся в Лейте, этот юноша раскроет свое истинное положение и ваша свита отправится следом за вами. Вы же займете трон и принесете Каледонии мир и процветание.

- Граф... вы уговорите Сатану покаяться.

- Тогда Господь меня наградит, - смеется этот наглец.

- Хорошо. Я согласна, - встает королева.

- Благодарю вас, Ваше Величество, - кланяется граф. - Через несколько дней я еще раз приду к вам со скорбной вестью. Предупредите своих Мэри и остальных, кого пожелаете взять с собой в монастырь. У нас будет не слишком много времени на подмену. А сейчас позвольте просить отпустить нас.

- Вы можете идти, граф... и я всегда рада вас видеть. Вас и вашего спутника.

Спутник кланяется, прикасается губами к воздуху над рукой. Мария улыбается ему, приподнимает голову за подбородок и целует в нос. Удивительно милый юноша слегка краснеет и опускает глаза.

- Благодарю, - тихонько говорит она. - Я не забуду о том, как вы поможете мне.


Господин граф оказался не только умен, но и предусмотрителен. Мальчик, конечно, был почти подходящего роста и сложения - но все же он оставался и мужчиной, и подростком. Его одежда королеве не подошла бы. Поэтому граф сводил молодого Гордона к портным - и присягать своей госпоже тот уже явился в новом платье. Портному было заплачено втрое, как и полагается, когда человек должен быстро сделать двойную работу и держать рот на замке.

- Ваше Величество, - ахает фрейлина.

Да, есть чему изумиться. Она давно, еще с отрочества, привыкла выслушивать, как ей к лицу мужское платье - королева считала, что на охоте дамские наряды только мешают. Действительно к лицу. Многие были бы смешны и нелепы в таком наряде, но она высокая, стройная и длинноногая. Очень хорошо.

Волосы надежно удерживаются шпильками, убраны под сетку и шляпу. Молодой мужчина стоит перед зеркалом, закалывает воротник рубахи булавкой с камеей, надевает перчатки с широкими раструбами. Новый дорожный костюм, серый с зеленым, скромно отделан серебряным шнуром и отлично годится для молодого всадника.

Внимания не привлечет - ну не больше чем любой другой строго и со вкусом одетый проезжий. Даже странно... если учитывать, что одежду заказывал господин граф, а сам он, если и следует моде, то обычно на какую-то неудачную половину.

- Что там Ее Величество? - лукаво спрашивает Мария... нет, Эсме Гордон, невесть как оказавшийся - страшное нарушение приличий - в гардеробной королевы. - Закончили?

- Да, Ва... - отзывается фрейлина, не зная, как теперь следует обращаться к Марии.

Из за ширмы навстречу путешественнику выплывает высокая дама в трауре. Не старается выплыть, а выплывает - неужели все эти дни мальчика учили носить юбки? Платье, чепец, слои вуалей скрывают почти все - и все же нет никакого сомнения, что та, что их носит, молода и очень хороша собой.

- Великолепно, - говорит Мария. - Если бы здесь находился Парис...

Дама слегка поднимает голову, только слегка, и лица не видно, даже контуров не различить - но ясно, что слух королевы оскорблен подобной вольностью.

- Простите, Ваше Величество, - курьер канцлера кланяется... как непривычно без юбок, как неудобно так сильно сгибать спину, а нужно же еще помнить об изяществе, и руку отвести чуть за спину - но пока плечо совершенно не чувствует, насколько именно... оказывается, временами мужчинам не очень-то удобно.

Дама коротко кивает. Она все еще недовольна, но юношеские проделки не заслуживают ни серьезного внимания, ни особого порицания... хотя, тем не менее, неуместны.

Не заметят... да что там в монастыре - эту "королеву" даже при дворе оставить можно и никто ничего не заподозрит. Они так меня и видят, они это обо мне и думают. Кукла, марионетка, с приличиями вместо веревочек.

- Вам пора... - Мэри Сетон немного напугана, но старательно прячет страх. - Господин граф ждет вас. - Голос чуть дрожит. - Храни вас Господь...

- Пожелай мне удачи, Мэри! - смеется юноша-курьер. - Мы скоро увидимся. Дома!

- Удачи вам...

- И удачи вам всем! Я не забуду.


Иногда Марии казалось, что мир вокруг слишком велик. И все время, что она зря гордилась ростом и статью. Если бы она была похожа... на Карлотту Лезиньян, то и болело бы меньше: меньше чему было бы болеть. Если бы кто-нибудь в этот год траура сказал ей, что верховой езды может быть слишком много - не поверила бы. А ведь они наверняка едут медленно. Медленней, чем должны бы. Медленней, чем мог бы молодой Гордон. А еще она не знала, что бывает столько света, и травы, и воздуха, и дороги... можно столько всего, чего никогда даже не хотела, потому что не знала, что бывает. И безумно интересно - как оно там, там за проливом, где все принадлежит ей.

Аурелия - огромная страна, Мария всегда это знала - но она бывала лишь в Лютеции, и со всем двором, тогда ехали в каретах, и все казалось совершенно иным. Вроде бы путешествие как путешествие, привычное и удобное. Дамы едут в каретах, болтают с сопровождающими, останавливаются на обед и ночлег, вновь едут... все под рукой - наряды, книги, украшения. Обозы с необходимым тянутся от горизонта до горизонта. Теперь весь ее багаж умещался в седельной сумке. Это было... странно. Очень мало вещей. Очень много неба, ветра и свободы. Все приходится делать самой, решительно все: нужно помнить о том, что их сопровождают, отставая и опережая на пару часов пути, люди кузена. Могут и подъехать, если сочтут нужным. Заговорить о чем-то. Расспросить потом на постоялом дворе...

Значит, внешне все должно быть благопристойно. Только в обратную сторону. Хотя и без крайностей. Они еще загодя, в Орлеане, решили, что молодому Гордону стоит слегка приболеть. Долгая дорога, чужой климат, столичная жара - неудивительно, что молодой человек в конце концов что-то подхватил, не железный же он. По словам графа, мальчик несколько дней честно кашлял на людях... и теперь это позволяло ей чаще отдыхать, спать в отдельной комнате и вечером валиться с ног, не опасаясь разоблачения.

Не сразу, не на первый день до нее дошло, что для постороннего наблюдателя граф просто удивительно терпелив к больному спутнику. Ни заботиться о лошадях, ни носить багаж, ни исполнять любые другие обязанности младшего по возрасту и положению "курьеру" не приходится. Остается надеяться, что сопровождающие придумают себе какое-нибудь убедительное объяснение. Люди лучше всего верят в то, что сами придумали. Это она знала с детства. Если чему и учит жизнь при дворе - тому, как обманывать и вводить в заблуждение, тратя на это как можно меньше сил и времени. Нужно несколькими штрихами нарисовать картину - а все остальное окружающие впишут сами, впишут и поверят. Господин граф - опасный человек. Он смотрел на рисунок, но видел то, что есть на самом деле. Иначе ему бы никак не догадаться, что она согласится, захочет и сможет.

Мария не хотела быть ему благодарной. Из-за того, что он смотрел дальше, чем остальные, и из-за того, что был слишком грубым. Грубым - и снисходительным, совершенно невозможное, неприятное сочетание.

- Я назову вас как подобает, когда вы сойдете с корабля, - еще в первый день бросил он после краткой размолвки. - Не бойтесь, я не забуду, кто вы. А вот вам, курьер, лучше это забыть.

Она тогда согласилась, уговорила себя согласиться. Так нужно. Побег есть побег. Если ты путешествуешь в мужском платье, то не можешь ждать, что тебе подадут руку и подставят ладони, когда запрыгиваешь в седло. Мелочи, все это мелочи - зато женщинам только иногда и под строжайшим присмотром позволено вот так, подставив лицо ветру, мчаться через поле.

Но она больше не женщина. Не вдова, не кузина. Она - королева.

В Каледонии все будет по-другому. Будет так, как захочет она. И она не станет спрашивать, можно ли. Ее мать ссорилась с парламентом и водила войска. Эта старуха на юге, старуха, сидящая на чужом троне, не просто ездит на охоту, а гоняет дичь следом за борзыми... и выступает на прениях юристов, как доктор права, а не как королева. Она будет решать. Но это все мелочи, мелочи, главное - она будет править.

- Какая большая страна, - вслух повторяет недавнюю мысль Мария. Приходится перекрикивать встречный ветер, но ехать часами молча невыносимо. Слишком много мира, слишком много жизни - этим нельзя не делиться. - Я никогда не думала, что бывает так много людей...

Их действительно очень-очень много. Вдоль дороги все деревни и деревни, разделенные полями или негустыми перелесками, дома на холмах и под холмами, поля и огороды, всюду - коровы, овцы и козы, такие смешные и милые издалека, но совершенно необщительные, когда к ним подходишь поближе. Деревни и маленькие городки, а на дорогах путешественники в телегах и каретах, верхом и пешком. Купцы немногочисленными группками и целыми караванами, странствующие студенты, подмастерья и попросту бродяги, дворяне с подобающей свитой и без, паломники, идущие пешком в монастыри, повивальные бабки и врачи. Она бы запуталась во всех этих людях в разной одежде, с разными повадками - но господин граф подсказывал иногда.

- Недостаточно большая, - говорит граф. - Слишком много людей, слишком мало земли. Нам, к счастью, до такого далеко пока. А Аурелии Великий Голод сильно помог, если можно, конечно, об этом так говорить.

- Вам не стыдно?!

- Нет. Стыдно должно было быть тем, кто это допустил. Но только благодаря этому здесь не случилось войны вроде франконской.

Все-таки он злой и неприятный человек, думает Мария, отвернувшись в сторону. Там вдалеке пасутся очень милые овечки... а по обочине идет кучка женщин совершенно ужасного вида - платья едва ли не сваливаются с плеч, сорочек под ними нет, а юбки слишком короткие. Волосы у всех немытые и накручены на деревянные рожки. Женщины громко галдят и отчего-то призывно машут руками... ей машут. Одна такая страхолюдина посылает Марии поцелуй.

- Это, - не без злорадства объясняет спутник, - женщины скверного поведения. Наверное, к армии прибиться хотят.

- Такие... бедные?

- На всех богатых покровителей не хватит, понимаете ли. А с солдат сколько возьмешь...

- И это тоже называется повезло?

- Это как сказать... обозы ходят медленней, порядок не наведешь - и не только. Зато проще сделать так, чтобы женщин там, где пройдут, обижали меньше. Все равно трудно, - и почему-то ей кажется, что граф одновременно и груб, и осторожен.

И по-прежнему ничего не понятно, но тема не годится ни для ушей королевы, ни для ушей юноши благородного происхождения, так что всадница находит куда более приятный предмет наблюдения: яблоневые сады, которые начинаются вдоль дороги. Яблоки уже налились - круглые, красно-зеленые, глянцевые. А сад огорожен забором, кривоватым, но прочным, сколоченным из чего попало - тут и бревна, и ветки, и разноцветные доски. За забором бегают, лают на проезжающих большие лохматые собаки. Лошадь Марии нервно ржет, та треплет ее по холке.

- Я хочу яблок! - кричит она, съезжая с дороги.

- В этих местах благородные господа вроде нас, могут себе позволить и не только яблоко сорвать, - говорит за спиной граф. Протягивает руку, ловит и пригибает ветку. Яблоки блестят, будто их уже покрыли воском. - Но вот собаки этих различий не понимают.

- Я знаю! - охотничьи собаки тоже кусаются, это само собой разумеется.

Мария срывает яблоки, но их некуда складывать, руки уже заняты - тогда до нее доходит, что можно напихать их под колет. Тугая шнуровка на поясе не даст просыпаться. Крепкие, со скрипящей под пальцами шкуркой яблоки, так и просятся в руки. Замечательно пахнут, а на вкус еще лучше - кисло-сладкие, сок так и брызжет.

- Если за нами кто-то следит, - подмигивает Мария, - они точно подумают, что вы едете с курьером.

Королева, которой захотелось яблок, отправила бы за ними пажей. Если речь идет об Аурелии. Дома... дома она будет делать все, что сочтет нужным.


5.


Генерал де Рубо плохо умеет спорить. Спорить со своим королем он не умеет совсем. Поэтому он не спорит. И не пытается добиться, чтобы его выслушали. И не требует, чтобы его мнение хотя бы прочли. Он просто раскладывает камешки. Один, другой, третий, четвертый. Как мальчик из сказки, что отмечал белой галькой дорогу домой. На том самом третьем и четвертом - ну в крайнем случае восьмом - документе, который не содержит и тени выводов или личного мнения, читающий, если он не слеп, уже будет знать, что думает о происходящем, Колен де Рубо.

Его Величество Филипп читает отчет о том, что случилось под Марселем и в Марселе. Подробные рапорты о переговорах - каллиграфическим почерком уже мертвого человека. Тем же почерком - безупречный по форме и возмутительный по содержанию доклад о намерениях. Потом - завитушки армейских писарей. Показания выживших. Протоколы допросов пленных. Длинный и сбивчивый рассказ перебежчика из магистрата, этот пытался уговорить своих открыть ворота второй раз, по-настоящему. Не уговорил и сбежал. Полная картина происшествия.

И поверх нее чужой медлительный голос: "Ваше Величество, Вы ошибались с самого начала. Племянник Вашей супруги - кем и чем он бы ни был еще - не был заговорщиком. Он был верен Вам, он считал Вас своим королем, а потому не ждал от Вас подвоха. Когда Вы сказали ему, что Марсель должен быть взят до прихода коалиции, он Вам поверил. Когда Вы сказали ему, что я - категорически против и не стану штурмовать город ни при каких обстоятельствах, он Вам поверил. И попытался исполнить Ваш приказ так, как он был отдан. Мы потеряли очень много хороших солдат и упустили возможность взять Марсель без боя, потому что Вы не сочли нужным написать мне "господин де Рубо, мой родственник в этом виде меня категорически не устраивает - приведите его в порядок или убейте". Удовлетворены ли Вы последствиями?"

Король удовлетворен.

Цена оказалась велика. Его Величество был несколько лучшего мнения об уме и верности покойного: де Рэ мог бы и не тащить за собой почти все свои полки. Свои - как он всегда думал и говорил вслух. Но город падет все равно, а вот граф де Рэ встретился со своей участью. И послужил - тем, как умер - своей стране и королю. Марсель будет взят, он будет взят не как чужой город, а как символ отмщения, он будет вычищен от всего этого мусора - перебежчиков, прислужников безумца, прочих ненужных фигур, - а потом прощен. Жители будут ждать воздаяния, совершенно заслуженного, и успеют испугаться до смерти - но будут помилованы. И запомнят. Такой памяти хватит на поколения.

Король Филипп не заплатил покойному епископу Симону ни монеты, не состоял с ним в сговоре, и, наверное, отказался бы дать ему аудиенцию. Даже в интересах дела. Подобные люди вызывают у него отвращение, как клякса на чистой бумаге. Но епископ сделал все, чтобы город боялся, ждал наказания - и принял милость как чудо. Еще одно чудо. А племянник супруги может быть удовлетворен: его запомнят надолго, а его посмертный образ будут любить куда сильнее, чем любили живого де Рэ.

Недоволен только генерал, и не без оснований. Король Филипп понимает де Рубо. Неприятно, когда в твои расчеты кто-то вводит лишние цифры, а в результате гибнут люди, которых ты бы с удовольствием использовал иначе, всех. Неприятно - даже если это делает тот, кто имеет право. Что ж, мастеру возместят его потери. И позволят действовать на свое усмотрение, не вмешиваясь. Теперь - можно.

С сегодняшнего дня генерал де Рубо получит возможность действовать удобным ему образом и рассчитывать на любой нужный срок вперед. Ситуация больше не переменится. Сюрпризов из столицы не будет. До сих пор подобное удобство для расчетов было попросту недостижимо: Его Величество Филипп ход за ходом отыгрывал возможность действовать. Очищал поле. Для всех - и для лучшего полководца армии Арелата в первую очередь. Генерал де Рубо это поймет - и может быть этим удовлетворен. А может этим удовольствоваться. Это уже его личное дело.

Это несущественно. Де Рубо не представляет опасности и удобен в обращении. Когда он недоволен, он жалуется. Когда он не понимает, он просит объяснений. Когда ему кажется, что он знает лучший путь, он говорит. И из его рук выходят красивые и очень надежные вещи. Такие же, как он сам. Все остальное - не в его природе.

Король берет стопку донесений и протоколов, потом кладет на стол - листы рассыпаются веером. Смотрит в узкое окно на горы. Дергает шнур, вызывая капитана гвардии:

- Мы передумали. Мы встретимся с генералом де Рубо на крепостной стене - пригласите его.

Небольшой замок на перевале Мон-Сени выстроен очень давно. Может быть, эти камни помнят еще древнего вождя Коттия. А, может быть, давным-давно забыли. Умеют ли камни помнить? Тут каждый решает сам, а камни молчат. Вероятно, по ним можно читать, но камни не говорят, точна ли трактовка.

Крепостные камни молчат, молчат и близкие горы. Котские Альпы, Грайские Альпы - стражи границ Арелата. И границ Галлии. Безмолвные и равнодушные к тому, что происходит вокруг, стражи. Говорит только ветер - как всегда говорит в горах, еле слышно, но ни на минуту не умолкая. Король любит слушать ветер: он мудрее многих советников, мудрее и честнее. Не отягощен ни жадностью, ни спесью, ни гордыней.

Это, впрочем, не значит, что он даст правильный совет. Но выслушать его все равно стоит. Ветер, горы, озеро, дорога. Когда-то этим перевалом прошел в италийские земли Константин, чтобы ударить на Максенция. Прошел, победил - именем Христа - и думал, что спас империю, а на деле - основал другую, впрочем, тоже достойную и достаточно долговечную. Непредвиденные последствия, бич самых лучших политиков и самых лучших полководцев.

Крепостная стена широка - три шага. С одной стороны внизу двор замка, там людно, даже несмотря на то, что два короля встречались, взяв с собой самую небольшую свиту. Десяток человек с королем Арелата Филиппом, десяток - с королем Галлии Тидреком. Один с прибывшим на рассвете де Рубо. Все остальные ждут внизу, по обе стороны перевала. Но и этих хватает, чтобы двор казался суетливым муравейником. Король Филипп отворачивается.

С другой стороны - горы. До самого горизонта, куда ни глянь, только они. Высокие, но сплошь прорезанные низкими, легко преодолеваемыми перевалами. Череда седых вершин, над которыми возвышается старшим из патриархов Монте-Визо. Горы тоже стареют, покрываются морщинами, сгибают гордые спины. Длинные бороды виноградников и лесов сперва становятся пегими, а потом и вовсе белеют.

Хороший полководец, может быть, не самый лучший на материке, но очень хороший, стоит в четырех шагах слева, в пределах видимости. Ждет, пока с ним заговорят. Думает о чем-то своем. Правильно. Зачем зря тратить время? Холодный горный ветер обтекает де Рубо, не касаясь. Его Величество перекидывает плащ через сгиб руки: полы хлопают, словно крылья птицы-слетка, пришлось бы говорить громче, чем удобно.

Король движением кисти подзывает де Рубо к себе:

- Вы догадываетесь, зачем сюда вызваны?

- Нет, Ваше Величество. Я не знаю, какой характер носит договор и когда он был заключен на самом деле.

И поэтому не возьмется угадывать. Серые зубцы кладки покрыты тонким налетом извести, у основания, там, куда не добирается солнечный свет, слегка позеленели. Филипп Арелатский смотрит на генерала де Рубо. Камень, такой же как камень крепостной стены - надежный, цельный, точно ложащийся в назначенное ему место, прочное основание для любого замысла.

- Вы получаете под свое командование шестнадцать тысяч сегодня и еще восемь в сентябре. Новобранцев с севера среди них не будет.

Де Рубо кивает. Потом кивает еще раз.

- Ваше Величество... мы заключим перемирие, непредусмотрительно и неосторожно отведем войска... и Галлия это перемирие нарушит? До самого Тулона?

- До самого Тулона, - кивает король, - Галлия его непременно нарушит. Но не далее. Это одна из ваших задач.

Потому что Галлия, дай им волю, непременно захочет нарушить его серьезней, чем оговорено, но это нет нужды произносить вслух. Тулон - достаточная уступка; уступка и ловушка, а кто кого поймает - старый король Тидрек молодого герцога Беневентского, или герцог - Тидрека, неважно.

- Я постараюсь, Ваше Величество, - соглашается человек, который очень редко говорит "я сделаю".

- До сентября вы должны не только взять Марсель и укрепить всю новую границу. Вы должны подготовиться к атаке на Нарбон. Это сражение вы можете проиграть.

- Это... будет зависеть и от противника. Могу ли я спросить, что известно Вашему Величеству?

- Если вы выиграете, проведете новую границу и лишите Аурелию выхода к морю по эту сторону, мы назовем это чудом. Но вы можете слушать не нас, а Господа. Как Он решит, так и будет, - поясняет король, потом отвечает на заданный вопрос. - Вы успеете привести армию к Марселю до прихода войск коалиции. У них возникли непредвиденные затруднения в Картахене. А как только эти затруднения будут преодолены, у них возникнут новые. В направлении Буржа и Орлеана. Вполне возможно, что и в направлении Реймса и Суассона.

За де Рубо приятно наблюдать. Он слегка движется в такт ходу мыслей... наклон головы, плечо, левая рука будто перебирает воздух. Он впервые видит полностью тот рисунок, что складывал король. Оценивает, понимает смысл. Да, на юг послали именно его - за умение воевать малой силой, точно и без особой крови. У де Рэ, как ни странно, и, конечно, по меркам севера - та же репутация. До сегодняшнего дня все, свои и чужие, свои, а потому и чужие, были совершенно уверены - у Арелата нет свободных войск, Арелату нужно прикрывать три границы, коалиция может не торопиться... Мы выигрывали время. И выиграли. Теперь мы будем выигрывать пространство.

Мы шли к этому десять лет. Мы десять лет копили силы - союзы и людей, золото и оружие, возможности, шансы и чудеса. Мы заставляли всех верить, что у нас нет ничего, кроме амбиций. Теперь мы возьмем юг, вернем себе потерянные выходы к морю. Уже в этом году. И даже при наихудшем для нас положении дел. Потому что еще мы попробуем взять земли до Реймса. Столько, сколько получится. Аурелии не нужна Шампань: то, что они там устроили со своими гонениями на вильгельмиан, попросту глупо... интересно, догадается ли де Рубо, что на Бурж мы на самом деле не пойдем? Неважно: предположения генерала - это только предположения. Даже если это предположения генерала де Рубо, сделанные в узком кругу на основании беседы с королем. Но направление затруднений обозначено, а их масштаб генерал сможет вычислить сам. Кстати, и здесь пригодится знамя покойного племянника. Его на севере любили.

И это генерал поймет тоже.

- Ваше Величество, известно ли, что решено у противника? Если решено.

- Известно. - Разумеется, только в определенной мере. Как обычно. - Армия под командованием герцога Ангулемского выступит примерно через месяц, они встретятся с флотом Толедо под командованием де Сандовала в Нарбоне. Одновременно со стороны Тулона выступят войска под командованием герцога Беневентского. Черновики кампании, составленные герцогами месяц-полтора назад, вы сможете взять сразу после окончания нашей беседы. Я предполагаю, что в Орлеане ничего особенно не изменят и сейчас. Хотя касательно манер и обычаев герцога Ангулемского - вам виднее.

Кланяется, кивает. Доволен. Если бы речь шла о ком-то другом, можно было бы предположить амбиции или желание отомстить. Де Рубо просто хочет знать, с каким материалом ему придется работать. Лепить ли победу из глины, вытесывать ли из камня - или взрывать плотину, выпуская на волю воду...

- Я предполагаю, что вы встретитесь лицом к лицу с герцогом Беневентским. Его гибель во время этой кампании крайне нежелательна. В отличие от убедительного разгрома и почетной сдачи в плен.

Арелату вполне хватит уже имеющихся противников, маршала Валуа-Ангулема и адмирала де Сандовала. Третья фигура на этой доске не нужна, а в планах, даже если это только черновики, отброшенные и пущенные по ветру для чужих ушей, появилось нечто новое. Де Рубо прочитает добытые планы - и те, что на случай не снятой осады, и те, что на случай уже захваченного города, - и сам поймет, почему сход снежной лавины с гор лучше предотвратить заранее. Впрочем, у мастера войны может быть свое мнение на этот счет.

- Я сделаю, что смогу, Ваше Величество.

- Мы, - король всегда неукоснительно четко разделяет, где говорит он, а где - Арелат, - благодарим вас за выдержку, проявленную под стенами Марселя. Мы знали, что вам можно доверять и вы не поддадитесь на провокации, кто бы их ни устраивал.

Даже если их устраиваю я.

Генерал де Рубо, третий сын покойного канцлера, один из немногих людей в стране, кого королю нравится понимать - и кто способен понимать короля, - наклоняет голову к плечу. И только потом вспоминает, что должен поклониться.


Дени обернулся, глянул через плечо на фигуру высокого человека, стоявшего на крепостной стене. Лазоревый с золотом плащ - вовсе не гербовые цвета Арелата, почти белые волосы, безупречная осанка. Этакая сосна над обрывом. Его Величество Филипп. Один. Уже закончил разговор с генералом. Король стоял к де Вожуа спиной и, наверное, любовался горами - а советник шел по выщербленным камням двора в выделенные им с генералом комнаты в пристройке, и мечтал добраться до таза с водой. Очень хотелось вымыть хотя бы руки. Настроение, увы, вымыть было невозможно.

Пока Его Величество отдавал приказы генералу де Рубо, Дени де Вожуа, советник генерала, провел время с пользой. Оказалось, что вся небольшая королевская свита - всего-то десяток офицеров - жаждет подробностей гибели полковника де Рэ, а в обмен на рассказ из первых рук и сама готова поделиться кое-какими сведениями, а также предположениями, соображениями, слухами, наблюдениями и выводами.

Результат оказался для Дени, мягко говоря, неожиданным. Меньше всего он думал, что ему когда-нибудь захочется увидеть полковника живым. Сейчас - хотелось. Сейчас ему смертно хотелось, чтобы в ту ночь чертов идиот выбрал поверить генералу, а не человеку, стоящему сейчас на крепостной стене. Чтобы они приехали сюда втроем - докладывать о взятии Марселя. Чтобы вся эта свора умылась юшкой и позасовывала свои языки, куда солнце не светит. И чтобы больше никто и никогда не рискнул проделывать такие штуки с де Рубо и его людьми...

Такое возвращение было невозможно, де Вожуа понял это на второй или третьей беседе. Де Рэ приговорили раньше, чем он выехал на юг. Удайся полковнику его безумная выходка, захвати он город - погиб бы в сражении, уже увидев сияющие крылья богини победы. Засада, выстрел в спину... был кто-то в его полку, и, наверняка, был кто-то в Марселе. Дени думал, что к ним явилась редкостная живая сволочь, а к ним прибыл весьма порядочный... труп. Уже - заранее - труп.

Генерал смотрит в окно, разворачивается на звук открывающейся двери, смотрит - как всегда, кажется, что совершенно рассеянно, но видит... Дени не знает, что и как он видит. Знает - сколько. Очень много, больше прочих, но не как все люди. Не то, что снаружи.

- Что с вами, Дени?

- Я... провел несколько содержательных бесед. Очень содержательных, - де Вожуа расстегивает перевязь, швыряет ее на стол, потом берется за петли и пуговицы мундира. - С офицерами свиты Его Величества.

- Рукомойник под окном, я его переставил... споткнулся. Слушаю вас.

- Они все, все, - де Вожуа кажется сам себе гудящим шершнем: не подходи - ужалю, - жить не могли без подробностей. А в ответ делились своими соображениями. Я узнал, что покойный полковник, видите ли, убил на дуэли наследника де Лувуа, и семейство очень огорчилось. Что он соблазнил невесту этого самого убитого, что и было причиной дуэли - и семейство невесты огорчилось. В обоих случаях король услал его на юг от греха подальше. Что де Рэ, дескать, прилюдно заявлял, что если не станет до конца года генералом и герцогом, то это будет величайшей несправедливостью - и его отправили на юг доказать, что достоин. И наконец, - Дени сплевывает в открытое окошко, - я услышал, что, видите ли, отношения между де Рэ и нашим наследником престола были... слишком близкими. Понимаете?

А де Рубо вскидывает брови и, кажется, светлеет лицом.

- Слишком близкими в плотском смысле?

- Да! - выплевывает Дени, - Я не поклянусь, что такого не может быть... но то, что об этом смеют говорить, говорят вслух члены ближней свиты - и Его Величество наверняка узнает, и узнает, кто сказал, а они все равно рассказывают... вы же понимаете, что это значит.

Генерал не может не понимать. Все эти слухи, особенно последний - дымовая завеса, сеточка... покойный был сам виноват. Он был неосторожен везде, это не могло не закончиться плохо - вот и свилась веревочка в петлю, как того и следовало ожидать. Даже стервятники довольствуются тем, что выклевывают жертве глаза. Этим - мало.

Генерал опускается в кресло, лицо у него оплывает, расслабляется. И тут становится видно, что до того он был... зол. Не хуже самого Дени.

- Спасибо, - говорит он.- Замечательно. Все-таки, я ошибся. Все-таки царь Давид... Это плохо, но это ничего. Это все-таки по-человечески.

Де Вожуа протирает глаза, потом вытирает руки о висящее тут же полотенце из простого холста. Замок - рядовая крепость, а король Филипп - не из тех, за кем повсюду следуют обозы с роскошной утварью. Офицеры свиты очень досадовали на условия пребывания в замке Мон-Сени: вроде бы поехали на переговоры, а обстановка - как во время осады: ни тебе подобающего обеда, ни приличного вина. Его Величество - такой аскет, такой аскет...

Сказать, что Дени удивлен - ничего не сказать... он редко не понимает генерала до такой степени.

- Господин генерал, не можете же вы считать хоть одну из этих причин подлинной?..

- Нет... конечно, нет. Дени, друг мой, у вас есть сын, который должен унаследовать ваше дело. Вы любите его, как и его мать - беззаветно. Но вы не слепы к его недостаткам. И вы видите, какими глазами он смотрит на своего кузена. Между прочим, пятого в линии наследования. Между прочим, самого талантливого из этих пяти... Крайне честолюбивого. И способного на многое.

Советник генерала передергивается - и начинает думать, что если так, то де Рэ, пожалуй, подзадержался на этом свете, непонятно, каким чудом. Может быть, потому что не слишком часто приезжал с севера в Лион. Потому что... неважно, насколько сплетня соответствует истине, Дени уверен в том, что это полное вранье, такое могло бы произойти, но едва ли произошло, - неважно. Трех месяцев не прошло еще - де Вожуа видел живое воплощение оборота "какими глазами смотрит". И он отлично помнит, такое не забудешь, чем кончилось дело. Там не было никакой "слишком близкой дружбы" - но было хуже. Если король увидел в глазах своего сына нечто, подобное слепому восхищению Гуго де Жилли... Если он понял, что это восхищение не уходит, не остывает со временем - а ведь прошло несколько лет...

- Он испугался? - спрашивает Дени. Этот вопрос сам по себе почти измена.

Советник вспоминает, как ему самому хотелось - нет, не пустить слух, а наедине наговорить Гуго некоторое количество расчетливо подобранных гадостей на предмет его восхищения персоной господина полковника... и нежнейшей дружбы с господином полковником. Если мальчишка полезет в драку, затеет дуэль - что ж, отдохнет в лазарете. В любом случае к де Рэ уже не подойдет и на выстрел. Остановило его тогда одно соображение: подобный ход лишил бы Гуго возможности исполнять "особое поручение" де Вожуа. Лучше бы не останавливало, лучше бы поручение, с самого начала дурно припахивавшее, провалилось бы с треском - и все были бы живы. Все. Может быть, и король хотел чего-то подобного, хотел и сделал, но не удалось?

- Наверное... наверное. Если при дворе безнаказанно ходит такой слух, значит, было что прятать. А такой страх - он только растет. И требует... Я думал, все много хуже.

- А что думали вы?

- Его Величество заключил договор. Галлия отберет у нас часть побережья. Как бы военной силой. Включая Тулон, но не далее. Спасет от нас, а владельцам не вернет. В обмен - мир по всей границе. Силы под моей командой увеличат вдвое. А те десять тысяч начнут наступление на севере. На севере, Дени. Если бы де Рэ был жив, кому пришлось бы отдавать командование?

- Чем бы он мешал на севере? - удивляется де Вожуа. - Только тем, что рвался в генералы?

- Он бы обломал этих новобранцев под себя - тем более, что он тоже вильгельмианин. Его люди, его области, его армия, Дени. Я боялся, что его убили только потому, что он стал бы слишком силен. Верного человека, неприятного, но верного, просто за то, что слишком много может...

- А я боялся, что его решили убить нашими руками - так и оказалось.

- Нашими и его собственными. Если бы не ваши новости, я бы просто не знал, что делать...

- Знаете, господин генерал, - говорит Дени, - если мне без опаски сообщили этот слух... наверное на самом деле все не так. Совсем. Я уж скорее поверю, что Его Величеству очень нужно было убедить всех, и нас, и де Рэ, и Толедо, и Аурелию, что войск больше не будет. А еще мешал слишком честолюбивый и жадный до чинов любимец супруги. Вот он и убил двух гусей одной стрелой. А третий, жареный, сам в дымоход свалился...

- Это само собой... Само собой. Цена, Дени. Цена.

- Полтора полка? - де Вожуа пожимает плечами. - За возможность ввести в действие сколько - тысяч двенадцать?

- В дело вводится вдвое больше. Но платили не за это и не только так...

- За все сразу, наверное. Его Величество не станет действовать по одной причине, даже такой. Нам... повезло с королем. - В предыдущее царствование Дени был слишком молод и не интересовался политикой, но тогдашние дела помнят старшие офицеры, помнят родители. - Только очень... тошно понимать, что из нас сделали ту же чокнутую марсельскую сволочь, чтоб ему в Аду гореть...

Генерал закрывает глаза.

- Слухи прекратятся, Дени. Они невыгодны и они прекратятся. А тех, кто останется глух, окоротят снизу, когда всем станут известны подробности дела... почти все подробности. Нам и правда повезло - этот случай не повторится. А то я... был очень близок к тому, чтобы повести себя совсем неразумно. Когда меня поблагодарили за то, что я удержался от скоропалительных действий.

- Вы? - качает головой Дени. - Как мне помнится, вы и с самого начала были против таких действий...

- Его Величество, кажется, вполне понимал, в какое положение меня поставил.

- Вероятно, - кивает советник. - Вероятно...

Он помнил, что творилось в лагере, как текли лица людей, какой волосок - тот самый, из притч - отделял армию от превращения в толпу. Как генерал шагнул в этот котел. Дени не помнил, что говорил де Рубо. Вернее, помнил, но того, что он помнил, не могло быть, какой там сократовский диалог, рев стоял такой - сигнал к построению не услышишь... а вот что-то они услышали. Потому что голос у генерала - негромкий. Даже когда он кричит, а он не кричал. Вы видели? Кресты на стенах видели, конечно, не все - но все уже знали. Скажите мне, кто способен на такое? Рев... в нем не выделишь сути, но знаешь ее сам - трусы, подлецы, мразь безбожная... Если трус, подлец и безбожная мразь напрашивается на атаку - что это значит? Медленно проворачиваются жернова. Это значит, что он готов, что там ловушка, что... но нельзя же! Вы знаете, почему это случилось? Да, уже знают, слухи разошлись... все обо всем знают, про намечавшуюся казнь и про ворота. Нас хотят поймать второй раз... но нельзя же... Восемь лет назад у нас отобрали Арль. Не рев. Гул. У нас отобрали Арль - и мы вернулись обратно. И взяли больше, чем было. И возьмем еще. Да, говорит большое существо, опять почти не толпа... мы придем, когда выберем. Мы сделаем все как нужно. И спросим, со всех, кто отвечает за это. Так, как следует. Тогда, когда хотим.

Его Величество ничуть не сомневался, что генерал де Рубо удержит армию от мятежа даже после того, как создал причину для этого мятежа. Дени не в первый раз радуется, что он незнатного рода, в наведении порядка в штабе понимает много лучше, чем в фортификации и построении войск, что у него нет и не будет покровителей при дворе Его Величества. Что ему никогда, никогда, и еще чертову уйму раз никогда не оказаться ни на вершине крепостной стены лицом к лицу с королем, ни во главе армии Арелата. Господь милостив. Не светит. Игры высших нам не по плечу и не по силам.

Он ничего не способен изменить, может только выполнять свой долг. Но дай Бог справиться хотя бы с этим. Уже много. А выше могут потребовать такого, что, право же, начнешь завидовать покойному де Рэ.


Много позже, уже после ужина - все пребывание в замке на перевале заняло сутки, и на ночь глядя извольте отправляться за армией, - Дени наконец-то начал укладывать в голове разрозненные фразы, события и факты. И сильно удивился. Сначала допил вино: ночью в горах холодно, ехать далеко и долго, так что лишняя кружка горячего вина с медом и пряностями не помешает. Потом только, уловив момент, когда генерал на какую-то минуту выпал из глубокой задумчивости, начал задавать вопросы. Первым - главный.

- Что же теперь будет?

- Пока не знаю. Мне приказано взять Марсель, отбиться от коалиции и к началу осени попробовать взять Нарбон. Попробовать, - улыбается генерал. - Весь расчет стоит на том, что противник придет позже и куда меньшим числом. Им придется отвлечь часть войск на север.

- Те самые десять тысяч, которые нельзя было давать де Рэ. Кто будет ими командовать - и кто будет с той стороны?

- Я полагаю, Его Величество поедет на север сам. Так проще справиться с религиозными разногласиями... и проще объяснить, почему мы прозевали вероломное нападение со стороны Галлии - и не успели ничего предпринять.

Из раскрытого окна тянет вечерней прохладой. В замке тихо. Толстые каменные стены надежно глушат любой звук, да и в присутствии Его Величества немногие решаются шуметь или просто повышать голос без повода - в качестве повода же сойдет разве что конец света, или, на худой конец, пожар. Так тихо, что кажется, слышно как загораются звезды: ангелы Господни тихонько бьют кремнем по кресалу, искры падают на небесный трут. А некоторые - на землю.

Две войны сразу, думает Дени. Север и юг. Мы так уже воевали - начали до моего рождения, закончили в год воцарения Его Величества Филиппа. Когда потеряли все, во что не вцепились зубами - но и после того до кучи потеряли Арль. Тогда все требовали от короля... примерно того же, что от генерала де Рубо под стенами Марселя. Немедленно броситься в драку. Отомстить, вернуть, завоевать, победить... а король сказал "нет". И говорил "нет" десять лет подряд, кто бы ни требовал войны. Были заговоры, были попытки спровоцировать, интриги... Теперь у нас несколько меньше старых влиятельных родов, заметно меньше генералов - и стать генералом можно лишь в случае безоговорочного подчинения Его Величеству, главнокомандующему армии Арелата. И очень много свободных денег - об этом уже все знают. Столько, что удалось купить старого хитрюгу Тидрека, а он дешево не берет. Столько, что, оказывается, Арелат может перекинуть на юг почти четверть сотни тысяч солдат к началу осени, а сколько - и куда? - к весне?..

Это может быть внушительно. Может. А вот станет ли?..

- Вероятнее всего, Его Величеству придется иметь дело с де ла Валле. Что очень хорошо. Я тут почитал то, что удалось получить из Орлеана... лучше, чтобы это был де ла Валле.

- Тогда герцог Ангулемский придет на юг, - напоминает Дени.

- Да... и очень жаль, что этого не произошло раньше.

- Де ла Валле проще разгромить, господин генерал. А поскольку мы будем воевать на землях Аурелии, его стиль войны - забота его короля.

- Его Величеству придется жонглировать... очень разными людьми, с самыми разными настроениями. Такой противник ему подмога. А на нашей стороне теперь цифры и линия обороны.

- Если удастся хотя бы часть замыслов... - Дени задумывается. Что тут можно сказать? Что мы будем жить в сильной и уверенно рвущейся на юг, север и запад державе? Это скажет король, гарцуя на коне перед войском. - Может быть, обвал случится позже, чем я думаю сейчас...

- Или не случится вовсе, - кивает де Рубо.- Если нам удастся сосредоточиться на внешнем - и проскочить. В этом случае через поколения два у нас будет... Альба. Или что-то на нее похожее. Но много меньшей ценой.


Глава десятая,

в которой коннетабль выступает в роли гостеприимного хозяина,

капитан - злого опекуна,

ученый муж из Сиены - доброго волшебника,

а драматург и посол сочиняют роман в письмах


1.


Избыточно вежливый гость является кошмаром хозяина. Избыточно вежливый гость совершает все необходимые телодвижения с грацией и энтузиазмом вьющей гнездо ласточки, и даже если он недоволен положительно всем - от того, что окна его спальни выходят на восток, до вкуса вина, - об этом может стать известно разве что лет через пятьдесят, из мемуаров. Или никогда. Вот, наверное, за это Его Величество не терпит Чезаре Корво. А Его покойное Величество не очень любил принца Луи. Хотя на месте короля Пьер бы уже давно успокоился - весь дворец запомнил, как выглядит и звучит папский посол, когда он всерьез недоволен. Если все живы, значит, дела идут терпимо.

Коннетабль Аурелии не слишком переживал и по поводу наличия в его доме излишне вежливого герцога и такой же герцогини. Кошмар, конечно, кошмаром - но зато какие перспективы открываются! Притом в ближайшее время, на третий день пребывания гостей в доме. Избыточно вежливый гость не мог себе позволить отказать любезному хозяину в маленькой просьбе. И не хотел ничего подобного себе позволять. И не пытался: кажется, впервые за три дня сплошь формальные радость и любезность сменились вполне искренними.

Дело, разумеется, было не в том, что герцогу Беневентскому так уж не годилось общество или событие. Пьер давно уже подметил, что долгие пышные церемонии превращают посла - через час-другой - в этакую безупречную блестящую улитку. Снаружи сплошная любезность, все подобающие слова, поклоны и жесты - вот они, извольте, наслаждайтесь, любой церемониал соблюден. А внутри... да черт его знает, что там внутри. Но и на собственной свадьбе Корво выглядел ровно той же улиткой, и все две недели последовавших за тем торжеств. Вот принимая гостей в узком кругу казался несколько более... присутствующим.

А сейчас я его из домика вытащу, и, думается мне, последствия придутся по душе обоим.

- Прошу, господин герцог, - Пьер де ла Валле сам толкает широкую дверь, украшенную родовым гербом. Алый единорог нацелился и передними копытами, и рогом в невидимого врага.

- Вы очень любезны, господин граф... - очень так рассеянно отвечает посол. И вид у него становится уже не как у церемонной улитки, а как у кота, которого пустили на ледник, а там сметаны шесть горшков, сливок - дюжина, а уж молока и простокваши вообще не сосчитать. Правильный такой гость, знает, на что облизываться.

Оружейная галерея в доме коннетабля и впрямь была хороша - не только на вкус самого Пьера, но и с точки зрения любого знатока. А самым приятным в ней было то, что любым экспонатом можно было воспользоваться по назначению к своему - и его - удовольствию. Что гостю и предложили.

Гость долго не раздумывал. Пробежал взглядом по галерее - и выбрал франконский двуручный меч, лет двадцать назад собственноручно добытый Пьером на севере.

Хорошая вещь. Всегда там настоящее оружие делали. Жалко даже. Соседи, язык когда-то был почти один. Впрочем, мало ли что язык? Того же арелатца аурелианец-северянин с третьего на шестое, и сейчас поймет. Толку-то.

Характер вежливый гость выказал, когда ему предложили выбрать доспех - попытался заявить, что ему довольно и перчаток. Пьер огорчился. Пьер недвусмысленно объяснил, что если гость так уж уверен в своей полной неуязвимости, то хозяин не настолько уверен в своем мастерстве, а ввиду скорого начала кампании превращать забаву в источник неприятностей и волнений не стоит. Гость внял.

Вежливый гость. Очень вежливый. Потому что дальше к вопросам защиты он подошел со всей ответственностью. Пьеру сначала показалось - даже слишком основательно. Но за подгонкой он тоже следил лично, как и подобает гостеприимному - и очень любопытному - хозяину. А потому видел, какие именно движения совершает гость, чтобы проверить, удобно ли устроился в раковине. И с какой скоростью. И насколько плавно.

Телосложение гостя коннетабль тоже оценил. Вполне. До сих пор молодой человек казался Пьеру этакой тонкой тростинкой - а уж если сравнивать с собственным чадом, так особо тонкой. Оказалось, что тростинка вдвое тоньше, чем можно было подумать раньше - а вот мышц у нее вдвое больше, чем можно было предположить. Хорошо и равномерно развитых - хоть рисуй, хоть статую ваяй. Это стало первым сюрпризом.

- Я предполагаю, что вы много упражняетесь, - сказал Пьер. Преуменьшил. Не поймешь, чего тут больше вложено - усилий или упрямства, наверное, и того, и другого поровну.

- Ежедневно, - голосом прилежного ученика ответил гость. Польщенного такого прилежного ученика.

Кроме того, оказалось, что все эти мышцы при деле. И лишний вес доспеха молодого человека не задерживает... хотя... если он так ратовал за перчатки - потом, когда поближе познакомимся, можно будет и так попробовать.

После первых нескольких минут, в течение которых Пьер пытался прощупать и понять противника, коннетаблю стало ясно, что гостя он, пожалуй, победит - раза три из пяти, наверное. И только за счет вдвое большего опыта. Учили молодого человека хорошо. Даже очень хорошо. Так, как учат немногих - тратя часы и месяцы, да что там, годы на то, чтобы из одного-единственного ученика вышло нечто дельное. Коннетаблю уже интересно было сойтись лицом к лицу с этим учителем - но учитель здесь, чинно стоит на галерее между Анной-Марией и Шарлоттой, обгрызает сорванную в саду первую астру. Дойдет и до него время.

Хорошо, что земля утоптана, а с утра еще и полита: пыли пока что мало, впрочем, скоро появится. Конец июля, все трещит и плавится от жары. Хорошо, что к полудню на небо набежали редкие тучки. Солнце не слепит глаза, а внутренний двор ограничивают высокие деревья, отбрасывают достаточно тени. За спиной у Пьера - галерея, далеко впереди - постройки, а перед ним очень приятный противник.

Коннетабль уже ощутил, что "ежедневно" - не фигура речи и не способ провести время в чужой стране между военными советами. Если присмотреться, многое делается ясно. Учиться герцог начал поздно - но не пару лет назад, а не меньше десяти. А ведь духовному лицу позволительно развлекать себя охотой, но не ежедневными, до седьмого пота, упражнениями с мечом. И дозволено уметь защитить себя от нападения - но не уметь подгонять и носить доспех с тем же изяществом, что и кардинальское одеяние. О чем думал его отец?.. Напяливать рясу на столь упорного и последовательного в своем упрямстве молодого человека попросту грешно. Это же все равно, что я вздумаю сейчас для Жана взыскивать епископский сан. Супруга убьет - и права будет.

Три из пяти... да. А если из десяти - уже неизвестно. Потому что мальчика не просто хорошо учили, он еще и думает на ходу. И силен. И очень, очень вынослив.

Ну что тут думать - пробовать надо. Коннетабль ловит на клинок блик, перекидывает его на шлем гостю.

Школа полуострова... хорошая, есть там один дельный учитель, мастер и рапиры, и меча, да, в общем, что ему в руки ни дай, со всем будет хорош. Но гость там не учился. Его учил тот, кто прекрасно понял, что школа - это отлично, это позволяет действовать и точно, и бережно, выигрывая время, сохраняя силы, но это еще и рамки...

Самая простенькая, легкая проба - пять ударов, "лесенка", навязывающая противнику роль манекена, и тут вроде бы и нечего делать, отбивай удары и проигрывай - а этот на последнем, нижнем, легко подпрыгивает, пропуская меч понизу - и бьет. Подпрыгивает, уходя от удара по колену. В доспехе.

В настоящем поединке такой удар сносит голову, а здесь лезвие чувствительно, но осторожно бьет по шее и ускользает, обозначая безоговорочное поражение.

Значит, и слух про милый способ охотиться на кабана - правда. Когда коннетаблю пересказали похвальбу свитских, дескать, герцог любит ходить на кабана с мечом - дождаться атаки, пропустить мимо себя и снести зверю голову, - Пьер удивился и не очень поверил. Теперь верил вполне.

Отсутствие яркого солнца не спасало: делалось жарко. Корво ни мгновения не стоял на месте, и казалось, что не шагает, а скользит над землей. Движения настолько плавные, что кажутся медленными. Так порой глядишь на реку и понимаешь, что вода лежит, а не плывет, но войди в застывшее стекло, и сразу почувствуешь истинную силу течения.

А минут через десять гостю наскучило двигаться в рамках трактатов - с сюрпризами, экспромтами и неожиданными комбинациями, конечно, но в рамках - и он перестал разминаться, испытывая противника. Коннетабль не опешил, как многие бы на его месте - хватало опыта, за тридцать с лишним лет он видывал многое... но не фейерверк из стилей и школ, не павлиний хвост из приемов отовсюду. Северная, то ли датская, то ли еще дальше "дверь" - не так это все делают на полуострове, толедские почти танцевальные движения ног, аурелианские знакомые мулине, альбийские надежные защиты... вперемешку, комбинируя на ходу, не позволяя предугадать ни единого удара.

Красиво... и эффектно, и надежно, и безумно, и Пьер чувствовал себя тем самым кабаном, которому оставалось только уйти в глухую защиту, и ждать, не позволяя подойти, ждать, пока мальчик все-таки устанет, а он должен был устать, слишком много все-таки сил тратил. Его, кажется, учили не для турниров и поединков - для поля боя, там, где нет времени выматывать противника... Там таким взрывом бомбы можно разогнать насевший на тебя десяток и после того уже действовать так, как удобно тебе.

Вся привычная последовательность ударов и защит давно отправлена к чертям. То, что делает Корво, загнало бы в гроб любого радетеля чистых стилей. Каждый раз приходится ждать сюрприза, защищаться с опозданием, уже убедившись, что очередная атака - не ловушка, не ловушка внутри ловушки. Меч - тяжелый, один из самых тяжелых во всей коллекции коннетабля, расплывается радужным веером стали... Если бы Пьер был чуть слабее, его бы просто снесло.

Но де ла Валле умел ждать - и дождался, нашел единственную, тоньше волоска, щель между пластинами веера. Заминка - на тысячную часть мгновения. Чуть более медленное, чем нужно, движение на кварте - и закономерный результат, пропущенный удар по левой щеке. На решетке остается вмятина, плохо, нужно бы легче...

А победа пришла минут на пять позже - невозможная, непозволительная ошибка в расчетах, - чем Пьер прикидывал.

Сравнял, называется, счет. И отдых после этого нужен - долгий. Безобразно долгий. Нет, это не старость, это противник хорош. Так его загнать мог разве что Жан - но Жан преподносит меньше сюрпризов. И что тут удивительного, сам же и учил...

Единственное утешение - и противник тоже устал. Стащил шлем, с удовольствием вытирает лицо поданным служанкой влажным полотенцем. Волосы прилипли к щекам, сейчас кажутся почти черными. Раскраснелся, ну надо же. Пьет осторожно, мелкими птичьими глотками, считает каждый. Но ему это все - минут на десять, отдышаться и вновь за дело...

И - светится. Не как тогда на приеме, на мгновение, а ровным, ярким светом; и все-таки это азарт. Азарт без малейшей примеси чего-то еще. Забавно. Ни желания сорвать аплодисменты хоть у собственной супруги, хоть у прочих дам на галерее, ни даже желания получить одобрение наставника, ни ревности к чужому успеху, ничего. Даже у Жана нет-нет, да и сквозит стремление доказать отцу, что он лучше, сильнее, выносливее - а тут только радость и жадность: еще, вот так, и по-другому, и всего, и побольше. Будет, будет вам, дражайший посол, еще. Отдохнуть только дайте...

Удивленные каштаны качают зелеными шипастыми плодами. Добрых поединков они на своем веку перевидали сотни и сотни, и коннетабль не присягнет, что это - лучший из них, но в первую полусотню точно войдет, а это многого стоит, потому что каштаны велел посадить еще дед Пьера.

Коннетабль улыбается жене, та усмехается, качая веткой. Супругу не удивишь поединками во внутреннем дворе, хотя Анна-Мария поймет и оценит, до чего хорош молодой человек. Привыкла разбираться еще в родительском доме. Она и его оценила в свое время. Да, и как бойца тоже. А Пьер, помнится, оценил, как будущая невеста стреляет из охотничьего арбалета. Для начала. Отец не женил его против воли, но настойчиво посоветовал познакомиться с соседкой поближе - и девица хороша, и земли, назначенные в приданое, как раз граничат с владениями де ла Валле. Спорить с отцом Пьер не стал, и на ближайшей охоте познакомился - убудет от него, что ли, от знакомства? Невесте, недавно вернувшейся из столицы, как она потом призналась, тоже посоветовали обратить внимание на соседского сына. Что ж, послушные дети и обратили - с той охоты и до сих пор...

А мальчика точно учили для поля. Не только драться, но и отдыхать, используя любую возможность. Это при том, что он еле улизнул из кардиналов? Очень интересно.

Осторожно глотая сухой июльский воздух, Пьер размышляет о том, хватило бы у него терпения год за годом учиться сражаться - учиться не для забавы, для войны - зная, что победы и военная слава заранее уже, с детства, назначены не ему, а брату. Бездарному, надо отметить, просто до невозможности бездарному для такой приличной семьи брату. Если кто-то это видел, если кто-то понял, легко догадаться, почему слух об убийстве старшего младшим из зависти к атрибутам знаменосца Церкви возник едва ли не в день убийства. Это предположение... напрашивается само. И уже потому, наверное, ложь.

Молодой человек ловит слишком пристальный взгляд, приподнимает брови - и, вот так чудо, - не прячется в раковину. То ли понимает, что уже рассказал о себе гораздо больше, чем мог бы словами за год, и не беспокоится по этому поводу, то ли просто не думает ни о чем подобном.

- Я бы хотел, если это возможно, поближе познакомиться и с вашим учителем, - говорит Пьер.

- Моя свита, господин коннетабль, рассказывает странные истории о вашем сыне...

- Что, помилуйте, странного можно о нем сказать? - Интересный оборот событий. Будем надеяться, что свита говорит о его качествах бойца и ни о чем ином.

- Что его умение владеть оружием уступает только широте его души.

- Я, - смеется коннетабль, - думаю, что он будет рад продемонстрировать и то, и другое. Поскольку застолья любит не больше вашего.

- Я буду вам крайне признателен. Мигель!

Толедский капитан задумчиво оглядывается, потом смотрит вниз - и спрыгивает во двор. Полуобщипанная розовая астра в зубах. Остается только гадать, кому предназначен сей цветок.

- Вы тоже пренебрегаете защитой?

- Если только вы будете очень настаивать, господин коннетабль. Я все-таки не столь важное лицо в кампании...

- Ну что ж, слово гостя - закон.

- Дон Мигель, - укоризненно говорит супруга с галереи. - Вот уж не думала, что вы попробуете получить преимущество таким образом ...

- Мы, бедные толедцы, - отзывается снизу капитан, - берем преимущества там, где видим.

Явившийся тут же Жан немедленно оценил раскладку и подобающей защитой тоже пренебрег. Якобы чтобы уравнять диспозицию. На самом деле ровно потому, что и как посол, и его наставник, и многая молодежь Аурелии уже вздумали считать, что коли доспехи для рапиры не препятствие, то они и вовсе не нужны. Шалопаи... взять, что ли, учебный меч - да и показать всем троим, почем такое легкомыслие?

C другой стороны, учить герцога учили именно под доспех. Вернее, и под доспех тоже. Так что легкомыслие, наверное, относится к дружескому бою. Кстати, тоже зря.

Если посчитать... Пьер не уверен в том, что война опаснее в сравнении именно с дружескими поединками. Может быть, все наоборот. И ему, как старшему, определенно нужно прекратить все это безобразие или хотя бы заставить всех сменить оружие. Нужно. Нужно... но герцог все-таки, вздохнув под взглядом толедца-цербера, надевает и застегивает шлем, а со своими делами капитан уж как-нибудь разберется. Как и Жан.

Два на два - это не четверо, это много хуже. Два на два - с разным вооружением и защитой, с разной скоростью... столбы, подпирающие галерею, мы не снесем. Остального - не жалко.

Сам по себе толедец, конечно, коннетабля интересовал - но это потом. Будет время и побеседовать, и проверить друг друга, и обменяться кое-какими секретами, а пока напротив - нет, не двое. То ли один человек - пусть две пары рук, две пары глаз, но это одно двуликое, всевидящее, сплавленное намертво существо... то ли трое. Три клинка, и в зазоре между спинами подстерегает невидимый, но ясно ощутимый противник.

Жан попытался разбить эту пару дурным натиском, с налету - и откатился этакой волной от утеса. Напарники даже обозначать удары не стали, только намекнули: здесь прохода нет. Небрежно так, с ухмылкой. Отмахнулись. И улыбаются. Оба. Вторую улыбку через решетку шлема видно. Что делать будете, хозяева?

Нет, наскоком это не пробивается. И силой не проламывается. Капитан чуть послабее будет, зато он опытнее намного, точен и экономен. А еще они притерты друг к другу намертво, как старые постройки - где раствор не нужен, так надежно камни вписаны друг в друга. Не глядя, знают, где поддержать, где перекрыть опасное направление. Вот Жан еще раз попробовал - и опять убит.

Пьер не спешил. Это пусть чадо возлюбленное, ретивое и выносливое притом, наскакивает. Ну убьют еще разок, не обеднеет. Силы много, терпения, как ни странно, тоже - вот и пусть ковыряет эту стенку, может, и найдет какую-то щербинку. Но вряд ли. Тактика у посла и его капитана самая что ни на есть верная: стой себе, пока противник мучается в попытках до тебя добраться. Сам подставится - сам и виноват. Лишних усилий не делаешь, не устаешь... почти что отдых. Но зато и торчишь посреди поля, кто угодно успеет пушку навести. Впрочем, это они пока развлекаются. Щеголяют слаженностью, дразнят - и выматывают потихоньку. Но им же первым и надоест.

И надоело, конечно. Вот тут притертая стенка самую малость дрогнула, еле-еле, камни не разошлись, зазора нет еще - зато разница в темпераментах налицо. Толедец как был - утес, основа, - так и остался. Быстрый, гибкий, но вперед не рвется, ни скоростью, ни увертливостью брать не собирается. Приберегает на одно, зато точное движение. А господин герцог - один сплошной натиск. Знает, что прикрыт напарником надежнее, чем своими защитами и доспехом, и атакует непрерывно. Хороши оба. Очень хороши. Загнали нас почти к стене.

И меня не задели только потому, что Жан все время вперед вылезает. В настоящем сражении давно добрались бы уже. А ведь они рискуют... подставляются слегка. Им самим интересно свою технику на излом попробовать. Ну это уже невежливо с их стороны, тем более, что есть между ними зазор, есть. В поле его не успеют обнаружить, в турнирном бою противник раньше свалится, а вот так - видно.

Ну что ж, желание гостей - закон, так что сейчас я им кое-что покажу. Жан, кажется, тоже заметил - и если поймет, то, значит, я его не напрасно учил. Посмотрим, проверим друг друга. Для начала - быстрее, так быстро, как мы оба с сыном можем, не пытаться развалить противников, а только сделать так, чтобы они забыли, что поединок - дружеский. Чтоб перед глазами только - куда ни взгляни - сталь, а кто-то, и это капитан, вылез в одном тонком камзоле, и чтоб они уже даже думать не успевали, что происходит: поединок продолжается, хитрый заговор обнаружился или просто хозяева шутят. Опасно, да. Очень опасно. Но или сейчас вскроется разница между ними и нами с Жаном... или не вскроется, и просто будет очень хорошо.

И вот мы опять вернулись к стене, описав по двору круг - но на этот раз у стены дорогие гости, и отступать им почти некуда. И улыбку посла я не вижу, некогда тут видеть, но чувствую. Оказывается, ему не только побеждать нравится. И другое ясно - его не обманешь. У толедца мелькало уже несколько раз - не страх, не паника, но отчетливая тревога и готовность перейти от поединка к настоящей рубке, а этот намерение чувствует. Значит, нужно, чтобы я поверил. Сам поверил, хотя бы на мгновение - а там и он мне поверит... наверное. Должен будет.

Ну, чадо ненаглядное, не подведи...

Не подвел. Ударил - подставляясь - по толедцу, на размен, всерьез... и для меня мгновение выкроил, но...

Многое я видел. И как такие вот "бедные толедцы", защищая господина, с голыми руками на меч идут. И не с голыми. И всякое подобное. А вот чтобы господин, открываясь начисто, бросался прикрывать капитана своей охраны - бывает редко. Надежно прикрыл, и возможность для удара оставил - но будь это все всерьез, он бы отсюда не ушел.

А теперь - назад, и Жан уже сзади, и вскинуть руку. Стоп. Все.

Двор выглядит так, будто по нему не четыре человека несколько минут, а табун боевых слонов - если они табунами ходят - целый день носился. Туда и обратно. У капитана лицо серое и не только от пыли. Понял, что произошло. Наверное, вернее, наверняка, раньше до такого у них не доходило. Причин не было. Не успевал никто, да просто по времени не протянул бы столько. Господин его снимает шлем, вытирает лицо.

- Спасибо, - улыбается, - господин граф. Надо будет тут что-нибудь придумать.

А этот прекрасно все понимает - и на чем я их поймал, и что не поймать не мог, и что меня с Жаном так поймать нельзя. Потому что эту дурь я из него вытряс первым делом, давным-давно. И из себя, что было несколько посложнее, но получилось все-таки. Только, кажется мне, Корво все устраивает, и такой исход боя - тоже; но выражение лица толедца предрекает серьезные неприятности. Гадалка из меня никудышная, но тут и гадалкой быть не надо. Посмотришь - и все ясно: иметь нынче же вечером ученику, подзащитному и командиру большую серьезную выволочку. В таких случаях добропорядочные верные подчиненные забывают о старшинстве, и правильно делают.

Но это ученика, подзащитного и командира тоже, кажется, не беспокоит. А вот на Жана смотреть больно. Понял, обормот, что тогда у посла с Его Величеством не характер на характер нашел. Что его в свои записали и защищали как своего. До последнего.

- Отдыхаем, - говорит Пьер. - Не знаю как вам, а мне совершенно необходимо. А потом можно и продолжить?

- Воля хозяина - закон, - опять улыбается вежливый гость.

Дамы на балконе застыли - не шелохнутся. Анна-Мария, конечно, тоже все поняла - а вот если молодая герцогиня сама не разобралась, а супруга моя ей объяснила, в чем тут дело... не завидую я послу. Хотя Шарлотта дама во всех отношениях достойная. Бранить не будет, холодность демонстрировать - тоже, и из спальни не выгонит, ибо не ее это дело. Я бы, думает Пьер, на такой не женился, при всей ее красоте и уме, не знаю уж, чего тут больше. Лучше от благоверной, как случается, получить шумную нахлобучку, чем видеть этот вот надежно притопленный где-то под сердцем страх. Чувствуется же, как ни топи.

Одна невестка ненаглядная цветет, как розовый куст: любимый супруг так красиво дрался, так замечательно победил. Карлотта, конечно, чудо - но учить ее еще уму-разуму... Она не поняла даже, что любимого супруга ее убили раз восемь. И потому, что неосторожен был, и потому что намеренно рисковал, подставлялся.

Из всего, что тут только что было, можно сделать множество выводов. Полезных в будущем, потому что все здесь происходящее - это последние развлечения перед войной, а война будет куда серьезнее, чем казалось весной. Еще пара недель, только-только закончатся последние торжества, и придется оставить прекрасных дам ради другой, со скверным характером. И коннетаблю, судя по всему, придется тоже - потому что чертов Клод прав, война с Арелатом будет идти и на юге, и на севере. Юг-то мы оставим Корво и Клоду... и упаси нас всех Господь от того, что этот благонамеренный молодой человек будет и командовать так же, как дерется, и запишет Клода в свои, а с него ведь станется. Никогда не думал, что буду уповать на скверный характер маршала, но, может, хоть тут от его надменности выйдет прок: "Его защищать, за него в безнадежный бой лезть?.."

Будем надеяться, обойдется. Кстати... раз гость - и гость довольный - то его потом и расспросить можно. А чтобы не обидно было, то и самим кое-что рассказать.

А перед этим... до сих пор все серьезно было и прилично. А нужно все же и что-нибудь повеселее станцевать. Не двое на двое - а все против всех, как попало, кто уцелел - тот и победитель. И пусть черт приберет тех, кто отстанет.

Для начала - из родительской вредности - Пьер решил выкинуть из круга сына. Гости намерение разделили. Пусть покрутится один против троих, правда, трое друг от друга держатся подальше, отслеживают: в такой потасовке ни правилами, ни совестью не запрещается добраться до спины якобы союзника. Не зевай - и останешься на месте. Жана хватило надолго, но все-таки пришлось ему отходить к галерее. Попался на толедский фокус с кинжалом. Доволен, как будто сам поймал, а не его поймали. Любопытный.

А теперь мы и второго молодого человека отправим побеседовать с Жаном, потому что с капитаном нам есть о чем поговорить без посторонних... но это куда труднее, и потому, что противник он хороший, и потому, что судя по хитрой толедской физиономии, дон Мигель вознамерился остаться последним, так что уже и не поймешь, кто тут против кого. Завертелась карусель, веселый танец.

И довертелись до того, что - непонятно, кто кого. Мы с послом друг друга разом, пожалуй. И сарай. Он. Спиной. А я ведь думал, что кирпич хорошо сложен, а вот гляди-ка... Не глядеть надо, а защищаться, потому что пока рот раскрыл, глядя как в кирпичной стенке образуется вмятина, а потом и дыра, тут меня ласково так кинжалом между пластин и пощекотали.

- Это, - спрашивает герцог, - была конюшня?

- Нет, конюшня левее. К счастью.

- Ах, к счастью... - и опять зевать не надо, потому что все реки текут, а все правила летят к чертям, если очень хочется.

Вот теперь это конюшня. Но она много прочнее. И я много прочнее.

- Эй! - кричит с галереи любезная супруга. - Сарай мне самой не нравился, но лошади вам чем виноваты?

Так что на долю толедца построек во дворе не досталось, впрочем, его и не следует в стены вбивать, он еще пригодится. Да и вообще - пора потихоньку переходить к отдыху и приятным беседам. Среди которых есть одна неприятная, но полезная. Такой небольшой подарок для господина посла...

А он честно заслужил и подарок, и неприятности. Первое тем, что остановился, хотя очень хотел продолжать. На шлеме у него это желание написано. Вот смешно - по лицу у него ничего не прочтешь, а как железо на голову надел, так почти прозрачным стал. А неприятности тем... что нехорошо все же хозяином дома об его собственную конюшню стучать в нарушение договоренности. Нехорошо. Хотя и приятно.

После поединка двое на двое Пьер уже и не сомневался, что разговор тоже будет - двое на двое. Любая беседа с участием господина посла пойдет именно так - двое на двое за одним столом, и капитан его под дверью слушать и ждать приказов не будет. Так и получилось. Уже поздно вечером, когда гости успели отдохнуть, а хозяева, наскоро приведя себя в порядок, принять... других гостей. С визитами, выражениями любезности и подарками. Вот где Карлотта хороша и безупречна - так это в подобных вещах. Как бы невестка на Марию и фрейлинство ни ворчала, как бы каледонскую королеву ни честила, а вышколили ее хорошо. Знает, что сказать, где и кому, как благодарить, как выражать благосклонность... а пока жены занимаются своим делом, мужья могут улучить пару часиков на свои.

Из настежь распахнутого окна тянет вечерней прохладой. Настоящей, даже немного зябкой. Дует с реки, и хоть до Луары довольно далеко, ветер пахнет камышом и дымом костров, которые разводят на берегу. Хозяин сел спиной к окну, и теперь ветер приятными холодными ладонями лезет под воротник. Гости разместились напротив, вино открыто и перелито в кувшины заранее, кувшинов много. Корво порой приподнимает подбородок, явно ловит ноздрями ветерок, наслаждается. Смешно - каждое такое мелкое движение нарочно зашлифовано до полной незаметности. Зачем?

Пьер бросает беглый взгляд на толедца. Смуглое лицо: к таким загар прилипает мгновенно, короткие пепельные волосы, напротив, сильно выгорели. Как и все его соотечественники, подчеркнуто сдержан в каждом слове и каждом жесте, но рядом со своим герцогом кажется весьма темпераментным и подвижным человеком. Хотя если посмотреть так, чтобы видеть сразу его и Жана, то понятно - обман зрения. Де Корелла привычно сливается с тенями, а вино в бокалах появляется как бы само собой.

Ну раз Жан во дворе начал, то пусть и продолжает. А сына - хлебом не корми. Разливается соловьем. Руладами расписывает, как с ним знакомились, что ему второй секретарь посольства говорил, как подружиться пытался - и как он этого секретаря потом сам нашел и в посольский флигель провести попросил: хотел посмотреть, как его "друг" новоявленный себя поведет. А он возьми и проведи. Пришлось пользоваться.

Посол слушает, вопросов не задает - только голову к плечу склонил, и не помни я, что это еще до знакомства с Клодом, решил бы, что оттуда взял. Угол только разный, а так почти одно и то же. Потом слегка кивает. А на каком-то перечислении, что еще доносил такой разговорчивый и общительный второй секретарь, синьор Лукка, вдруг поднимает руку.

- Подождите-ка, - щурится. - Вы сказали - "и дополнительная рота под командованием Вителли", я не ослышался?

- Нет, все верно, - пожимает плечами Жан. - Я удивился, помнится...

- Благодарю, господин граф, благодарю и вас, - кивок Жану. - Это еще один весьма щедрый подарок. Мигель...

Толедец молча наклоняет голову, что-то прикидывает в уме. Ни слова, разумеется, вслух сказано не будет. Может быть, потом. Или вовсе никогда; впрочем, и не мое дело знать, кто именно, помимо синьора Лукки, участвовал в этой игре. Зато можно догадаться, кто игрой руководил. Хорошо что я тогда, еще в мае, и королю все вовремя рассказал, и сам паниковать не стал. Но кое-что все-таки стоит припомнить.

- Господин герцог, с вашей стороны было несколько опрометчиво использовать в качестве наживки сведения о поветрии на франконской границе.

- О чем? - Пальцы удивленно ловят невидимого мотылька в воздухе. Пьер присматривается к перстням. Хорошие камни, и работа хорошая... - Жан, не были бы вы так любезны еще раз повторить...

- Затруднения на севере, - сын на память не жалуется.

Посол вздыхает. Вообще удивительное дело: пары часов во дворе хватило, чтобы наша ледяная статуя оттаяла. Я про него многое понял, очень многое. А что он про нас понял? Такого, что маску сбросил - вместе с доспехами, кажется. И что с этим его пониманием делать, знаком уважения счесть, или ровно наоборот?..

- Прошу принять мои извинения. Имелось в виду только общее положение на франконской границе. Угроза нападения, которая была и есть. Имей я на тот момент сведения о том, что там и впрямь... затруднения, разумеется, это осталось бы в строжайшем секрете, и границу я не упоминал бы ни в каком качестве.

- Вы хотите сказать, что все же получили эти сведения, но несколько позже. - Если будет ответ, то станет очень щедрым подарком: теперь можно вполне точно очертить скорость, с которой разведка союзника получает сообщения о том, что происходит у нас. А заодно и понять, где и когда наша большая тайна перестала быть тайной.

- Да, господин граф. - Отвечает спокойно... и честно. И понимает, что делает. - В конце мая. Надеюсь, я не поставил вас в сложное положение?

- Нет, и как показало время, вы были правы, когда торопили нас. А вот насчет договора с Толедо - это как раз было правдой? - В мае король и коннетабль, еще точнее, король по подсказке коннетабля, дурацкой такой подсказке, решил, что все наоборот...

- Да, разумеется - и это не то намерение, которое я собирался скрывать. Правда, я не рассчитывал на явление дона Гарсии. Впрочем, могло быть и хуже, - понять Корво проще простого: адмирал мог приехать и сам. И вот это действительно обернулось бы катастрофой. Двойной. И сам по себе он нечто невозможное: взять худшее от манер маршала и посла, настоять на двадцати годах славных побед и королевской милости, прибавить родство с Их Толедскими Величествами... И пожар в его отсутствие вовсе лишил бы Картахену флота; сообщили уже, как адмирал предотвратил полный конец света, свел его к терпимым неприятностям.

- Ну а теперь, - улыбается Пьер, - перейдем к делам более приятным. Я просмотрел планы господина маршала, и они оказались неожиданно хороши.

- Я рад, что они не вызывают возражений. - То ли не заметил похвалу. То ли тут его мнение коннетабля Аурелии нисколько не волнует...

- Кто вас учил планировать? - Действительно интересно же. Где на полуострове кардиналов учат воевать, кто - и как. Вряд ли и это дон Мигель. Будь так, мы бы о нем давно знали в совсем ином качестве.

- До недавнего времени, в основном, мертвые люди из старых книг, - посол почему-то улыбается. - Последние несколько месяцев - господин маршал.

Хм. То ли простая любезность в адрес, как это он королю заявил, старшего родственника - то ли невыносимая привычка Клода составлять сто сорок восемь подробнейших расписаний на любой случай здесь и впрямь оказалась полезной. Сколько маршалу не объясняй, не показывай на примере, что все равно, все равно окажется же, что все пойдет по сто сорок девятому варианту - лошадь захромает, гвоздя в кузнице не будет - он не верит. Скорее всем лошадям копыта проверит и во все кузницы гвозди притащит. Лично. В клюве.

- Мне кажется - или вы о чем-то не упомянули? - В комнату залетает ночной мотылек, и, разумеется, устремляется к ближайшей свече. Короткий сухой треск, крошечная струйка дыма - и все, но следом за ним немедленно является еще парочка самоубийц. Странные все-таки существа...

- Эти планы, господин коннетабль, были составлены в период, когда у нас еще была надежда на то, что все ограничится деблокацией Марселя. И на то, что туда можно бросить все силы. Сейчас же... я еще не получил точных сведений, но имею основания предполагать, что те самые пресловутые десять тысяч арелатских вильгельмиан нужно ждать на севере в ближайшее время. И численность войск противника на самом юге... не двадцать тысяч, а, пожалуй, в полтора раза больше. Арелат не поверит Галлии полностью, слишком рискованно. Покажи Тидреку возможность безнаказанно ударить в спину, он ударит. Но даже в этом случае с границы они снимут много. Достаточно, чтобы все наши планы пошли кувырком.

- Я думаю, - говорит Пьер, а подумал он об этом буквально только что, а надо было раньше, - что Галлия не станет начинать войну в горах. Собственно, они могут ввязаться в спор на побережье. И наверняка это сделают. Вопрос лишь в том, рискнут ли они выступить на стороне Арелата в открытую. - И тут очень пригодилось бы слово Его Святейшества, а точнее даже, крепкий удар кулака по столу.

- Я думаю, что Галлия будет героически защищать от Арелата все, до чего сможет дотянуться, - гость пробует вино, одобрительно кивает. А вот капитан его так и сидит лишь со вторым бокалом, а первый осушил, видимо, из вежливости. Толедец, пренебрегающий вином - это такое чудо, что даже нисколько не обидно для хозяина. Наоборот, приятно, как всякая диковинка.

- В том числе и ваши будущие владения.

- Ну конечно же, - кивает Корво.

Коннетабль смотрит не столько на него, сколько на сына. Вид у новобрачного вполне обычный - усталый, счастливый, развесистый. Щенок-переросток, все правильно. И если я его потом спрошу, а он не скажет, что на этой фразе уже сообразил, к чему я клоню - врать-то чадо не будет, не приучено, - я ему щенячьи уши обрежу, как ромейским боевым псам. Чтоб всегда торчали.

- Это создает очень интересное положение, не находите?

- И пока еще не ясно, как его лучше использовать к нашей общей выгоде.

- Да, но в ближайшую пару недель с этим лучше определиться.

- Безусловно. Галлия официально состоит в союзе с нами... а неофициально не захочет воевать на два фронта. Поэтому если я высажусь в Тулоне - я, союзник и законный владелец города, Тидрек, конечно же, промолчит. Но мера выгодности этого решения будет зависеть от тех сил, которыми располагает де Рубо. Генерал любит бить противника по частям, а я не уверен, что мы хотим дать ему эту возможность. И в этой неуверенности я не одинок.

Господин герцог Беневентский будет прислушиваться к мнению маршала. С одной стороны - это не может не радовать. Еще только своевольных фокусов молодого человека нам на юге и не хватает, для полного-то счастья. С другой - очень жаль, что этот любезный гость окончательно определился с тем, под чьим началом хочет воевать и чьей стратегии придерживаться. На севере ему делать совершенно нечего ни с какой стороны - и его войска перебрасывать туда нелепо, и цели у него в этой войне совсем другие. Жаль. Опоздал. Нужно было зазывать в гости раньше, но все-таки...

- Меня, признаться, удивляет такое единодушие. Тем, что оно существует, тем, что оно является двусторонним, и тем, что распространяется не только на дела войны. - Это еще мягко сказано, если вспомнить, что эти трое недавно посреди столицы провернули. - Могу ли я спросить - как это чудо произошло?

- Что вы называете чудом, господин коннетабль? - Гость, кажется, глубоко озадачен. Смотрит на дно бокала.

- Ваши дружеские отношения с господином маршалом.

Молча слушавший разговор толедец слегка улыбается, недолго - но Пьер успевает заметить это движение губ. А вот Корво, видимо, не знает, что ответить. Что уже само по себе более чем приятно: мог бы отделаться очередной гладкой фразой о родственных отношениях и уважении к полководческому таланту. Тут же - нет, думает. Похоже, не о том, что ответить - как.

- Понимаете ли, господин коннетабль... после известных событий вы и ваша семья выказали мне дружбу и расположение. Почему вы считаете, что я - оказавшись, некоторым образом, на месте вашего сына, должен был ответить господину маршалу чем-то иным? Тем более, что он оказал мне помощь, не имея никаких оснований поступать так - и все основания устраниться. - Гость по-прежнему разглядывает остатки вина в своем бокале. Алые блики в вине, алые блики на перстнях...

Пьер пересчитывает все шипы, торчащие из этой розы. Сказано было очень любезно, впрочем, без привычного глянца - шипов, тем не менее, много. Непривычно и необычно много. В каждой фразе по колючке. Впрочем, сам виноват - и сам напросился. С какой стороны ни взгляни, вопрос был совершенно неприличным. Даже если непонятно, с какой стати твой собеседник водит дружбу с человеком, которого ты считаешь неприятным во всех отношениях. Водит - значит, видит в нем то, что достойно доверия и уважения. Вот только мне бы хоть кто-нибудь объяснил, что - ну что? Может быть, я и сам, наконец, после девяти лет знакомства ближе некуда, увижу?

Я ведь, когда реляции с севера читал, тоже сначала радовался. Его тогда еще не покойное Величество умудрялся портить даже то, чего прямо не касался. Из толковых людей инициативу вышибало напрочь, а те, кто был готов рваться вверх, большей частью никуда не годились. Конечно, то, что меня просто некем было заменить, играло мне на руку - но ведь так нельзя строить армию и нельзя воевать... И тут такой подарок - молодой, талантливый, с кругозором, с умением порядок вокруг себя наводить - и не боится. Прикрыть от короля, чтобы раньше времени не убили, дать себя проявить как следует - и будет мне второй.

Он же все получил - и генеральское звание, и арелатскую кампанию 48 года, дурацкую и лишнюю, и приведшую к нынешним неприятностям, но тогда-то очень дорогую сердцу покойного Людовика. И объяснения мои покойнику, что без генерала Валуа-Ангулема мы бы и Арль не взяли, и Марсель с Тулоном могли бы к Галлии уйти, наплевав на все наши права на эти земли, а права там те еще, брак пятидесятилетней давности; и что юг теперь только на генерале и держится, и трогать его - лучше сразу с югом распрощаться, а генерал, невзирая на все его еще более сомнительные, чем наши - на побережье, династические права, вернее верного. Отличный военный, просто отличный - и верный, и не нужны ему ни трон, ни даже столица сама по себе. Несколько лет твердил, пока покойный Живоглот сам потихоньку не начал верить.

А я получил - в первый еще раз, как этот генерал оказался в столице после арльской победы - врага. Который мне семь лет кряду показывал, где он меня видел - в гробу и никак не меньше, кем он меня считает - дураком и королевским лизоблюдом, и кто должен на моем месте в совете сидеть. Я его от одного Людовика прикрывал, от другого прикрываю - а он все показывает и показывает.

Ну неблагодарность, ну ладно... Неблагодарность, честолюбие, черт его знает что - но он же со всеми так. Со всеми, кто ему не кланяется. Поклонишься, пойдешь под руку - да, тут разговор сразу другой будет. Орудия он бережет и даже старается не обижать, кажется. Но ведь по сути тот же Людовик покойный - только разумней намного... Всех, над кем полной власти не имеет, мечтает в порошок стереть.

А если дальше о покойном Людовике, то приходится вспоминать и совершенно не скорбный день его кончины. Военный совет, королевское безумие - и вдруг поднимающегося со своего места генерала. "Ты мне больше не господин, старый тухлый стервятник" - и ведь не кричал же. И без клекота своего обошелся. Спокойно так, с насмешкой.

И двери распахнул - чуть гвардейцев не зашиб. А Пьер окаменел. Или оледенел. Или что там. Мысли ползли как осенние мухи. И первая была, что Его Величество подставился. Наконец - подставился. Мятеж после такого поймут, поймут все, даже те, кто исполнил бы приказ. И если не поддержат, то против не встанут. Очень многие рискнут и не встанут. Потому что даже властолюбивый урод на троне лучше сумасшедшего властолюбивого урода. А вторая, что Валуа-Ангулем - идиот. Он не выйдет отсюда. Его братец не справится с мятежом. И что делать тогда? А король после этого случая будет искать заговорщиков под кроватью. И найдет. Потому что они там есть. А, может быть, все не так, может быть, не идиот. Может быть, он и к этому обороту был готов, он же большой любитель строить планы. И тогда Его Величество - мертвец. Но принц Луи - тоже мертвец. Такого претендента не оставят в живых, если смогут. Нужно было что-то придумать, здесь же, немедля. Сейчас. Глядя в белые глаза принца Карла. На что он смотрит? И тут Пьер услышал - на что. И потом, за оставшийся год ни разу не спросил Его Величество Карла - почему тот не закричал, не предупредил? Единственный - видел, и не предупредил. Зачем спрашивать... они все знали ответ.

Пьер не знал другого - как вечно больной, вялый, полусонный семнадцатилетний мальчик тогда взял в руки растерянный, опешивший совет, вдруг превратившийся в раздавленную жабу. Взял так, словно всю жизнь к этому часу шел. Ни лишнего слова, ни лишнего приказа - то, что нужно, тогда, когда нужно. Коннетабля - за генералом... уже маршалом, и Пьер не стал спрашивать, не оговорился ли уже не принц, король Карл. Слышал: не оговорился. Всех остальных - одним взглядом - удержал на месте, не позволяя даже шевельнуться, подняться с кресел, пока не вернулись граф де ла Валле и герцог Ангулемский.

И до сих пор кажется, что Карл в те минуты и выгорел весь, как порох. Выложился. Ничего не осталось, на полный год царствования не хватило... Надорвался. Может быть, стал бы хорошим королем, если бы прожил достаточно долго - да нечем было.

Вот этого Пьер забыть не мог. И еще того, как еще не знающий обо всем случившемся новоназванный маршал повернулся к нему от дверей. С улыбкой. С солнцем в глазах: наконец-то. И, выслушав, погас, выцвел. Сразу понял - уже ничего не получится: Живоглота покарал Бог, а мятеж против законного наследника оправдать нечем. Кивнул и пошел обратно. Не застыл, не потерял счет минутам, не выругался даже. Оценил ситуацию, принял решение, сделал. Вот это перенести было невозможно почти: что все это, все вот это - на холодную голову. Спокойно. Сознательно. По трезвому расчету. Убил бы...

Это все не объяснишь господину послу - да и не нужно. Зачем ему? У него, как мне кажется, хватает скелетов в собственных шкафах, зачем ему наши?

- Простите, господин герцог. На вашем месте вы совершенно и безусловно правы.


2.


Неправильно, все неправильно. Настоящий бой, хорошая усталость, вокруг дерево - светлое, темное, теплое, живое. Вокруг - уют, дом, не твой дом, совсем не твой, но все равно правильно, приятно, когда все подогнано, все под людей, живущих здесь. Должно быть хорошо. Но плохо. Не потому, что Мигель недоволен и вечером опять будет пытаться устроить жизнь своего герцога, как удобней капитану охраны. Не потому, что второй шпион в посольстве это, кажется, Марио Орсини, который, возможно, умеет не только петь. Потому что из хозяина дома торчат острые углы. Как у морских черепах - выросты на панцире. С ним сойтись должно было быть проще простого - прямой, ясный, и расположен был с самого начала, и обязан теперь... но при любом шаге навстречу налетаешь на эти выросты.

"Ну что ж, - говорит Гай, - если тебе это так не нравится, скажи ему прямо. Дело стоит того"

Да. Стоит. Потому что это было бы смешно, по-настоящему смешно, когда бы не было опасно. Если эти трое, включая короля, будут в первую очередь ждать друг от друга удара в спину, как в недавнем поединке во дворе, пострадают уже не сараи и конюшни, а в лучшем случае кампания.

А объяснение не будет нарушением доверия. Маршал ответил бы на этот вопрос любому - его просто никто и никогда не спрашивал.

- Господин граф... - но говорить все-таки нужно осторожно, и потому, что это хозяин, и потому, что я буду говорить при его сыне; это важно. - Верно ли, что во время правления покойного Людовика ошибка или подозрение короля могли стоить жизни не только подозреваемому, но и всему его дому?

Коннетабль слегка удивляется - не понимает, к чему вопрос.

- В общем и целом - да. Бывали, конечно, исключения.

- А верно ли, что полковников в армии Аурелии было много больше, чем генералов, и они не имели шансов попасться на глаза королю даже в ситуации господина Делабарта?

- Большей частью верно... Если Его Величество не обращал на них внимание сам.

- А если обращал, то едва ли распространял свой гнев и на всех членов семьи, а тем более вассалов прогневившего его полковника, не так ли? - Да начинайте же думать, господин коннетабль...

- Господин герцог... верно ли я понимаю то, что вы мне пытаетесь сказать?

У коннетабля очень выразительное лицо. И очень настоящее. Что много интереснее - такое же выразительное и настоящее лицо у его сына. Если вскоре выяснится, что второй шпион все-таки Марио, я уже не буду удивлен. По сравнению с вот этой вот переменой в Жане де ла Валле любое второе, третье и пятое дно, которое можно обнаружить в младшем Орсини - ерунда. Поняли, оба. И сын, кажется, на полвздоха раньше. Ай да влюбленный болван. Не только понял, но и показал, что понял.

Хорошо, что оба они - так. Это очень щедро. Щедрость не случайная, обдуманная. Удобная. Раньше казалось, что они, особенно младший - как сеть. Крупноячеистая. Слишком многое проваливается в никуда. А они все-таки настоящие, плотные. И отец, и сын.

- Господин герцог, - хозяин потирает подбородок тыльной стороной руки. - Вы, наверное, не знаете, что к тому моменту, когда полковника Валуа-Ангулема вызвали в столицу, франконские вильгельмиане... можно сказать, записали его в кровные враги. И устроили соответственную охоту. Впрочем, Его Светлость, конечно, предпочел бы продолжать эту увлекательную вражду. И по характеру своему, и по изложенной вами причине. Надо сказать, что я об этой причине слышу впервые. От вас. Его Светлость герцог Ангулемский не снизошел до того, чтобы ее изложить. Я же не хотел, чтобы франконцы добились своего - а они добились бы. Им помогали по мере сил. С нашей стороны. Это только одна причина. Но знай я, как на это все смотрит полковник Северной армии - я позволил бы ему решать самому. Невзирая на то, до какой степени этот полковник был мне нужен. Живым, целым и служащим Аурелии...

"Да, - говорит Гай, - а объяснить положение вещей своему предполагаемому преемнику - это невозможно, неприлично и немыслимо. Я тебе жаловался на наши порядки? Считай, что перестал"

"Хотел бы я знать, как это можно, - соглашается Чезаре, - одновременно и доверять человеку настолько, чтобы быть готовым оставить на него все, и не доверять ему достаточно, чтобы просто поговорить с ним."

- Я не думаю, что Его Светлость хоть на минуту предполагал, что вы не понимаете, в какое положение его поставили. Из самых лучших, как он выразился, побуждений.

- Знаете, господин герцог, - пожимает плечами коннетабль, - а будь он на тот момент нужен мне чуть больше, я бы поставил его в это положение вполне понимая, что делаю. Из побуждений, которые трудно счесть лучшими для меня или для него. - Хозяин почему-то переводит взгляд на Мигеля. - Вы понимаете, о чем я?

- Да. - Он бы так и сделал, ни мгновения не раздумывая. Это видно. Он бы что угодно сделал для благополучия своей страны, и, особо, своей армии. Нимало не сожалея, не печалясь - де ла Валле этого просто не умеет. Вот радоваться, что обошлось без крайних мер - умеет, и радуется. - И в этой ситуации вас бы вполне поняли.

- Для маршала так уж важно, что среди моих намерений были и благие? - Кажется, удивление в голосе настоящее.

- Нет, только что там не было соразмерных соображений дела.

Коннетабль еще раз пожимает плечами. Он все еще улыбается - но если улыбка может менять оттенки, то сейчас происходит именно это. Чудесная метаморфоза, еще одна.

Очень высокий, очень широкий в плечах - заслоняет спинку могучего кресла, - человек, сидящий у самого окна, добр и добродушен. По-настоящему. Злость, гнев, мстительность ему чужды начисто. Принудь его пройти одно поприще, он и второе пройдет, лишь самую малость бравируя своей доброжелательностью. Добродетели терпения и кротости знакомы Пьеру де ла Валле так же близко, как почтенная супруга и мать его наследника. А вот о жалости он знает, как о единороге со своего герба, выделит ее и спросонок, на любой картинке - но не встречался, как и с единорогом, не прикасался, даже ржания не слышал ни разу.

- Господин герцог... Мы нередко спотыкаемся с господином маршалом на том, что он очень любит все расписывать на двадцать шагов вперед, а я предпочитаю импровизировать. Но лучшая импровизация на девять десятых готовится загодя, иногда буквально за годы. Я очень долго делал все, чтобы на престоле оказался Его Величество Людовик, ныне здравствующий. Но идеальных заговоров не бывает. Всегда может что-то случиться. Мелочь, оговорка, озарение, предчувствие. А на тот случай, если мы с принцем все-таки проиграли бы, мне нужен был преемник. Заранее. За годы. Преемник - и противовес. Принц Луи оказался змеей на груди, а генерал Валуа-Ангулем - принц Клод - надежда и опора трона. И человек, на которого можно оставить армию. Действительно можно. Совершенно несоразмерные соображения с точки зрения молодого человека, который, какая беда, отвечал за свой дом. Видимо, один он во всей стране! - Настоящий сарказм. Четкий, не спутаю даже я. Интересно, многие ли в Аурелии слышали сарказм господина коннетабля?

- Я гость. Я уважаю аурелианские обычаи. Но мне иногда, - это преувеличение, правильным словом будет "всегда", - кажется, что здесь не говорят друг с другом о самых важных вещах.

Жан следит за разговором, как за поединком. Напряженное, оживленное лицо. Вот так он становится красивым по-настоящему. Пропадает блаженная невинность херувима с фрески. Хорошо отец подобрал ему маску - достаточно просто расслабить челюсти, развести подальше брови, и мало кто усомнится, что перед ним обыкновенный молодой болван, из которого еще нескоро выйдет нечто путное. Если вообще выйдет.

- Возможно, - задумчиво говорит коннетабль, - мы так и остались варварами. Прямая речь недостойна вождя. Это уже в крови. У нас, в Толедо, в Арелате... А, может быть, все дело в страхе. То, что говоришь вслух, могут не понять. Не захотеть понять. Не услышать. Услышать и использовать против вас. Когда берешь человека как шахматную фигуру и двигаешь по своей воле - это куда проще... но мне кажется, что вы несколько лукавите. Вы ведь хорошо играете в шахматы. И здесь, и дома. И не только на доске.

- Я только начинаю играть в шахматы... Но, господин коннетабль, как вы могли понять, я не вижу смысла делать это с союзниками, - это и предложение, и угроза. Не поймет - его воля.

- Тогда вы рано или поздно, и скорее рано, чем поздно, увидите, как бывшие союзники обращаются с вашими прямотой, откровенностью и доверием.

- Значит, им будет о чем пожалеть, господин коннетабль.

- Позвольте дать вам совет, - усмехается хозяин. - Испытывайте откровенностью только тех, кого не жаль убивать, а к остальным будьте более добры. Я не знаю более надежного способа сломать, соблазнить и подтолкнуть к предательству. Это слишком тяжкая ноша, господин герцог. Немногим по плечу.

- Благодарю вас за совет. Но те, о ком вы говорите - не годятся в союзники. И мы все смертны. - Не говорите глупостей, господин коннетабль. Существо этого разговора останется в четырех стенах, если вы не захотите, чтобы я поделился им с еще одним человеком.

- Знаете, отец, а я больше согласен с господином герцогом, чем с вами. - Жан. Забавно, даже голос другой. Плотный, осязаемый, без прежних пустот и зазоров. - Если не думать, что все вокруг обязаны хранить верность и ценить доверие, если не ждать этого... а ждать глупо и наивно, то получается очень хороший способ понять, кто друг, а кто фигура на доске.

Опять опередил отца. Менее зашорен? Более решителен? Или как днем во дворе - готов рисковать собой, чтобы отец мог спокойно выбрать выигрышную стратегию? Но он понял, что сейчас я отдаю то, что могу позволить себе потерять, в обмен на знание: стоит ли приобретать этих двоих.

- Способ, конечно, - отвечает Мигель. - Только суть сказанного нужно тщательно обдумывать. Чтобы испытание не превратилось в самоубийство.

- Или ненужное убийство, как верно заметил господин коннетабль.

- Так тоже можно, - кивает хозяин. - Но все и всегда упирается в меру риска, размеры поля боя и задачу. Скоро вы сможете не только понять это умом, но и ощутить.

Ну до чего же все-таки смешно. И смеяться нельзя совсем, потому что не объяснять же, что ровно ту же нотацию о ресурсах, задачах и степени риска мне уже прочел мой дражайший "старший родич" - и почти в тех же выражениях. И что самое веселое - речь шла о том, почему он предпочитает двигать тем же господином коннетаблем, а не разговаривать с ним.

А беседу пора прекращать. Поскольку время позднее, а столько задушевных бесед - в этой-то стране - может дурно повлиять на состояние здоровья хозяев. В отличие от вина и поединков. К откровенным, таким опасным, разговорам они не привыкли, в отличие от остального.

Как говорят, к ядам нужно приучать себя постепенно, начиная с малых доз. Правда, для этого нужно разбираться в ядах. В противном случае человек рискует отравить себя сам.


Мигель, вопреки ожиданиям, не шумит. Не кричит, не пытается объяснить все так, чтоб его непременно поняли и согласились. Он печален, меланхоличен и даже скорбен. Всерьез - но и напоказ. При том, что он есть, какой он есть, пребывая в меланхоличной печали... он удивительно похож на вековой дуб, вздумавший порхать бабочкой. Нелепица. Смотреть на это невозможно, проще поинтересоваться, в чем дело.

- Сегодня, - отвечает колодезь вечной скорби, - я понял, насколько я дурной наставник. Мне очень стыдно, мой герцог. Я опрометчиво взялся за дело, которое оказалось мне не по плечу, и принес вред не столько даже себе...

- Да, да. Не справился с поручением моего отца и безнадежно искалечил мою жизнь, привив мне такое количество дурных привычек, что любой знающий собачник забраковал бы меня с первого взгляда.

- Скорее уж, не смог привить ни одной полезной. - Даже для разгневанного Мигеля звучит слишком зло. - Мой герцог, если вы не позволяете мне выполнять мои обязанности, если вы пытаетесь занять мое место, отправьте меня в отставку. Мою бесполезность вы мне убедительно доказали, но быть еще и источником угрозы я не хочу.

Покои гостей так же уютны, как все в этом доме. Много дерева, много камня. Круги древесных спилов на стенных панелях притягивают взгляд как облака, заставляют искать в них узоры и картины. Простая, правильная красота. Шарлотте тоже нравятся дом, визит, хозяева...

Небо в Орлеане даже ночью светлее, чем дома. Город темнее - меньше факелов, меньше освещенных окон, фонарей нет почти нигде, а небо над ним не черное и бархатное, скорее уж похоже на не слишком туго натянутый темно-синий шелк. И звезды мельче, и меньше их. Не серебро, олово.

- Мигель... - герцог Беневентский разворачивается от окна.

"Он не понимает, - говорит Гай. - Я же тебе объяснял, он не понимает. Он никогда не задумывался. И если ты попытаешься объяснить, не поймет и придумает что-то, укладывающееся в его представления. Решит, например, что он твоя собака. Люди иногда странные вещи делают ради собак. И лошадей. И прочих созданий, существующих для удобства"

"И что же делать?"

"Сказать ему ту правду, которую он может понять, конечно"

- Извини, - говорит Чезаре. - Мне не следовало так тебя использовать. Но очень уж удобно все складывалось. В настоящем бою я... не поставил бы тебя в дурацкое положение. Вспомни - не ставил.

- Мне остается только молиться, чтобы в настоящем бою не возникла такая ситуация. Хотя теперь это кажется неизбежным. Мой герцог, вы пять лет были осторожны... - Понял. Не обиделся. Странно все же устроены люди.

- У меня должны быть слабые места.

Задумался, прикидывает, взвешивает - потом улыбается. Дуб возвращается на свое место, врастает корнями в землю.

- Но вы могли бы предупредить, что я должен изображать слабое место.

- Но я и сам не знал, что нас начнут проверять именно на это. Почти до последнего.

Де ла Валле - интересный человек, ему нужно потрогать, чтобы понять. Ощупать, повертеть, примерить. А других людей он проверяет, примеряет и испытывает с оружием в руках. Верный, надежный способ, но меч заставляет становиться откровенными обоих сражающихся. Откровенными даже во лжи, в обманных приемах и финтах - то как, когда, для чего лгут, говорит очень многое.

- Вы что-то там говорили коннетаблю о том, что в Аурелии мало разговаривают о важном?

- Mea maxima culpa - но я понял, к чему идет, только когда нас уже прижали к стене. - До того я видел только, как господин коннетабль пытается убедить себя, что все всерьез. Чтобы убедить меня. Пытается - и не может, слишком увлечен хорошей игрой.

- Благодарю за объяснение, мой герцог, - Мигель коротко кивает. Доволен. Даже счастлив. Все оказалось не так, как он подумал, а много сложнее - как же он любит, когда я делаю сложнее, когда он попадает впросак...

Для него это - очередное подтверждение того, что он не ошибся с выбором ведущего. Что он точно оценивает ситуацию. Занимает свое место в мире по праву.

Все сказанное - полная правда; все сделанное - тоже правда. Для Мигеля и многих других правда - плоскость. Одна, ровная, гладкая грань. Для меня правда - ограненный камень. У него нет единственной грани, верной, истинной. Он есть совокупность граней и к тому же камень. Свойства, качества, возможность пустить его в дело так или иначе. Сегодня господин коннетабль показал, что для него правда - тоже камень, а не лист с буквами. Но не граненый, скорее уж, округлый морской голыш. Одно перетекает в другое, цветные полосы перебегают с бока на бок и пронизывают насквозь...

Кстати, об истине.

- У нас невеселый выбор. Либо это младший Орсини, либо Даниэле Ланте делла Ровере... либо оба. А синьор Лукка заслуживает вежливого обращения - он со своей попыткой помочь несчастным влюбленным обманул меня недели на две.

- Синьору Лукке, - Мигель дергает плечом, - безразлично наше обращение. В нем душа едва держится. Тут и не подступишься же... разве что сам скажет, кому он хотел приличное наследство оставить. Если второй - Ланте делла Ровере, это хлопотно. Но ничего особенного. А эта птичка певчая... черт бы его побрал, простите, мой герцог. Ведь все, что слышал именно он. Если кардинальский родич, то он ровно половину опустил. Да и за сыном коннетабля Орсини хвостом ходит...

- Да... бедный Даниэле, в случае чего, проведет очередную веселую ночь в городе и не вернется. Или не той воды хлебнет по дороге.

- Да, островов здесь много, и не все лодочники достойны доверия, - усмехается капитан. - Но вот этот...

Очередное чудо. Мигель вполне явно обозначает, что убийство младшего Орсини, даже окажись он предателем, не вызовет у него радости. Кажется, это впервые. Он, разумеется, сделает все, что нужно - но с большим сожалением. Удивительно. Я как-то не думал, что у его толедской практичности есть границы. Мне до сих пор казалось, что эту практичность нужно держать на сворке и в глухом наморднике, поскольку ни Мигель, ни любой другой уроженец Толедо даже думать не будут, можно убивать или нельзя. Таких вопросов не бывает, быть не может. Неправильные вопросы. Выбора на самом деле нет; есть только вопросы цены и целесообразности. Да, нужно. Нет, нельзя, потому что дорого. Да: нельзя - но очень выгодно, значит, следует. И если можно сказать "да" - значит, будет сказано "да". Сомнение трактуется в пользу смертного приговора.

Это Толедо. Очень много людей, очень много свобод и привилегий. Пока. А сохранить эти привилегии и свободы можно только, если не уступать. Ничего. Никому. Никогда. Противоречия разрешаются за счет жизней.

Пока это рядом, под рукой, привычно, пока тебя не считают соперником в споре - такая решимость даже удобна. Никаких сомнений, полное доверие, готовность выполнить любой приказ. Любой. Настоящий - а заодно и мнимый. Померещившийся в словах, в тоне, во взгляде...

Так что удобство - относительное. Подумаешь вслух, а это примут даже не за завуалированный приказ, а за прямой.

Четыре года назад из этого вышло дело, о котором даже не расскажешь в хорошей компании. Посторонние не оценят. Герцог Ангулемский, наверное, просто не понял бы подобного "своеволия" свиты - или подобного "неумения" четко определять границы полномочий. Свои не поймут, что в истории смешного - все же получилось так хорошо. Лихо, точно и ко всеобщему благу.

Про Лодовико Мавра, фактического правителя Флоренции, Чезаре слышал много - все больше неприятного. Когда встретился и присмотрелся поближе, понял, что слухи сильно Мавру льстили. Не циничный и жесткий политик. Не человек, стремящийся в качающемся мире любой ценой обеспечить безопасность своим. Не хищник, берущий силой то, что все равно невозможно взять по праву - а притворяться ниже достоинства. А просто мелкий предатель. Тупой, слепой и бессмысленный. К тому же трус. Угодливый льстивый трус, пытающийся выдавать эти свои качества за хитрость, силу и прозорливость. Рядом - нет, не рядом, при Людовике Аурелианском, том самом, теперь уже покойнике, чей призрак и ныне витает по галереям дворца, по орлеанским переулкам - флорентиец смотрелся как-то особенно нелепо. Нет, не так. Гармонично он смотрелся. Если есть эталон красоты, должен быть и эталон несуразности. Вот его иль Моро и воплощал.

Зрелище было настолько несообразным, что уже после бегства из королевского лагеря Чезаре удивился - в узком кругу, вслух. Три ошибки. Удивление само по себе, близкий круг - будь вопрос задан на людях, его еще могли бы понять правильно. И то, что сказано было его голосом.

"Зачем он?" - всего-то выражение предельного недоумения. Зачем это нелепое, нескладное, бессмысленное вообще существует? Что оно тут делает? Во Флоренции, на полуострове, на земле? На что оно годится - в чем его смысл для других и даже для себя? Чезаре не понимал, и - редкий случай - Гай ему ничем помочь не мог. Сталкиваться с таким ему приходилось, а разобраться, к чему оно, он не сумел ни при жизни, ни после смерти.

Но зато Гай - старый интриган - прекрасно знал, что произойдет потом. Потому что вопрос задавал не мальчик. Вопрос задавал один из высших сановников церкви, третий по старшинству в семействе Корво... человек только что мастерски оставивший с носом одного из самых страшных правителей континента.

Уго де Монкада, кузен и дядин любимец, Рамиро де Лорка - кондотьер с репутацией умного и дельного военного, Мигель, разумеется... еще пара родственников из семейства Монкада, дядин секретарь. Толедо и еще раз Толедо. Все поголовно. Они даже с удовольствием обсудили, что непонятно, как и зачем земля такое носит. И, кажется, забыли разговор.

Через месяц Мигель даже без особого торжества среди прочих новостей сообщил - "Ваш приказ выполнен". Какой? Да касательно Лодовико. И... что Лодовико? Лодовико уже ничего. Племянник его, Джан-Галеаццо Сфорца говорит, что похороны будут очень пышные... И выражает всяческую признательность и готовность к сотрудничеству - что понятно, поскольку законным правителем Флоренции является именно он, и вряд ли дядя позволил бы ему жить долго. Но из-за того, что оный дядя в свое время подмял под себя все, Джан-Галеаццо пока сидит некрепко и долго еще будет нуждаться в сильных союзниках. Неудивительно, что он выбрал в союзники тех, кто мог отправить его следом за дядей, но того не сделал. В общем, вы, Ваше Высокопреосвященство, в который раз оказались правы. Ни за чем он не был нужен, этот Мавр. Чистый выигрыш.

Видимо, любезное и верное окружение решило поставить опыт. Изменится ли что-то в мире к худшему без Мавра? Не изменилось. К лучшему - пожалуй, кое-что. И аурелианский король попритих, и те, кто смотрел в его сторону - призадумались, и Джан-Галеаццо оказался в кресле правителя, которое принадлежало ему по праву... идиллия. Натуралисты были очень довольны результатами.

Недоволен был только кардинал Корво. Который не отдавал приказа. И не желал вслух. А всего лишь задал отвлеченный вопрос. Каковой навсегда остался неразрешенным, ибо в нынешнем своем виде Лодовико Мавр годился лишь на то, чтобы толкать вверх маргаритки - или что там скорбящие родичи посадили на его могиле...

Родственники и приближенные - опрометчиво приближенные, как думал тогда кардинал, ну а родственников, увы, не выбирают - некоторое время не понимали, чем же это Чезаре недоволен. Ну чем бы это? Он выразил недоумение по поводу бытия Лодовико - бытие и пресекли. Да еще ловко как - вот послушайте подробности. И что ты вообще дуешься, любезный брат, право слово - изумлялся Уго, - ну до чего ж красиво вышло! А что не отдавал - ой, ну братец, о чем ты, все свои. Семья, близкий круг. Конечно, не отдавал никакого приказа, конечно.

Когда бы в конце каждой фразы Уго не подмигивал, звучало бы значительно лучше.

Так и не добился ничего - разве что родичи-Монкада начали считать его настоящим церковником, скользким типом. Скажет - и потом в глаза отопрется, даже если особой надобности в том нет.

Но вот свиту все же удалось приучить, что выполнять нужно только распоряжения. Высказанные вслух, прямо и недвусмысленно.

Впрочем, в заработанной у толедской родни репутации обнаружилось множество выгод и преимуществ - жаль только, что болтливыми родичи не были. А свита запомнила принятые к ней меры. Может быть, именно в этом и был смысл существования Мавра?..

Пути Господни, как известно, неисповедимы.

А по существу Мигель прав. Ошибиться - жалко, а если мы не ошибаемся, значит перед нами очень способный молодой человек, который заслуживает большего, чем тихо умереть в каком-нибудь переулке из-за глупости своей Минервой обиженной семейки.

- Мигель, займись им сам. Ланте делла Ровере можешь поручить кому-то еще, а Орсини... я хочу понять все и быстро, до отъезда. Мне придется решать, что с ним делать. - Пусть знает, что я не решил. Я думаю.

- Да, мой герцог. - Опять рад и даже счастлив.

Так просто делать людей счастливыми...


3.

Говорят "посеешь привычку, пожнешь судьбу". Кит глядел на хорошо выскобленный деревянный стол и думал - где, когда и, главное, как он умудрился завести новую привычку: только соберешься сделать что-нибудь приятное, тут же на месте будущего происшествия появляются люди герцога Беневентского, и все идет кувырком. Ведь третий раз уже, если не четвертый. Точно привычка. И какая же из нее может воспоследовать судьба?

Каждое случайное появление герцога или его свиты имело объяснение - совершенно разумное. Логичное - как визит в "Соколенка" ровно в праздничную ночь. Лживое - как данные королю объяснения. Но всегда безупречное. Нынешнее явление одного из членов свиты за другим членом свиты в непотребный кабак в орлеанских трущобах тоже имело превосходное рациональное объяснение. Никаких чудес, странностей, натяжек, чьей-то насмешливой воли.

Но полная цепочка совпадений заставляла предположить, что некая сила, умеющая играть временами и местами событий, решила поиздеваться над неким альбийцем.

Сила эта была, конечно, в своем праве, в конце концов, некий альбиец и сам нарушал ее законы направо и налево... но чувство юмора у нее оказалось низкопробное. Для приречных кукольных представлений, где ревнивца-мужа морочат до такой степени, что он уже не может понять, кто лежит с его женой - он сам или его собственный подмастерье.

И кончиться все могло бы как в этих спектаклях. Куклу лупят - опилки веером летят, а если актеры хотят порадовать зрителей, то еще и вишневый сок брызжет.

В трущобный кабак Кит пришел убивать. Если получится - своими руками, если нет - руками тройки молодчиков под стать здешним трущобам: здесь же, наверняка, и родились. Свернет жертва в нужный переулок - напорется на нож, не свернет - подойдут и пригласят. Никто не удивится, не позовет на помощь. Зачем помогать, кому помогать? Трое и сами справятся.

Сок не расплескался по высохшей грязи только потому, что Кит в последний момент успел догнать и дать отмашку. Всем спасибо, все свободны, спектакль отменяется, нам очень смешно. Деньги, разумеется, получите полностью.

Оборванец ковырнул грязным ногтем доску. Чистая. Смешно. В восточных трущобах далеко за крепостной стеной, в кабаке, в котором с вечера до утра собирается ворье, а с утра до вечера - кто помельче, - и чисто. Днем тут еще и тихо. Окрестная шваль либо отсыпается, либо в городе на промысле. Да и вообще держат это место здешние большие люди, держат для себя, но и остальным присесть на лавке не мешают. Нужно хорошо знать не только Орлеан, но и такие вот прилепившиеся к нему ласточкины гнезда окраин, чтобы назначить встречу именно здесь. Кит сюда раньше не заглядывал, при своих-то интересах.

Люди Трогмортона взяли Уайтни в "кубик" - куда надежнее, чем частично покойные негоцианты самого Кита. И убедились - посылает записки, исчезает, встречается с кем-то. Потом одному из наблюдателей удалось продержаться на Уайтни до очередного места встречи. И увидеть того, кто приходил. Марио Орсини, мальчик из свиты посла. Потом Уайтни услали из города с поручением. За это время ничего не утекло, хотя всем остальным служащим посольства подбросили по очень вкусной, очень жареной новости. Выводы... выводы можно было делать сразу после истории с Хейлзом. Но не хотелось. Но пришлось.

Кит не спорил с сэром Николасом, когда тот скривился от идеи доложить начальству Уайтни. Действительно, со всех сторон нехорошо. И в посольстве этакое безобразие, бросает тень на самого сэра Николаса. И родственники у юнца, на какую линию ни взгляни, сплошь достойные люди... в общем, пусть себе героически гибнет на службе. Не ради него, ради родни.

А если он все же, все же действовал по приказу, если это свара между службами - что ж. Есть границы, через которые не переступают даже по указанию сверху.

Операцию вел Кит. Сам предложил. Формально - потому что делать это должен был кто-то из них двоих, а у сэра Николаса внешность уж больно приметная, а на самом деле потому, что ему было неловко перед Трогмортоном за историю с Хейлзом. Кит был в этом деле прав, но получилось некрасиво. И раз уж не поссорились - нужно расплатиться, неудобно. Едва Уайтни вернется в город, в тот же день и случится с ним несчастье на службе. Благо, тот и сам помог - не успев переодеться с дороги, послал очередную записку в особняк герцога Беневентского и через пару часов помчался куда-то.

Кой черт дернул его присесть на длинной общей лавке в этом кабаке, Кит не знал. Риск, лишний и ненужный. Дождаться снаружи, тихо проводить, тихо убрать. Обычное дело. Нет - решил же выпить пива... отхлебнул - удивился. Ожидал привычной коровьей мочи, которую в глотку-то по жаре залить можно, не такое пили, но вот запах и вкус лучше не ощущать. Оказалось - замечательное пиво, жаль, ходить сюда долго и неудобно. Да и спрашивать скоро начнут - кто такой, чем промышляешь на хлеб насущный... И спрашивать будет не стража, монеткой не ответишь.

Сел - так, чтобы Уайтни его не видел, а ему как раз оба были заметны в профиль, сгорбился над кружкой. Босяк где-то монету спер, теперь пообедать может как большой человек. Хорошо... а что мухи жужжат, со двора помоями и мочой тянет, в проулке прямо посреди дороги дохлая кошка валяется, раздулась уже - так не босячье дело такого чураться. Очень уважительное заведение, пиво хорошее.

Поднял взгляд - и увидел. Дети... почти одинаковые - тонкие, светленькие, в глазах сплошная наивность, ведрами не вычерпаешь, - трогательно так держались за руки. И таращились друг на друга. Нежно. Кит едва не подавился пивом - и хорошо, что не сделал следующий глоток. Потому что юный ромей наклонил к плечу голову и тряхнул ей. Тем самым осточертевшим Киту неповторимым движением герцога Беневентского. Ага, неповторимым - отлично повторимым. В мельчайших подробностях. Не отличишь. Волосы только льняные, а не темно-каштановые. И та же челка, кстати, ниже бровей.

Дик Уайтни этого движения, наверное, не заметил. Он о чем-то говорил, шепотом, очень настойчиво. Не заметил - но повторил, совершенно бездумно. Просто подражая. Как все и думали. Только не послу Его Святейшества.

Вот вам и приказ сверху и вся прочая параферналия. Любовь у них, и взаимная. И встречаются, конечно, в таких закоулках, куда свои не могут забрести ни случайно, ни по службе. Боже ж ты мой, и зачем ты таких дураков создаешь?

Ведь если этот ромейский мальчик не наживка, они убили друг друга верней, чем если бы на ножах сошлись...

Кит вышел наружу - не торопиться, не спешить, бродяга выходит по нужде, - распрощался со своими нанятыми, договорился, что вечером расплатится окончательно. Выдохнул. Те могли бы начать и прямо от двери кабака, им было позволено действовать по обстоятельствам. Повезло, пронесло. Решил выпить еще пива - и в глотке пересохло уже не от жары, и полюбоваться на дурных деточек стоило. Пригодится куда-нибудь... это, конечно, только в комедию. Но с прибытия ромейского посольства у нас все комедия и комедия. Популярный жанр.

Пожалуй, молодого Орсини стоит превратить в девушку. Тем более, что ему так даже больше идет. Девушку, переодетую молодым человеком. Идеально. Тогда нашего героя заподозрят не только в предательстве, но и в противоестественной связи - а он не сможет опровергнуть обвинение, чтобы не повредить любимой... а еще лучше - пусть он поначалу и сам не знает, что влюбился в женщину. И помучается порочностью собственной природы. И едва не упадет в обморок, когда девица первой признается ему в любви... естественно, забыв упомянуть, какого она пола.

Вот переводчики-то замучаются. У нас-то родовых окончаний нет, а по-аурелиански поди выразись, чтобы так или иначе свою природу не выдать...

А через пару минут Кит понял, что напрягать воображение, дабы представить себе хоть одного, хоть другого героя в полуобмороке, ему не придется. Потому что в кабак пожаловал собственной персоной капитан де Корелла. Не скрываясь, не переодеваясь. Во всей красе. Прошествовал прямиком к столу, где любезничала парочка, опустил на стол ладони, и негромко что-то сказал. Сначала Орсини, потом Уайтни. Ромейский мальчик едва не стек под стол, Уайтни вспыхнул до ушей. После чего влекомый капитаном Орсини отправился к выходу. По всем движениям толедца чувствовалось, что волочь юного Марио за шкирку ему мешает только нежелание привлекать внимание остальных к этому драматическому эпизоду.

А это у нас будет злой опекун, нацелившийся на наследство юной девицы и принуждающий ее к браку... вот тут наш герой и узнает правду: его Марио на самом деле Мария, помолвленная со злодеем - а пусть же из Толедо злодей и будет. Только сделать из него нечто вроде дона Гарсии де Кантабриа...

И на этом милосердный драматург опустил бы занавес над сценой, на которой присутствовал совершенно багровый от стыда Уайтни... и, вероятно, не менее багровый от сдерживаемого хохота Кит.

Интриги, утечка информации, предательство вольное или как только что показалось - невольное, роковая страсть, приведшая к небрежению государственными секретами... черта зеленого с два!

Если бы через Уайтни хоть что-нибудь текло - де Корелла никогда не явился бы сюда вот так. Даже в виде прикрытия, даже спасая своего человека. Если бы - наоборот - что-то просачивалось через Орсини... его бы тихо зарезали в каком-нибудь переулке, а не волокли за рукав на глазах у всего заведения.

И получается, что наш Дик невинен как перезрелая дочь священника в брачную ночь.

Невинного Уайтни, блаженного дурака, можно было бы и оставить тут. Куда он денется? Никуда, разве что будет запивать свое горе и остужать пылающую физиономию. Но... несложно представить, что в ближайшее время светит его ненаглядному Марио. Трепка, от которой покраснеют стены, потускнеют бокалы, у нимф на гобеленах по всем роскошным формам пойдут цветные пятна, а росписи на потолках осыплются... и никак не на герцога Беневентского, а на воспитуемого им члена свиты. Будет ему проповедь о Содоме, Гоморре и возжелавших странного. Ну что ж, отчего бы и не восстановить справедливость или хотя бы симметрию?

- Что это у вас с лицом, Дик? Кажется, вас кто-то обидел? - поинтересовался оборванец, плюхнувшийся на место Орсини. - Можете мне пожаловаться. По дороге.

- По дороге куда... кто вы вообще, как вы... да какого черта, что это за игры, я тут...

- Отвечаю по порядку, - с наслаждением сказал Кит. - К месту службы, мстительная сволочь, хвостом за вами, лысого, чтобы не рыдать послезавтра на ваших похоронах, занимаетесь любовью с не менее юным не менее идиотом. Надеюсь, на этом с вопросами все?


Вздумай Мигель забрести в эти трущобы один - выводить его пришлось бы юному Орсини: от изумления и возмущения все приметы и ориентиры в голове перепутались. Но он взял с собой трех солдат из гвардии герцога, и один хорошо запомнил дорогу. Он и вел. Капитан же тащил под руку, крепко эту руку стиснув, самое дурацкое из всех дурацких созданий Господа за все века.

Создание молчало, надувшись как церковная мышь на чужую крупу, и в том проявляло зачатки предусмотрительности - начни сопляк требовать обращения согласно положению, свободы или чего там еще, Мигель бы с удовольствием донес его до Королевской за уши. Попеременно за левое и правое, чтоб не оторвались.

И, в числе прочего - за посещение в одиночку самого мерзкого из всех мерзких кабаков, по дороге в который самое дурацкое из всех дурацких созданий прирезали бы не то что за кинжал на поясе, не за хорошие сапоги, за рубашку. Прирезали бы и в канаву бросили, не утрудившись до Луары дотащить. Дуракам везет, правду говорят. Хотя олух и не заметил, что на него поглядывали, как на спелое яблоко на низкой ветке...

Все начиналось всерьез и по-настоящему. Три дня с момента получения Мигелем приказа белобрысое чудовище, взятое в тиски, вело себя безупречно. Никаких писем, записок, отлучек, разговоров - ничего. Он даже и не болтал особо, закопался в трактаты о военном деле, говорил только о марсельской кампании. Ничего особенного не говорил, кроме обычных щенячьих глупостей. И ничего секретного не повторял. На четвертый день с утра получил записку - и сорвался. Переоделся во что-то невразумительное, но даже не додумался взлохматить волосы или провести по лицу пыльными руками. Маскировка вызывала горькое рыдание. Благородное происхождение торчало из всех прорех чужого камзола, сияло на умытой физиономии и блистало ногтями ухоженных рук. Что такое недоедание, молодой человек тоже не знал и даже вообразить не мог. А еще он не проверялся. И не пытался даже. За ним могли идти хвостом все слоны Ганнибала, иберийские, кстати, слоны - юный Орсини не обратил бы на них внимания. Он летел к цели как возвратный голубь в родную клетку.

Клеткой оказалось питейное заведение сомнительного свойства. А кормушкой - куда более основательно подготовившийся молодой человек, которого и правда можно было бы принять за мелкого ремесленника, если бы де Корелла не озаботился запомнить в лицо всех, кто появлялся на королевских приемах. Не только их, конечно, но этих - поголовно. И младшего советника посольства Ричарда Уайтни - тоже.

Оба уселись прямо у окошка. Рамы из-за жары были сняты, а такую роскошь как затянуть окно от мух и прочей живости тонкой тканью заведение себе позволить не могло. Так что оба красавчика были видны как на ладони. Мигель прикидывал, как бы так взять обоих и доставить к герцогу, не наделав особого шума - с одной стороны, тут всем наплевать на драки и похищения, с другой, чужих везде не любят, могут помешать просто из интереса и ревности. На четверку явных иностранцев и так косились, особенно, троица по другую сторону крыльца. Косились, но шум не поднимали - или догадались, что Мигель сюда явился за птенчиком из своего гнезда, а не по их бродяжьи души, или просто выжидали.

Но взять, может быть, получится. Орсини брать сразу, дать покрепче по голове... альбиец будет посложнее, но его можно и проводить слегка, брать уже на обратном пути. Пожалуй, так и следует поступить. Тем более, что и троица ушла, поговорив с каким-то голодранцем.

Потом Мигель в это окошко еще раз заглянул. Зажмурился, открыл глаза. Хотел перекреститься, передумал, но прочитал отгоняющую бесов молитву. Не помогло. Он видел то, что видел, и никак иначе.

Может быть, Орсини о чем-то и проболтался. Может быть, это даже дальше ушло. Но смотрели эти двое друг на друга так, что хоть сейчас их на сцену тащи, в представление о разлученных влюбленных. Когда на другого глядишь и моргнуть боишься. Вдруг за это время исчезнет...

После двадцати лет жизни в Роме Мигель относился к подобным любовным связям без домашних предрассудков - но вот на романы с иностранцами, особенно с альбийцами, у него терпимости не хватало. А тут и вовсе. Ну влюбился, ну насмерть, ну жить не можешь... доложи, зараза. Расскажи - если не Его Светлости, то хотя бы мне. Ведь что угодно могло выйти, какая угодно дрянь. Поймать могли на этом. Поломать. Убить с перепугу. Его Светлость в это все втравить...

Спасибо, впрочем, что влюбился в альбийца. Они не самые главные соперники ни нам, ни Аурелии. А ведь мог бы, наверное, и в какого-нибудь арелатца, галла или франконца. Мало, что ли, на свете таких вот белесых недоразумений, как Ричард Уайтни?

И что теперь прикажете делать? Ловить? Следить... Ха - а ведь на это и с другой стороны посмотреть можно. Наш идиот о любви своей молчал как рыба-паук. А младший секретарь? Сказал своим или нет? Судя по тому, где они встречаются, не сказал. И что же это выходит... а выходит, что наши голубки в любой момент могут оказаться в супе. Или, скорее, на вертеле. Выследить Марио проще чем слона в Орлеане.

Ну уж нет. Нашего голубя мы потушим сами. С медом, орехами и изюмом. А альбийского... как его тушить, жарить или коптить, конечно, дело его начальства, господина Трогмортона. Но от щепотки приправы в нашем хозяйстве не убудет, право слово.

- Синьор Орсини, вас желает видеть герцог. Дон Рикардо, с вашей стороны стыдно приглашать синьора Орсини в подобное место. Ждем вас с официальным визитом, адрес вы знаете.

И упаси тебя Господь что-нибудь сказать, и уж тем более пошевелиться. Нет, на это пораженного страстью соображения все же хватило. Молчит. Понимает, что раз сюда открыто пришли, то ничего особенно страшного его зазнобе не сделают. Пожалеть, что родился на свет, заставят, но не более. А вот скандал повредит всем, а им с Орсини - в первую голову.


- Мой герцог, моя герцогиня... - непременно поклониться, и Марио тоже слегка к полу пригнуть. - У нас радостное событие. Синьор Орсини решил выйти замуж. Увы, жених его - иностранец и дурно воспитан, а потому не нанес нам визит как подобает. Я передал ему приглашение.

Из глубин склонившегося в поклоне - поди тут не склонись, когда Мигель держит руку между лопатками и подняться не дает, - доносится какое-то возмущенное шипение.

Шипи-шипи. Только тише. Целее будешь.

Есть в мире среди чудных творений Божьих замечательная птица - сова. Среди прочих достоинств, известна она тем, что голову на полный оборот повернуть может. Вот сидит она на ветке к тебе спиной, а потом р-раз - тело не сдвинулось, а на тебя уже два глаза смотрят, оценивают - съедобен ты или нет. Так и Его Светлость с супругой.

- Дон Мигель, - язвительно улыбается герцогиня. - Ну как вы обращаетесь с юной невестой? Подите сюда, дитя мое, сядьте, - госпожа Шарлотта кивает на свободное кресло. - Расскажите, не обидел ли вас чем этот суровый человек?

"Невеста" открывает рот, закрывает его, снова открывает - а слова не идут. Потому что обидел, конечно, но как же рассказать Ее Светлости, чем именно?

- И кто у нас жених? - спрашивает Чезаре. - Надеюсь, какая-нибудь достойная персона?

- Боюсь, Ваша Светлость, - отозвался Мигель, - что и тут имеется некоторая заминка. Это Ричард Уайтни... среди родни у него важные люди есть, но невесте он никак не ровня.

- Мезальянс, - вздыхает герцогиня. - Явный мезальянс. Марио, дитя мое, как вы ухитрились так низко пасть?

Если Ее Светлость только что была похожа на птицу-сову, то Марио сейчас больше всего напоминает рыбу-дораду. Тоже всеми цветами идет... Но вот оторопь у него, кажется, уже прошла. Сейчас какую-нибудь глупость скажет, обязательно. Про силу чувства.

- Любовь не признает границ... - Пока что все в рамках предсказанного. - Вам ли не знать, Ваша Светлость?

Госпожа герцогиня приподнимает брови, ждет продолжения. Серебристое платье с черным шитьем ей, белокожей брюнетке, удивительно к лицу, но не думать про сову невозможно. Сейчас скажет еще что-нибудь - как в когти возьмет. Марио, правда, на мышь не похож, скорее уж на котенка из Анкиры. Беленький, голубоглазый, пушистый - и шипел недавно...

- Любовь, значит, - плотоядно улыбается Чезаре. - Ну что ж. Любовь требует жертв. Вам придется пожертвовать семьей, местом в моей свите и кампанией. Вы готовы на это?

- Вы же знаете, Ваша Светлость, - говорит мальчик, - что я не могу покинуть вашу свиту... даже если бы я был готов пожертвовать семьей, я не стану делать этого буквально.

Нет, не зря мы его убивать не хотели. Ну какой же это ко всей нечисти Орсини - и голова на плечах, когда речь о чувствах не идет, и языком Бог не обидел, и удар держит.

Из окна льется солнечный свет, играет на цветном и прозрачном стекле. Кажется, подуй ветер - и половина стеклянных безделушек разлетится мыльными пузырями. Де Корелла стоит у кресла, на краешке которого умостился котенок. Привычно выбранное место - всех видно, и комнату заодно. Похоже, он отвлек герцога и герцогиню от увлекательной беседы. Они вообще много разговаривают, но о чем - Мигель перестает понимать очень быстро. Хуже, чем с герцогом Ангулемским. Начинается просто, о снах, о книгах - а заканчивается хоть Франконией, хоть древними ахейцами, и каждая фраза к другой положена плотно, как стежок к стежку, вышивку не распорешь - и что вышито, поди сообрази.

- Вы можете получить достойное приданое и остаться в свите госпожи герцогини. И наслаждаться любовью. Я даже готов взять на себя труд объяснить и вашему отцу, и вашему герцогу, что это совершенно необходимо. Или все-таки отправитесь со мной в Марсель? Решайте, Марио.

- Ваша Светлость... а разве вы остаетесь дома?

Госпожа герцогиня осторожно вставляет между страниц расшитую закладку, закрывает книгу. Ладони неподвижно лежат поверх черной кожаной обложки. Очень белые руки, очень красивые - и очень выразительные, хоть и застыли, как на горельефе. Ее Светлости смешно - котенок пытается приравнять свое увлечение к законному браку. Не понимает он - не хочет понимать, - одного: женщина входит в дом супруга, и может послать по всем семи ветрам любые просьбы и приказы родни, вредящие ее мужу. А вот Орсини и его приятель - в совсем ином положении.

- Марио, после марсельской кампании мы вернемся в Орлеан недели на три-четыре, а затем покинем его на долгий срок. Вероятно, на несколько лет. Вы знаете почему, зачем. Так что вам все равно придется делать что-то с вашим чувством, - терпеливо объясняет Чезаре, потом перестает улыбаться. - А что касается выбора - считайте это наказанием. Я вправе вас наказать, и я вас накажу, так что поберегите красноречие. За глупости сродни вашей убивают. Собственно, я уже был предельно близок к подобному приказу. И подумайте еще вот о чем. Вы не только заставили меня и прочих думать, что являетесь предателем. Вы еще и сделали все, чтобы стать... вдовой. Потому что ваш избранник даже не писарь в альбийском посольстве, хотя и писарю подобное наверняка будет стоить жизни. Вы знаете, кто он? На самом деле - кто?

- Младший секретарь, один из трех, - кажется, мальчик начинает что-то понимать. - Большая должность в его возрасте, но в его семье это традиционная карьера. Это все, что я знаю. Мы никогда не говорили о делах. Ни о его, ни о моих.

- Хоть что-то вы сделали правильно.

- А кто он на самом деле?

- Человек государственного секретаря Альбы.

- Его шпион в Аурелии, - впервые вмешивается в беседу Мигель, подозревая, что Марио может и не захотеть понять формулировку.

- Но он не...

- Вполне возможно, что с вами он был честен. Но со своими ему это вряд ли поможет. Мы, хоть вы об этом и не подумали, получаем сведения из посольства Альбы. Как он сможет доказать господину Трогмортону, что он "не"?

- Я сделал все, что мог, - вставляет Мигель. - Показался, нашумел и официально пригласил его на нашу территорию. Не знаю, поможет ли.

- С карьерой и службой он может проститься, но, может быть, останется жив. Я напишу Трогмортону, что иной исход нежелателен, - кивает герцог. Марио переводит взгляд с одного на другого. - Так что вам пришлось бы решать, даже не желай я получить с вас за нарушенные обязательства и потерянное время. Потому что если вы будете находиться при мне, кто-то рано или поздно пожелает воспользоваться вашей связью. И это в любом случае плохо закончится.

- Так что же мне делать? - далеко не сразу спрашивает красно-белое чудовище.

- Выбрать, Марио, - очень ласково говорит госпожа Шарлотта. - Самому, чтобы никого потом не винить, если выбор окажется неудачным. Или частная жизнь в Орлеане - и вам не будет плохо в моей свите, я вам обещаю. Или прощание, отъезд и война. Милорд супруг, вы ведь не будете жестоки к человеку, пожертвовавшему чувством, верно?

Герцог кивает. Орсини молчит. Потом поднимает голову. Его старшему родичу Джанджордано не повзрослеть до этих лет, хоть он во что влюбись.

- Если на то будет воля Вашей Светлости, я предпочел бы сопровождать Вашу Светлость на юг.

- Я рад. - Чезаре резко кивает, потом поднимает руку, не давая Марио сказать больше ни слова. - На сегодня вы свободны.

Юноша вылетает если не стрелой из лука, так уж камушком из рогатки - на булыжник для пращи он не похож, маловат будет. Прикрывает дверь, слышны быстрые шаги. Мигель считает их про себя - и на двенадцатом не выдерживает, хохочет. Впрочем, первым начинает не он. Чего в этом смехе больше - веселья или облегчения, он не поручится даже за себя.


- Что вы собираетесь докладывать в столицу? - Уайтни старается говорить спокойно и даже голос умудряется держать. И губы не дрожат - только вокруг рта белое кольцо. И такие же пятна под глазами и у крыльев носа. Даже не боится, не до того ему. Тошно слишком. Жизнь закончилась - и не так важно, сколько еще протянет тело, как то, что кто-то посторонний будет копаться во всем этом, трогать руками, пробовать на зуб...

Ангел, так сказать. Начисто забыл, где служит.

Сэр Николас смотрит на молодого человека из глубины кресла и сейчас не нужно быть физиономистом, чтобы прочесть на его лице жалость пополам с недоумением - ну вот как можно было настолько потерять себя?

- В столицу, - цедит он, - пойдет следующее. Что вам надоел полный туман вокруг посольства и вы решили попробовать завести там прямой источник. На свой страх и риск. По классической схеме. И, как оно часто бывает, выбрали неподходящий объект и наломали дров, так что нам пришлось вытаскивать вас за шкирку из чудом не состоявшегося грандиозного скандала. В докладе также будет присутствовать мое весьма резкое мнение о подобной самодеятельности. И не менее резкое мнение о мере вашей готовности к самостоятельной работе.

Если, думает Кит, это бледное безмозглое сейчас попробует сказать еще что-нибудь о чистых и возвышенных чувствах, я его все-таки зарежу. И даже кресло Никки при том не испорчу. Но Уайтни все-таки не настолько глуп.

- И что я для этого должен буду сделать? - Это он не торгуется, это он иронизирует...

Нет, и правда не настолько глуп: еще дурнее. Лучше бы на самом деле сказал что-нибудь про недопустимость использования высокого чувства для сохранения такой низменной материи как собственная плоть. Надо, пожалуй, как-то извиниться перед Папиным сыном. Очень нехорошо с нашей стороны выпускать таких в город без шутовского колпака.

- Вы дурак, - констатирует сэр Николас. - Не влюбленный идиот, а банальный дурак. Это как раз для того, чтобы вам никогда не пришлось ничего по данному поводу делать. Вы проявили излишнюю инициативу, зарвались, едва не попали в историю, вас вытащили и сдали вашему начальству, которое, естественно, отвесит вам соответствующую оплеуху. Чувствительную, но не смертельную - такие ошибки совершает даже не каждый второй, а каждый первый из тех, кто чего-то стоит. И вас никто не сможет шантажировать. Ни мы с сэром Кристофером - поскольку мы уже подписались под иной версией, ни господа с Королевской улицы. Кстати, в этой интерпретации угрожать вам жизнью вашей... подружки тоже не имеет смысла. Какое вам дело до несостоявшегося источника...

Уайтни принимает такой вид, будто ему уже отвесили оплеуху. Впрочем, это и случилось. Если ему, после нескольких лет работы, нужно такие вещи разжевывать и в рот класть как младенцу, то он и дурак, и неуч, и к делу не годится. Даже смешно - ведь был такой хороший молодой человек. Подающий надежды, резвый, сообразительный - и куда что провалилось? Его что, впервые посетило... чувство? Не поздновато ли?

Или все, что было до того, носило характер... влюбленности? Может быть. Забавно.

- С сегодняшнего дня, - сэр Николас куда менее резок, чем мог бы, - вы выбросите все это из головы. Хотя бы из головы. И займетесь поисками утечки. И если я пойму, что мы прикрыли вас зря, я исправлю свою ошибку.

Кит разглядывает полки, заставленные книгами, оловянной посудой, чернильницами, разнообразными шахматными фигурками; он и потолок готов разглядывать, хотя ничего достойного в потолке нет - высокий, с унылой лепниной, в углу у перегородки поблескивает свежая паутина, - лишь бы не слушать, как Дик благодарит Трогмортона. Противно.

Лепет Уайтни прерывается явлением секретаря. Собственно, письмо должен был бы забрать Кит, это его нынешние обязанности в посольстве, но он был очень занят, а письма от герцогов ждать не будут.

Сэр Николас отколупывает восковую блямбу с вороном, достает лист бумаги, полупрозрачный на свету - пяток ровных строк, перечитывает дважды, качает головой. С хорошо скрытым изумлением. Потом передает письмо Киту.

Это не почерк, это почерк. Не секретарский, видно, что Его Светлость собственноручно начертать изволил. Безупречно, каллиграфически, очень четко. Так, что кажется - отпечатано, буквы совершенно одинаковые.

"Господин секретарь альбийского представительства!

Приношу свои извинения за глупость и невоздержанность человека моей свиты, неосмотрительно вовлекшего Вашего подчиненного в сомнительную связь. Рассчитываю на то, что вы как строгий, но любящий господин своего слуги не поставите ему в вину то, за что мною уже сурово наказан истинный виновник.

С неизменной благосклонностью, Чезаре Корво, герцог Беневентский"

- Вы знаете, сэр Николас, - говорит Кит, - я пожалуй, оказал бы всем большую услугу, если бы зарезал это чудо природы в "Соколенке".

- Ну что вы, - смеется Никки. - Такой неповторимый стиль... Уайтни, можете прекращать страдания, вашему ромею ничего страшного не грозит. Подождите за дверью, отправитесь на Королевскую с ответом.

Уайтни не выходит - выплывает по ковровой дорожке, хочет, чтобы его не было слышно и видно. Действительно, не слышно, но в режущих кабинет на части лучах оказывается вдвое больше пылинок. Свет - золотой и белый, из витражного окна. Королевские розы Аурелии. С золотом мастера превзошли сами себя: цвет насыщенный, плотный, не блекнет до самой перегородки, словно янтарь или добрый эль. Гранаты на обивке превращаются в чудо-яблоки.

- Как хорошо, - щелкает пальцами Трогмортон, когда за Уайтни закрывается дверь, - что я господину герцогу никак не ровня. В противном случае, мне пришлось бы его вызвать - за эту дурацкую шпильку про господина и слугу - а умирать мне не хочется.

- Тут, - кивает на письмо Кит, - куда забавнее намерение.

А письмо - со всем его утонченным, точно рассчитанным хамством - можно отправить в столицу вместе с трагическим описанием похождений Уайтни. Бывший кардинал собственноручно выписал нашему идиоту отменную индульгенцию. Нечаянно такого не сделаешь...

- Да чего уж забавнее. Теперь у герцога будет свой ручной Орсини, который за господина душу отдаст.

- Да. Но сколько из господ его положения увидели бы угрозу, измену, оскорбление, а не источник выгоды?

- Большинство. Но мы, увы, в данном случае изначально имели дело не с большинством.

- Ну разумеется, - кивает Кит. - Меня забавляет другое. Почему лишь немногие понимают, что делать добрые дела не только приятно, но и очень легко? Невынесенный приговор, неотданный приказ, несколько слов, несколько строк. Без надрыва, который присущ истинной добродетели, без суеты, без лишних усилий...

- Сэр Кристофер, не пытайтесь меня убедить, что я - добрый человек. Я просто ленив.

- Вы-то как раз деятельны, - усмехается Кит, вспоминая стенания по поводу дюжины очень ценных убийц. Их нужно было найти, прикормить, направить - куча хлопот. Ненужных, главное. И даже довольно опасных, потому что два наказания Господних, спевшихся под присмотром третьего - это не только очень смешно... Его Светлость герцог Ангулемский с крылышками от Каледонии до Ромы - это еще и опасно. Маршал - человек почти по-нашему трезвый и разумный. И потому понимает, что ситуацию в стране изнутри он не переменит. Вернее, не переменит за приемлемую цену. Ему нужна опора вовне. И он с удовольствием приберет Каледонию в качестве таковой. Что может быть очень хорошо для каледонцев - но плохо для нас.

Каледонцы, ромеи, герцог Ангулемский, договор, о котором знали, помимо них с Никки еще двое - оба тогда попытались читать Киту нотацию, невинный Уайтни, не ведавший о планах Хейлза герцог Ангулемский, знающий о покушении на Хейзла Корво... и, кстати, меня Уайтни не сдал, а ведь знал, что маршал меня ищет.

Из этой мозаики нужно было выбросить лишнюю смальту. Выбросить лишнюю, а не добавить недостающую. А то у нас получается, что в самом центре витража три белые розы на золотом фоне, а в правом углу - еж какой-нибудь, с яблоками. Всю композицию портит. Ежа нужно исключить, еж - отдельно.

Если мы допускаем, что сэр Николас был прав и что герцог пошел пятнами, потому что узнал о сделке - а не потому что ему стало известно, что о ней не осведомлен только ленивый... Если мы допускаем, что Хейлз никому ничего не сказал, а Корво просто возвращался из гостей... Нет. Не лезет никак. Я их видел. Они попросту отражались друг в друге. Но если предположить, что это было то самое чудо - один случай на миллион - тогда в сухом остатке обнаружится Таддер. И, кстати, он - единственный, кто не знал и так и не узнал о сделке с Равенной.

А к герцогу Ангулемскому он захаживает вполне официально и по делу. И говорит с его людьми о переселенцах, а о чем еще говорит? Второй вопрос - по доброте душевной, или по приказу сверху? И третий - понимает ли герцог Беневентский, что этим своим письмом он принес нам голову Таддера на блюде?

- Сэр Кристофер, - улыбнулся Трогмортон, - мне потребуется черновик письма - поскольку вы теперь отчасти мой секретарь, не затруднит ли вас?

Кит встал, выбрал лист бумаги, так же, стоя, набросал три строки - и протянул Трогмортону.

"Наличием подателя сего удостоверяю, что внимание Ее Величества к личной жизни ее подданных не простирается так далеко, как можно подумать"


4.


Свет, тень, свет, тень... чередование равных полос на полу. Повод к философскому размышлению - или всего лишь причуда архитектора. У летнего кабинета Его Преосвященства нет задней стены, вместо нее колоннада, ведущая во внутренний сад. Основательная, простая, даже грубоватая колоннада - тосканский ордер. Новая орлеанская мода на древнеромский стиль иногда порождает такие вот причудливые интерьеры. То, что начинается как кабинет, заканчивается портиком, словно заблудившимся в доме - или в панике удравшим с фасада. Новый дом - почти дворец, да что там, замок, подаренный Ордену покойным королем Карлом. Королевское понимание просьбы о скромном, но надежном убежище для братьев-проповедников. Убежище и впрямь надежно, трудно и приступом взять, но вот скромности ему не придаст ни нарочито грубо обработанный мрамор, ни кажущаяся скудость обстановки.

Двухэтажный дом с фонтаном и садом во внутреннем дворе, с богатой отделкой, резьбой и росписью по всему, что можно отделать, украсить резьбой и расписать, назначен лично Его Преосвященству. Можно бы подумать, что Его Величество издевался, но - нет. Он не умел. Он подарил то, что считал полезным и достойным Ордена... не отказываться же было. А теперь приходится терпеть. Но для приема знатных гостей открытый кабинет, где слух утешает журчание фонтана, а из сада тянет прохладой, вполне годится.

Особенно для сегодняшнего гостя. Его важно принять именно как положено - иначе разговор может не получиться. Гость очень чувствителен к тонкостям этикета, потому что, раз запомнив, их можно употреблять, не думая. И если другие делают то же самое, то дальше все внимание можно спокойно обратить на существо дела, форма позаботится о себе сама.

На самом деле, улыбается про себя епископ, это будет промежуточная форма. Горемычная, ни холодная, ни горячая. Потому что гость - принц крови и наследник Его Величества Людовика VIII, а епископ возглавляет орлеанскую провинцию Ordo fratrum praedicatorum, и правила не смешиваются, как вода и масло. Другой глава провинции был бы до некоторого ропота на собрата удивлен кабинету, бокалам с вином, брату, устроившемуся за широким столом среди книг. Герцог Ангулемский удивился бы, предложи ему хозяин присесть на простую скамью в саду или на лавку в пустой келье. Но это все мелочи, суета, сухая листва - сметешь в ладонь, ссыплешь в жаровню, и нет ее.

А вот существо разговора в жаровню сыпать не стоит. Либо не сгорит, либо взорвется. Очень обстоятельный человек хочет знать, с чем и как ему придется иметь дело. И полагаться на Трибунал он не согласится - людям свойственно ошибаться, люди смертны, а Марсель вряд ли переживет еще одну ошибку. Он хочет знать вещи, которые категорически нельзя выпускать за пределы Ордена. Но если маршалу отказать, он просто обратится к другим источникам. С той же дотошностью. И только Господь знает, до чего он тогда доберется - и какими окажутся последствия.

Что ж, в случае именно этого человека никакой загадки нет. Дав обещание хранить тайну, принц будет ее хранить. С этого и начнется разговор. Как только закончатся общие любезности.

Епископу не нужно смотреть на собеседника, чтобы видеть его. Пожалуй, это даже отвлекает. Снаружи маршал - высокий, яркий, напористый человек. Золото, пурпур, блестящие темные глаза, четко очерченные алые губы, герцогская цепь, еще какие-то атрибуты и украшения... это только помехи для зрения, привыкшего к полумраку, зеленым растениям и белому мрамору. Это неинтересно. Интереснее то, что внутри.

Черное и белое. Не полосками, не противостоянием, не абсолютом - сторонами подброшенной монеты, "глазками" на игральных костях. Как ляжет, то и будет. Только пока кости-монета летят - и не падают. Почти двадцать лет. Человеку безразлично, что выпадет. Игра идет, пока жребий еще в полете. Правила важны, без правил нет смысла - правила и права. Возможность существования. Странно - вот такого совсем не ждал...

Неожиданно, но удобно.

- Господин герцог, - вовсе не предписанное братьям обращение к мирянам, но это маленькое отступление от правил не прегрешение. - Я отвечу на любые вопросы, которые у вас есть. Мои знания в вашем распоряжении. Но лишь при условии, что все услышанное останется между вами и мной. Не выйдет в мир от вашего имени или со ссылкой на Орден, вольно или невольно.

Его выслушивают. Над сказанным задумываются. На мгновение, на долю мгновения, но задумываются. Удивительно.

- Благодарю Вас, Ваше Преосвященство. Мне, возможно, придется отдавать приказы - на основании того, что вы мне сообщите. Существо этих приказов, вероятно, скажет что-то знающим людям. Так что пообещать, что ничто из сказанного здесь не выйдет в мир я не могу. Могу пообещать, что оно не выйдет в мир никаким иным образом.

Вполне достаточно. Клятвы не нужны. "Не клянитесь вовсе...". Собрат по Ордену просто сказал бы "да", но герцог считает необходимым объяснить. Он так привык, ему так удобнее, с этим не имеет смысла спорить.

- Теперь вы можете задавать вопросы.

- Почему произошедшее в Марселе не закончилось катастрофой там же и тогда же? Что происходит там сейчас - в вашей области? Какие действия могут повредить? Какие - исправить ситуацию? Насколько серьезно положение? Можно ли там вообще воевать - и чем мы рискуем, сделав окрестности города частью театра? И чем рискуют арелатцы?

- Господин герцог... - Столько дельных вопросов сразу. Жаль, что ответов нет. - Я ведь не имею привычки лгать. Я уже сказал на королевском совете, что у нас мало сведений. Я поясню - у нас мало сведений, обрывочных, не самых достоверных, порой противоречивых. Более того - Господь в милости своей ограничил человека, не дав ему возможности проницать мысли и дела за полторы с лишним сотни почтовых лье, а гадать запретил. Вы же, кажется, видите во мне тот сундук, в котором противник хранит самые ценные планы, а сейчас замок оказался снят, - слегка улыбается епископ.

Герцог Ангулемский, маршал Аурелии, наследник престола дорвался до источника тайн. Увы, и трижды увы - в нынешнем случае это источник загадок. Орден знает много - но братья нередко повторяют "я знаю, что ничего не знаю". Упражнение в смирении. И чистая правда. Описания из ветхих книг и ритуал, который веками никто не осмеливался проводить сознательно - плохо совместимые вещи.

Нельзя стать наездником, изучив трактат о верховой езде. Придется сесть в седло; знания, конечно, помогут - но их нужно подкрепить навыками, а пока приобретешь эти навыки, можно не раз упасть на землю. Но ошибиться с Марселем мы не имеем права. Господь располагает, но человек должен сделать все, что в его силах. Тогда и только тогда можно взыскивать помощи свыше.

- Ваше Преосвященство, меня интересуют все сведения, которыми вы располагаете - обрывочные, не самые достоверные, порой противоречивые. И ваши выводы. - Умению маршала сохранять неподвижность позавидовал бы любой воспитанник Ордена. Прямая спина, опирающаяся на невидимую спинку, руки, лежащие на поручнях кресла. Это называют царственной осанкой... красиво. Люди с ростом маршала часто начинают сутулиться, словно стыдятся глядеть на остальных свысока. Герцог Ангулемский едва ли понял бы подобную суетную глупость.

- Что ж, пойдем по порядку. Для начала я объясню, почему Орден хранит знания о подобных ритуалах в тайне. Отбросим ту причину, по которой это делает всякий союз владеющих ремеслом, она для нас сейчас несущественна. Принципы осуществления колдовства, называемого "порча земли", крайне просты. Их может понять и ребенок - понять и повторить. Именно поэтому мы уничтожаем всякое упоминание, все то, что может навести на идею. Уничтожаем для мира, конечно же. Понимаете ли, Сатана противостоит Господу давным-давно и старается посеять семена погибели везде, где может. Есть способы, которые помогают ему взрастить плоды не только в душах - на самой земле. Есть данные свыше законы, есть права и есть клятвы, закрепляющие права и законы. Если нарушить их... посмотрите на эту колоннаду, господин герцог. Если я уберу одну колонну, ничего не случится. Если поочередно разрушу все, меня похоронит под руинами. Понимаете?

- Если они просты - почему это не происходит часто? По случайности? - Ожидаемый вопрос. Жаль, что ответить на него трудно.

Епископ на мгновение прикрывает глаза, сосредотачиваясь на звуках из сада. Там тонкая пелена воды укрывает основание чаши фонтана, радуга играет на мелкой водяной пыли. Сияющая сфера, такая тонкая и вечная, пока льется вода, пока в порядке простой механизм. Он надежен, чтобы испортить его, нужны злые разум и воля... но все-таки может испортиться и сам.

Как поместить образ в простые понятные слова?

- Потому что крайне редко у кого-то достает злонамеренности, власти или попросту сил, чтобы подняться по этой лестнице. Вы можете предать безвинного человека и нарушить данную ему клятву, это несложно. Обвините вассала в измене и казните его. Вы можете принести жертву Сатане, нарушив тем данную Господу клятву - тоже труд невелик, а если в качестве жертвы вы отдадите вассала Сатане, выйдет еще надежнее. Вам гораздо труднее будет убедить целую общину, даже подвластную вам деревню, что она должна предать невинного. И это возможно, конечно - но если вы отдадите приказ, вина ляжет на вас лично. Мы говорим о порче земли, а земля может принадлежать либо вам, либо общине. Еще сложнее вам будет сделать так, чтобы там же произошло кровопролитие и к нему было присовокуплено проклятие преданного, призывающее Дьявола, или предающее виновников или землю его власти. Вы понимаете теперь, в чем было дело с Фурком?

- Любое такое проклятие, произнесенное там, прилипло бы не только к монарху, но и к стране, которая все еще признает его своим сюзереном.

- Да. - Собеседник думает хорошо и быстро, это приятно. - Проклятье могло бы и не прозвучать, конечно, но риск был слишком велик. С Марселем же все много сложнее. Сперва община отреклась от своих верных членов. Они еретики, упорствующие, но перед общиной Марселя они были невиновны. Впрочем, еще до того епископ Симон пытался вернуть их в лоно истинной веры не увещеванием, а угрозой и искушением. И некоторые согласились - и сколько из них тайно исповедуют ересь и поныне, я не знаю... как и откуда начинать считать предательство - с их обращения к ереси, с их лживого отречения от нее? Потом епископ собирался устроить... я могу назвать это жертвоприношением, ибо бессудное убийство горожан, имеющих право на суд и справедливость - именно оно. Обошлось - но он решил погубить пленных. Тут тоже могло бы обойтись, но они были казнены не за нападение на город... кстати, как покойный де Рэ оказался по эту сторону городских стен? Сколько еще предательств за этим стоит? Арелатцы были убиты богохульным образом за исповедание ереси, но я точно знаю, что не менее пяти убитых были католиками! Жертвоприношение от лица общины, ведь магистрат позволил. Потом полковник Делабарта, пытавшийся восстановить подобие законности, был объявлен отступником - и вот кровопролитие и то самое проклятие. Понимаете?

- Понимаю. Потому меня и удивляет, что ничего особенного не произошло. Я получаю точные сведения. В городе идет крайне неприятная грызня, но ничего сверхъестественного. Совершенно. И да, вы правы, я убежден, что предательств было больше - я полагаю, что магистрат либо большинством, либо весомым меньшинством голосов пригласил де Рэ в город. А потом передумал. - Глоток, еще глоток. Бокал пустеет медленнее, чем ожидал глава орлеанского Трибунала. Гость не доверяет собеседнику? Нет, просто слишком сосредоточен на разговоре. Он спокоен; в уме ведет протокол беседы, делает пометки, но никак не относится к услышанному.

- Вас удивляет? А меня-то как удивляет, - епископ тихо смеется. - Милость Господня неисчерпаема - правда, и гнев Его суров. У меня нет разумного объяснения тому, что после всего изложенного город не превратился во второй Мюнстер. Допустим, что никто из богохульно казнимых не произнес ни слова - их смирение и кротость невероятны, но такое может быть. Допустим, что Господь счел деяния отца и сына Делабарта решением общины, карающей богохульника смертью и отрекающейся от него. Допустим, что святые взмолились за участь невинных Марселя, ведь там может отыскаться десяток праведников. Господин герцог, вы спрашивали, можно ли там воевать? Не считайте меня врагом Аурелии, мне нравится эта страна, а потому сейчас я пожелал бы Марселю перейти под руку короля Филиппа. Это может исправить положение дел. А город вы когда-нибудь отвоюете, война, ведущаяся честно, не оскверняет землю.

Кто-нибудь мог бы заподозрить епископа Жака в пособничестве Арелату. Епископ родился и первые двадцать лет жизни провел в обители возле Безансона. Кто-нибудь, считающий себя проницательным, мог бы заподозрить Его Преосвященство в желании отомстить стране, в которой уже полтора десятка лет нет ни одной миссии Ордена. Все гораздо проще. Жак, безродный подкидыш, любил Арелат. Потом любил Толедо. Приехав в Аурелию, он полюбил и Аурелию. Пособничество или месть, участие в политической игре или чувства - для мирян. Отдать Марсель другой державе - самый простой из известных ему способов положить конец порче земли. Самый надежный.

- Ну по меньшей мере один праведник там нашелся... младший Делабарта, Арнальд. Почему не прокляли... такое может быть. И вполне укладывается в то, что я знаю о севере вообще и о де Рэ в частности. Тамошние вильгельмиане - исключительно неприятные люди, но последние, кого я заподозрю в сделках с Сатаной. Это просто черта, за которую не переходят, даже если речь идет о враге, нарушившем все мыслимые границы. - Гость при разговоре смотрит прямо в глаза, не отводит взгляд и во время раздумий. Наверное, миряне такую манеру считают неприятной. Епископ Жак привык к подобному и с удовольствием отвечает взглядом на взгляд. Так принца намного лучше слышно и видно, а Его Преосвященству скрывать нечего.

- Вы ошибаетесь. Но, должно быть, среди пленных таковых не нашлось.

- Я не знаю, известно ли это Вашему Преосвященству, но после чуда на площади, возможно, произошло еще одно.

- Да, господин Делабарта - человек весьма скрытный, но нам удалось понять друг друга. - Марсельский полковник получил приглашение к беседе и приехал, чтобы доложить, как он высказался. Мартен Делабарта не сказал ни слова лжи, но ни одного своего соображения не выпустил наружу. Это и не нужно было, он молчал - но крик рвался из груди. - Вы хотите сказать, что это навело вас на определенные мысли?

- Да - но это еще одна область, которой я до сих пор не считал нужным интересоваться.

- Боюсь, что если это дело прояснится, то не при нашей жизни - обычно на то, чтобы выяснить, имеем ли мы дело с серией совпадений, шарлатанством или новым святым, уходит не менее полувека.

- Если вопрос очевидным образом решится положительно, Церковь окажется в сложной ситуации... - И сейчас лицо гостя остается неподвижным, хотя он явно иронизирует, намерение вполне очевидно. Только едва двигаются губы. Приятная манера: говорить очень тихо, но четко.

- Помилуйте, господин герцог... Иисус взял в рай даже разбойника - просто за попытку защитить невинного и просьбу о милости. Я не думаю, что приверженность дурацкой, ошибочной и вредной доктрине окажется для Него непреодолимым препятствием. Но все это - не наша забота. Хотя вы правы, это тоже может быть причиной.

- Я понял ваш совет. Что вы мне посоветуете еще?

- То, что я сказал, вас не устроило. Вы хотите услышать о других мерах?

- Ваше Преосвященство, я понял ваш совет. Более того, он имеет все шансы осуществиться помимо меня. Но я не могу заранее ручаться за ход кампании. А спросить мне будет не у кого.

- Что ж... - вздыхает епископ. - Воюйте честно. Возьмите город силой или принудьте его к сдаче без предательства и подвоха. Не пользуйтесь сведениями перебежчиков. Опасайтесь любого обмана и вольного или невольного предательства. Займитесь лишь войной, забудьте о ереси и чернокнижии, оставьте их тем, кто умеет определять их. Это будет нелегко, но вам по силам, я ведь не шутки ради высказался на совете. После взятия города... сместите магистрат. Весь. Расследуйте дело каждого, предпочитая милосердие суровости. Лучше пусть виновный уйдет от наказания, чем невинный будет наказан по навету или ошибке. Чаша терпения Господня полна по самые края, не расплещите ее. Дальнейшее уже дело Его Величества. Было бы очень хорошо, если бы город получил свободу - и вернулся под руку короля по своей воле, дав клятвы.

- Понятно, благодарю вас. Что-нибудь еще?

- Не пишите генералу де Рубо, господин герцог. Я уже сделал это.

Наследник престола кривит губы.

- Ваше Преосвященство, если я когда-нибудь сочту нужным совершить шаг, который законы страны называют изменой, мне не потребуются советы со стороны. От кого бы они ни исходили.

- Пейте вино, господин герцог, и вспомните, что для меня нет этих границ и обязательств, а для вас есть. Как есть и намерение. Не беспокойтесь, никто иной его не сможет услышать, а моих братьев подобное не заинтересует. - Намерение прозвучало, словно высказанное тихим четким шепотом. Опасное для наследника короны. Но благое и достойное для христианина. Границы держав переменчивы, граница между Светом Господа и Тьмой Сатаны непоколебима, и каждый по мере сил стоит на страже ее.

- Свои границы, господин епископ, я определяю сам. Пожалуйста, запомните это, мне не хотелось бы возвращаться к этому вопросу. - Границы... да, пожалуй. Границы наследный принц чувствует лучше многих. Свои, чужие, допустимого, держав, народов. Он ведь не хотел брать Арль, сделал это безупречно, но не хотел. Добра не вышло... А сейчас - черное и белое - восемь лет назад, угрожая марсельскому магистрату, герцог обещал городу защиту... в случае повиновения. И был намерен сдержать это обещание, в том числе и в тех вещах, которых никто и не подумал бы потребовать. Но спорить опять нет смысла, мое письмо дойдет быстрее, и надежнее. И оно уже отправлено.

Епископ наклоняет голову, признавая чужие границы. Ему кивают в ответ.

- Вы сказали интересную вещь, - спокойно продолжает герцог, - Я - глух, что, наверное, неудивительно. Герцог Беневентский умеет опознавать нечисть - но людей слышит много хуже. Каким должен быть человек, чтобы на его суждения в этих вопросах можно было полагаться?

- В распознании намерений, в распознании связи с Сатаной, в умении ладить с людьми - в чем именно?

- По меньшей мере второе, если возможно - первое.

- Первое проще, чем второе. Ваш друг - исключение из правила. - И большая потеря для Ордена. Молодой Корво выбрал меч и корону герцога, но родись он в иной семье, и меча, и власти у него было бы достаточно, и сан слагать не пришлось бы. Те, от кого Сатана шарахается, слишком редки на этом свете. Не всегда это достигается усердием в посте и молитве, иногда бывает и иначе... - Хотя и для первого, и для второго нужно иметь определенный дар, получаемый от Господа. Обладать им - и развивать его... и ни в коем случае не губить. Ребенок, от рождения наделенный тонким обонянием, может быть отдан в ученики к парфюмеру... если не вырос среди красильщиков или кожевенников.

У герцога Беневентского этого дара не было. Нет и сейчас. Но давным-давно в Перудже некий толедец приватно интересовался у некоего брата Ордена, какую опасность для души и тела может повлечь невольное участие в ритуале призыва Сатаны, закончившееся бегством нечистой силы. Дескать, некий его знакомый нечаянно и по глупости...

К "некоему знакомому" присмотрелись на всякий случай: кардинал Родриго Корво питал предрассудки в адрес Трибунала, а своевременная помощь сыну кардинала могла бы переубедить отца в отношении намерений и обычаев Ордена. Интрига, увы, не задалась. Юноша был совершенно чист, разве что ухитрился вынести из встречи с Дьяволом умение распознавать его следы. Редкостное везение; среди доминиканцев таких оказывается три-четыре человека на поколение, не больше. Научить таким вещам невозможно, нет никаких способов, нет даже примет, позволяющих понять, почему доброму христианину в подобном отказано, а какой-нибудь разбойник становится для Сатаны отвратнее святой воды.

Стечение обстоятельств и милость Господа и Пресвятой Девы... или просто что-то, пока еще не познанное.

- Что вы имеете в виду? - Озадачивать людей всегда приятно, а таких невозмутимых, как герцог Ангулемский - вдвойне. Озадаченные люди иногда начинают слушать еще внимательнее.

- Вы знаете, что наш Орден - одно из немногих мест, где простолюдин, сирота, бастард могут добиться любого положения. Вы знаете, почему?

- Полагаю, дело в способностях.

- Да. Наполовину в способностях - наполовину в том, что мы очень много внимания уделяем воспитанию одаренных детей, попадающих в наши монастыри. И нам неважно, как дети там оказываются. Там тихо, светло и чисто. Не в том смысле, что там чаще других обителей наводят чистоту, белят стены и меняют осоку на полу, конечно, - усмехается епископ, потом внимательно присматривается к собеседнику, нащупывает нужную ниточку в основе. За что доминиканцев псами Господними прозвали? За чутье и прозвали, а вы что подумали? Да, первое сравнение оказалось самым подходящим. Так часто случается... - Вы сможете понять меня. Вам в юные годы во дворце не казалось, что на всем словно бы налипла грязь, воздух заполнен дымом, неведомо откуда тянет тлением и гниением?

Герцог наклоняет голову... створки раковины могут захлопнуться. Но этого не происходит.

- Казалось. Но это ощущение меня не смущало, у него были ясные и разумные причины. Странно ждать, что падаль будет пахнуть чем-то иным.

Епископ не одергивает гостя, хотя о покойных лучше молчать, кем бы они ни были. Людовик VII был из тех монархов, что введут в ропот и кроткого. Он заставлял подданных бояться, ненавидеть и презирать себя - а это истинное непотребство, ибо помазанник Божий, не соблюдающий себя, заставляет сомневаться и в его праве на власть, и в Господе. Страшный грех. За что была наказана Аурелия?..

- А потом вы привыкли и перестали замечать эту вонь. Кстати, если уж говорить о разумных причинах, то собственно падали, буквально, там не было, верно? - Трудно представить, что дворец украшали дохлыми кошками, улыбается про себя епископ Жак.

По крайней мере, он сам такого не видал. Епископ Жак прибыл в Орлеан двенадцать лет назад - прибыл, был принят Его Величеством, и с тех пор старался посещать дворец лишь по строжайшей необходимости. Ему, понимавшему и слышавшему душу сходящего с ума от злобы старика, было тяжело; но епископ заставлял себя не слышать, не чуять. Другие не понимали, но все же чувствовали. Многие и сами становились подобием монарха...

- Нет, я не привык. Потом у короля родился сын и вокруг меня стало пахнуть как в помещении для допросов - застарелым страхом - да, я тогда уже знал, как там пахнет, временами Его Величество брал меня с собой повсюду, в том числе и туда. Потом меня отравили в первый раз - неудачно, и запахи пропали.

Все даже хуже, чем сначала подумал хозяин кабинета. Позже. Ребенку легче распрощаться с тем, что он считает досадным наваждением, подросток может больше понять - и даже осознать, что теряет, но это от него не зависит.

- Вы были одарены щедрее многих, но вас не учили защищаться... Понимаете ли, грехи человеческие могут скверно пахнуть или звучать какофонией, иметь мерзкие цвета или уродливые формы. То как они ощущаются, не так уж важно. Важно, что рано или поздно человек привыкает ко всему, а талант гаснет. Можно уподобить дар ране, открытой и потому чувствительной. Со временем она затягивается кожей, а иногда кожа лишена всякой способности чувствовать боль. Господь дает нам глаза, чтобы видеть, но иногда проще ослепнуть и сохранить разум, нежели видеть и сойти с ума.

- Значит, мне нужен человек, выросший в среде, где его способности могли сохраниться, и впоследствии научившийся себя защищать. Редкое сочетание.

Право, интересно, есть ли потеря, которая обеспокоит гостя? Обеспокоит там, внутри, где летит монета?

- Вы можете выбрать в помощники любого из моих братьев.

- Благодарю вас, это щедрое предложение. Я предпочел бы положиться на ваши рекомендации, Ваше Преосвященство.

- Каким вы хотели бы видеть своего спутника - старым, молодым, упрямым, кротким?

- Пригодным к делу и способным переносить тяготы войны. Включая мое постоянное присутствие. - Кажется, господин герцог не понял, что братья Ордена умеют защитить себя; может быть, потом он задумается, как же при нашем нюхе мы умудряемся успешно иметь дело не с грешниками даже, а с одержимыми и служителями Сатаны. А еще господин герцог, как это часто бывает с людьми его склада, слишком щедро оценивает меру своей собственной греховности. Глупость... и гордыня, которая сама по себе - глупость.

- Я пришлю брата, наилучшим образом соответствующего вашим пожеланиям, - в очередной раз улыбается епископ: он сказал бы "потребностям", но незачем лишний раз дразнить маршала. У Его Преосвященства на примете есть такой брат. И мы все-таки Орден проповедников. Господину герцогу проповеди пойдут на пользу. Но не те, что читаются с амвона. Делом и личным примером, как требует от нас Устав. - Будьте внимательны к его скромным нуждам.

- Не беспокойтесь, Ваше Преосвященство, его благополучие мне слишком выгодно.


5.

"Все критяне лжецы. Этот знаменитый парадокс содержит ложное утверждение, но вовсе не то, о котором обычно думают. Не только критяне - лжецы. Все лжецы. Наши глаза и память лгут, выдавая незнакомое за привычное, заставляя видеть и помнить то, что мы хотим, а не то, что было. Возможно, это наследие Падения. Адам и Ева, попробовав от плода познания, попытались спрятаться, ибо убедили себя, что могут скрыться от Бога. Они "забыли", что Он ведает все.

Страх, желание, невнимательность, стремление остаться в рамках привычного, необходимость хотя бы чувствовать себя в безопасности (вне зависимости от того, каково реальное положение вещей) ежедневно строят стену между нами и истиной.

Возможно, для людей, живущих тяжким трудом среди ежечасных опасностей, эта завеса - милость, а не помеха. Но для тех, кто пытается понять устройство хотя бы одной из пружин, движущих миром, любая неточность - бедствие, равное чуме. Ибо в случае ошибки оно может оказаться столь же пагубным для других.

Из этой посылки следует множество выводов. Часть практических следствий такова:

Доверять можно только опыту, повторенному неоднократно - и разными людьми - с одним и тем же результатом.

Если опыт требует участия существа, наделенного разумом, лучше, по возможности, провести его самому и на себе, тщательно записав свои планы до опыта, свои наблюдения во время опыта и результаты - по окончании, не откладывая. Даже промежуток в день имеет значение, ибо нужное или важное может стереться из памяти.

Если это невозможно, как, например, в случае лечения тяжкой болезни (течение каковых часто слишком зависит от общего состояния и наклонностей пациента), то следует как можно более точно записывать все, что делается - и все последствия сделанного, даже если они кажутся незначительными или неважными. Собственные выводы нужно записывать отдельно, не смешивая с результатами наблюдений.

Удовлетворяться полученным в ходе опыта или наблюдения не стоит, даже если данные подтверждают исходную теорию. Необходимо прежде всего выделить те результаты, получение которых эту теорию опровергнет - и попытаться добиться этого исхода. Если этого не произойдет, можно испытать полученное на других или отдать в чужие руки для проверки. При этом, следует продолжать тщательное наблюдение и вести записи, а также всемерно поощрять к тому всех участников - если это возможно"


Эта запись сделана пером. А следующий лист выглядит совсем иначе - плотная бумага, большие, неуклюжие, жирные буквы. Чернила так не ложатся, это "италийский карандаш" - вставленная в оправу палочка из жженой кости, сажи и глины. Обычно ее используют художники или ремесленники, но еще она очень удобна, если пишущий не уверен в том, что сможет удержать перо, не расплескать чернила - или просто не рискует подняться с постели.

"Непонятно, что из обряда - необходимость. Возможно, зависит от человека. Почти уверен, что достаточно "открытого" зеркала и приглашения. Мне достаточно. Возможно, потому что знакомы. Следует попробовать. Присутствие ощущается почти сразу. Ничего не берет само. Ощущение взгляда изнутри, всеохватного. Кажется, если боль растет ровно, внимание... усиливается. Самому трудно. Нужен мастер. Попросить Варано..."

Пропуск.

"Кажется, получилось. Общение странное - не слова, не образы, прямое понимание. Нужно проверить. Важно - удовольствие и тепло все равно. Но травмы залечены хуже, чем в прошлый раз. Кажется, только снято воспаление. Проверить. Связано ли с тем, что просил для другого? Проверить. Кажется, слишком далеко зашел - до снятия отдавало в плечо и локоть, как при болезнях сердца. Был страх, тоже как при болезнях сердца. Знаю, что был. Но не помню. Как будто читал или видел. Чужое воспоминание, без связей. И не одно. Вчерашнее помню. Сейчас чувствую. С утра до конца опыта - ни чувств, ни связей, ни выводов. Раньше так не было. Запомнить. Важно. Возможно - нужно это. Не ощущения, а переживания и мысли, производная. Тогда понятно, зачем разум. Без него нет. Связь была много теснее, легче. Нужно пробовать другие чувства - здесь дальше заходить опасно. Сердце не выдержит. Хотя..."


Синьор Варано едет под вишневыми деревьями. Раннее утро, солнце светит наискосок, сквозь зеленое и красное. Это - персидские деревья, теплолюбивые, здесь, на полуострове урожай созревает позже, чем у них на родине. Джулио Чезаре привстает на стременах, срывает несколько ягод. Тонкая кожица, сочная мякоть со слегка желтоватыми прожилками, кислый сок - еще несколько дней и вишни потемнеют, наберутся сладости... Но сейчас, сейчас они лучше, сейчас у них недозревший вкус нетерпения, вкус молодости. Джулио Чезаре не надеялся, что когда-нибудь почувствует его снова. Делал все, что было в его силах, но не надеялся. Но делал. И выиграл.

Теперь он знает, что нужно, чтобы у вишни всегда был настоящий вкус. Чтобы не приходилось менять мавританских жеребцов на покорных старых кляч, а в седло забираться при помощи слуг. Чтобы по утрам ладонь тянулась к оружию, а не к лекарству... Знает. Почти знает. Осталось уяснить лишь сущие мелочи, тонкости и детали.

Даже это изменилось, улыбается сам себе синьор Варано. Еще недавно для него, как для всех стариков, не существовало мелочей. Все препятствия казались равно крупными, непреодолимыми, неподъемными. Он был перевернутым на спину жуком, неловким и неуклюжим, путавшимся в собственных нелепых ногах. И как жуку - бечевка, любая мелочь казалась серьезным барьером на пути. А теперь он готов смахивать препятствия с пути, и приходится, как в молодости, одергивать себя.

Не как в молодости. В той, прежней, первой молодости он был глупее. Не ценил того, что имел. Тянулся за игрушками, тратил силы на пустяки - в лучшем случае. Действовал себе во вред. Конечно, он и тогда не был таким глупцом, как большинство его ровесников, иначе не прожил бы так долго. Но все же, все же, все же. Хотя - за всеми этими глупостями он научился главному. Правильно выбирать. Цели, средства и людей. Три морщины на лбу. Человека, для которого синьор Варано и его желание жить дальше и быть молодым - не способ вытянуть денег, не возможность получить награду, не источник страха, нет, задача, интересная ему самому.

Аптекари скрывают рецепты действенных снадобий. Все прячут то, что приносит им прибыль. Рецепты составов, любых составов - лекарств, стекла, амальгам, красок, грунтовок, приправ, даже какого-нибудь сладкого печенья передаются от мастера к подмастерью, от отца к сыну. Остаются в границах семьи, дома, цеха, гильдии. Чужака, узнавшего секрет, убивают не как соперника - как святотатца. Право на тайну и ее сохранение считается освященным Господом. Для того и существуют гильдии, цеха и мастерские, чтобы охранять тайну и передавать ее лишь достойным после многих лет верной службы. Для того, чтобы краски в радуге не смешивались, и аптекари оставались аптекарями, ткачи - ткачами, а красильщики - красильщиками. Любой мастер знает, что нарушение границ ремесла ничуть не лучше войны.

Но есть люди, которые, подобно алхимикам, не боятся сплавлять в одном тигле самые разные знания. И не боятся отдавать их. Гость синьора Варано отдаст свой рецепт. Он может потребовать награду, как всякий мастер за свое изделие, но от мастера он отличается тем, что отдаст не плод трудов, а знание, как взрастить дерево с такими плодами.

Синьор Петруччи сидит на плаще в самом конце аллеи, привалившись спиной к дереву. Ему, наверное, не следовало уходить от дома так далеко - чем ближе подъезжаешь, тем яснее становится, что нынешний удачный опыт стоил ему едва ли не больше, чем провалившийся предыдущий. Но сиенец - упрямый человек. И вежливый: наверняка он догадался, что Джулио Чезаре обрадуется возможности проехаться верхом. А, может быть, ему приятно смотреть на дело рук своих.

Лицо серо-желтоватое, как неочищенный воск, осунувшееся. Но гость смотрит на всадника, едущего шагом по аллее, и улыбается. Может быть, не всаднику, а солнцу за его спиной. Солнечное золото раскрашивает темную одежду, превращает ее в звериную шкуру, только все наоборот - темная основа, светлые пятна. Кажется, где-то водятся такие звери. В Африке? В Хинде? Далеко на востоке за горами, там, где вечно лежат снега и бродят неведомые хищники, чей мех не чаще раза в пятьдесят лет попадает на полуостров? Мир велик, и чудес в нем много, но иногда чудеса и чудотворцы оказываются ближе, чем восточные горы.

- Доброго вам утра, синьор Варано, - склоняет голову гость, - И я рад видеть, что вы можете искренне назвать это утро добрым.

Голос такой же как и лицо - хрипловатый, выцветший, смертельно усталый. Но и радость в нем - настоящая.

- Могу. Благодаря вам.

Джулио Чезаре спешивается, отводит коня к дереву неподалеку и набрасывает поводья на сук. Жеребец фыркает, потом тянется мордой к вишням, обирает их мягкими губами, пропуская листья, и напоминает хозяину избалованную козу - те вечно едят все подряд, а этому подавай только ягоды. Забавное дело, до сих пор не разу не видел, как лошади общипывают вишню, да еще и слегка недозрелую. Синьор Петруччи за спиной негромко смеется, должно быть, и он удивлен.

Это тоже счастье: опуститься на собственный свернутый плащ под деревом - и не почувствовать боли в ногах или в пояснице, ничего не почувствовать, кроме разве что легкого желания потом еще пройтись, пробежаться, проехаться... на плащ, не на траву. Это все-таки старое тело, оно уязвимо и открыто болезням. Чудеса не стоит пробовать на прочность. Синьор Петруччи одобрительно кивает, будто мысли прочел. А, может быть, и прочел, кто знает?..

- Вы правы, синьор Варано. Вы можете заболеть, надорваться, упасть с лошади. То, что с вами произошло - не магия. Вернее, не та магия, которая описывается в книжках. Вы получили... некую порцию жизненной силы. Вы даже не помолодели, просто она вылечила все болезни, которые свойственны старости. Мы ведь умираем - от них. А сам человек, постарев, мог бы жить и сотни лет, как праотец Мафусаил. Медленней, чем в молодости, но долго. Вы не расскажете мне, что произошло с вами? Как? И когда?

- Неделю назад... Утром пятнадцатого числа, я не мог не запомнить дату, я проснулся после того, как мне приснился приятнейший сон. Я его не запомнил, увы. Помню лишь, что так сладко мне не спалось уже многие годы. Я проснулся - и, знаете ли, не поверил, что проснулся. Сон продолжался - я чувствовал себя необычайно хорошо. Лучше, чем в пятнадцать лет, - улыбается, вспоминая, Джулио Чезаре. Ему и до сих пор нередко кажется, что сон еще длится. - Проснулся, велел оседлать коня и через час подать завтрак. Еще лет десять назад я так и начинал каждое утро. Тут в доме произошел переполох. Три дня меня осматривали все эти шарлатаны и вымогатели - ничего умного сказать не смогли, ну а потом я получил вашу записку.

- Ваша спина? Ваши суставы?

- Посмотрите сами, - Джулио Чезаре протягивает гостю руку. Руку старого человека, с излишне сухой морщинистой кожей, желтыми пятнами, веревками вен. Но пальцы - впервые за годы и годы - смыкаются полностью. Потому что узлы на суставах опали, исчезли.

Синьор Петруччи берет его ладонь в свои, смотрит, осторожно двигает. Нет боли, нет даже того хруста, к которому Джулио Чезаре привык еще до того, как ему исполнилось сорок, очень давно, жизнь тому назад.

- Прекрасно, - на лице синьора Бартоломео хищная победительная улыбка. Будто он не вылечил пациента, а взял на копье город. - Просто замечательно. Именно так, как я думал. Ваш возраст остался с вами, исчезли лишь искажения, отклонения от природного пути.

Синьор Варано думает, что помолодеть по-настоящему он бы тоже не отказался... но сколько хлопот возникло бы. Поди докажи даже сыновьям, что ты - их отец, а не безумный чужак, назвавшийся его именем. И если детям еще можно втолковать, что он - это он, то городу - едва ли. Если удастся, так разойдутся слухи, примчатся окаянные черно-белые псы, затеют расследование... А начинать все сначала, покинув свои владения - нет, увольте. Это могло бы быть забавным, конечно, но он уже наигрался в соответствующие годы. Если только все забыть, но тогда и всякий смысл пропадает. Достойная, полная сил старость в его положении много лучше неожиданно вернувшейся молодости, с какой стороны ни взгляни. Так что синьор Петруччи поступил верно.

- Скажите, а то, что было сделано, не привлечет внимания?

- Не знаю, - морщит лоб сиенец. - В теории это возможно, но на практике я совершенно не представляю себе, ни как это удастся заметить, ни в чем вас можно обвинить. Течение шло не от вас, а к вам. Сами вы ничего не делали. Даже не ничего предосудительного, а просто ничего. А я никого не убивал и противозаконным образом не мучил. Я вообще не причинял вреда никому, кроме себя - и то, как видите, вреда вполне умеренного. Я не заключал договора с той стороной, не обещал службы, ничего не требовал... Возможно, сделанное мной оставляет какой-то след - но никакой церковный юрист не найдет тут и тени состава преступления. Понимаете, синьор Варано, они ведь тоже убеждены, что это Дьявол. Поэтому за все века никто не додумался до элементарной вещи - что ему можно просто что-нибудь подарить... и что он захочет отдариться.

- Ну как же, - Джулио Чезаре усмехается. - Дарят, так сказать. Кого ни попадя... На тебе, не-знаю-кто, того, кто нам самим не гож, или кого мы только что на дороге поймали.

- Это совсем не то, синьор Варано. Поверьте мне - один мой друг случайно поставил опыт именно такого рода. В качестве жертвы, естественно. Это существо исполняет просьбы, сделанные подобным образом, но не желает добра просителям - и при первой возможности охотно их убивает. А вот жертва, ценой небольшого усилия, может выйти из переделки живой и почти невредимой.

- Значит, жертва сама может отдать жертвующих этой силе? - Синьору Варано очень интересно. О подобном он не слышал. Знал, что дело чернокнижников очень рискованное, и не только из-за Трибунала. Многие умирают, нарушив правила обрядов. Недавно это произошло с одним его дальним родичем. Но чтоб вот так?

Синьор Бартоломео весело улыбается и кивает.

- Если не испугается, не потеряет власти над собой и поведет себя правильно - может. Это было проверено трижды разными людьми.

- Становились ли они потом интересны Трибуналу?

- Представьте себе, нет. Один из них неделю спустя после опыта, простите, несостоявшегося - или состоявшегося, это как посмотреть - обряда, стоял в пяти шагах от главы Ромского трибунала. Стоял, замечу, около часа. Я не поручусь за то, что доминиканец вовсе ничего не почувствовал. Но он явным образом не заметил ничего опасного - в противном случае он бы с удовольствием поднял шум.

- Синьор Петруччи, вы понимаете, что выпускаете в мир? - Хозяин не ахает только потому, что ахать, охать, ронять из рук предметы и прочим образом выражать потрясение отучил себя давным-давно. Иначе уже мерил бы шагами аллею, бил ногой землю, как старый кочет, и начал бы кудахтать...

- Пока что ничего. Синьор Варано... Вы говорили, что в случае успеха мне не придется жаловаться на вашу благодарность - не так ли? - Взгляд ученого становится серьезным. Ну конечно же. Теперь речь пойдет о делах важных.

- Разумеется, уважаемый синьор Петруччи, ну разумеется! - Джулио Чезаре понимает, чем обязан гостю; еще он понимает, хотя об этом никогда не говорили вслух, чего будет стоить попытка обмануть или убить этого добрейшего и безвреднейшего человека. Тихого ученого, умудрившегося подружиться с силой, которую весь мир считает Дьяволом. Обманывать ожидания сиенца или скупиться стал бы только безумец.

- Так вот, моей долей в этом деле будет ваше молчание. Я не хочу уподобляться героям аравийских сказок и выпускать из сосуда то, что не сумею загнать обратно.

Ну вот, думает синьор Варано, умудренный годами и знаниями человек, а такой наивный... Благодаря этой своей наивности он, конечно, сумел придумать то, что не пришло в голову более искушенным и практичным ученым, но что ж теперь делать-то? Лучше бы золота попросил - хоть все, что есть. Впрочем, золото он получит. Разумеется, будет отказываться, но возьмет хотя бы на опыты. В каждом полезном деле нужно иметь свою долю.

- Синьор Петруччи, молчать-то я буду. Даже не потому, что слишком забочусь об укладе жизни, а потому, что не хочу никому давать преимуществ. Но если действие ритуала закончится, если я начну чувствовать, что силы меня оставляют - я попрошу об услуге... нет, не вас. Это было бы непозволительно и неблагодарно. Кого-то из преданных мне. Но если эти преданные иногда начнут пропадать - хоть под землей, хоть в башне, - пойдут слухи. Понимаете?

- Синьор Варано, я не так наивен, как вам может показаться. Во-первых, они не будут пропадать - в этом нет нужды. Чтобы получить результат достаточно ровной и сильной физической боли, этого легко добиться, не причиняя большого вреда. - Все-таки он наивен, не понял, что речь идет об убийстве человека, знающего важный секрет и тайный способ. Или вот таким обиняком намекает, что не стоит этих людей убивать, тоже может быть. - А во-вторых, я знаю, что такие секреты нельзя хранить вечно. Но несколько лет - это не каприз, это необходимость. Такого никто раньше не пробовал, я не нашел никаких следов, нигде. Мы не знаем, что произойдет в следующий раз. Мы - как и со всяким новым лекарством или мерой - наверняка не представляем себе и половины побочных эффектов, полезных и вредных. Мы движемся в темноте, наощупь. У нас что-то начало получаться - но, во-первых, у нас нет уверенности, сможем ли мы добиваться нужного десять или хотя бы восемь раз из десяти, а во-вторых, синьор Варано - неужели вы считаете, что это - предел?

Видимо, молодость просачивается и туда, куда ее не звали. Он поторопился. Сиенец совершенно прав. Сначала нужно проверить, будет ли этот способ действовать с другими людьми. Потом уйти вперед - на пять, на десять шагов. И только потом, получив эту фору, приоткрыть дверь. И пусть все остальные толкаются в проходе, тщетно пытаясь догнать.

- Нет, не считаю. Я уверен, что вы способны придумать еще множество необычайных вещей. Со своей стороны я сделаю все, чтобы это знание осталось тайной. Хотя соблазн велик, я умею преодолевать соблазны. Но на сколько хватит вашего и моего молчания?

Петруччи задумался.

- При некоторой удаче - лет на восемь-десять. Без нее - лет на пять. У вас, синьор Варано, время есть. Теперь есть. У меня пока тоже.

- В том, что зависит от меня, время у вас будет. - Да и слишком любопытным любителям совать нос в чужие секреты можно этот нос прищемить... примерно по шею. Но шила в мешке не утаишь, а надеяться, что никто не утаил, а именно ты окажешься первым особо умным - глупо. Для неопытных юнцов и безнадежных дураков. Синьор Варано себя к таковым не относит, и по праву, а не из тщеславия. - Но рано или поздно... а знаете, интересно посмотреть. И еще интересно посмотреть, как Трибунал на этом рассорится со Святым престолом.

- Да. И самым интересным будет то, что в этом столкновении нам с вами придется, скорее всего, поддерживать Трибунал.

- Ну после того как Святой престол сделает тайное общеизвестным - да, конечно. Как представлю себе все это воронье гнездо, засидевшееся в Роме до мафусаиловых лет... - Варано набирает в горсть траву, с наслаждением выдирает ее с корнями. Трава упирается, но с сочным хрустом все же лезет из земли.

- Согласитесь, перспектива не из приятных. Кстати, возможно, это жестоко с моей стороны, синьор Варано - но на вашем место я бы тоже об этом задумался.

- Вполне разумное с вашей стороны предупреждение, но я все учел. - Конечно, желающих занять место синьора Варано будет немало. В том числе и собственные дети. Даже не старшие, те-то привыкли подчиняться отцу, младшие. Потом и внуки. Но и правитель привык. Он тоже когда-то был сыном, мечтающим занять место отца. С тех пор образ мыслей наследников не слишком сильно поменялся, так что все они видны как на ладони.

- Да, - кивнул синьор Петруччи, - это тоже решение.

Кажется, сам он думал о чем-то другом.

- Кстати, о сыновьях и внуках, - сказал сиенец. - Я хочу поставить еще один опыт - но я не гожусь для него сам.

- Слушаю вас, синьор Петруччи.

- Дело в том, что в ходе предыдущих экспериментов, у меня возникло предположение, что боль - это просто то сильное ощущение, которое легче всего вызвать в любое данное время в любом данном месте. Боль надежна, а в опасном деле торговли с чертом скорость, надежность и соблюдение одного и того же проверенного ритуала - самые важные вещи. Но коль скоро мы знаем, что это не Сатана, и у нас есть время и средства - почему бы нам не испробовать иные сильные чувства? В первую очередь - плотское наслаждение. Но мне для этого нужно слишком много привходящих условий.

- Любой из моих бестолковых сыновей в вашем полном распоряжении, синьор Петруччи, - смеется Джулио Чезаре.

Однако, забавные идеи приходят в голову многоуважаемому ученому. Впрочем, попроси он голову кого-то из детей Варано на блюде, хозяин отдал бы. Кроме младшего... да нет, и младший такой же как остальные, просто юность чуть более мила, чем зрелость. А тут и вовсе безобидное дело. Даже приятное.

- Замечательно, - снова ожил сиенец. - Тогда первый опыт я поставлю здесь же и до отъезда. Не огорчайтесь, если ничего не получится - как видите, от ошибок тоже бывает польза. Но если мы сумеем изменить характер пищи... во-первых, скорее всего, на той стороне зеркала нам будут благодарны - а это многого стоит - а во вторых, после этого к нам не сможет придраться никто. Никакая власть.

- Да, это действительно было бы великолепно...

- Ну вот мы и попробуем. А если не выйдет, мы попробуем что-нибудь еще. - синьор Петруччи смотрит сквозь ветки на солнце, - Всегда есть что-нибудь еще, синьор Варано. Всегда.


Рома - слишком тесный, слишком людный город. Даже если не зевать, не считать ворон, воробьев и голубей, во все стороны сразу не углядишь. Пешие и всадники, лоточники и торговцы с телегами, каждый куда-то торопится; а уж если знатные господа соизволят ехать процессией, то всем остается любоваться и ждать, не приближаясь - то есть, или вовсе убраться с улицы, или, если повезет, прижаться к стене и надеяться, что не заденут, не столкнут в канаву, не вывернут сверху на голову горшок, лохань или просто кучу мусора. Горожане даже не в десятом, в сотом поколении и то ухитряются натыкаться друг на друга, ссориться или попросту браниться вслед обидчику.

Виченцо Корнаро не любил Вечный Город, а по поводу его вечности и гордыни имел свое весьма нелестное мнение, которое, впрочем, обычно никому в Роме не высказывал. А сейчас вот хотелось - первым встречным, прохожим и проезжим, толстой матроне с тощей служанкой, долговязому аптекарю с кругленьким подмастерьем, напыщенному секретарю кого-то из церковников. Это усталость. Просто усталость, которой больше, чем нужно. Она обостряет слух и нюх, отращивает на затылке пару лишних глаз, но заставляет лязгать зубами и рычать по каждому поводу. У толпы было множество недостатков и единственное преимущество: здесь его не выследят, а если выследят, так не возьмут.

В такой толчее человека, если он примет хоть какие-то меры предосторожности, очень трудно узнать - и за ним невозможно удержаться. Единственный мало-мальски надежный способ поймать: понять, куда он идет, и устроить засаду. Но сейчас и это исключено. Если бы слуги Его Святейшества считали, что в доме синьора Петруччи имеет смысл устраивать засады, Корнаро - да и хозяина дома, да и не его одного - давно бы не было в живых.

Виченцо Корнаро и сейчас не пошел бы туда сам, но на обмен сигналами через книжную лавку, на выбор подходящего места ушло бы несколько дней, может быть, неделя. А у него нет недели. У него нет и нескольких дней. Он приехал в Рому вчера и сегодня его догнало письмо из дома. Простое, короткое, очень резкое - его дядя, глава семейства Корнаро, советовал племяннику исчезнуть. Зарыться в землю. Пропасть. И ни в коем случае не возвращаться в Венецию. Потому что Его Величество Тидрек крайне недоволен неудачей в Орлеане и еще более недоволен тем, что о его заказе стало известно всему континенту.

Виченцо подозревал, что его будут искать и в Роме, как его искали в Толедо. Полный подробный список примет, часть мест, куда он действительно мог бы пойти. Искали отчего-то аурелианцы, люди маршала Валуа-Ангулема, уже недели две как. Первая ищейка маршала попыталась встать на его след в начале июля. Это было по меньшей мере неожиданно. Впрочем, за последнюю пару месяцев случилось слишком много неожиданных событий. Где-то, когда-то - пока Виченцо был в Картахене? еще раньше? - все начало валиться из рук, начало и заканчивать не собиралось. Обвал. Самое досадное - Корнаро не знал, кто стронул первый камень. Хейлз, Кабото, король Тидрек, еще кто-то? Синьор Петруччи, в конце концов? Он мог быть уверен лишь в себе самом, но никто не собирался верить ему. Не видели оснований, или попросту не хотели, невыгодно было.

Слишком много "но", "или", "может быть"...

Как и почему противостояние Ромы и Каледонии обернулось союзом? Не только почему и как - когда. Если все, начиная с синьора Петруччи ошиблись, а два герцога заключили перемирие или тайное соглашение еще тогда, весной? Деньги ушли как вода в песок, но это деньги короля Тидрека, а вот расчеты были общие. На то, что убийство состоится. На то, что король Людовик припишет, не сможет не приписать убийство папского посла герцогу Ангулемскому. На то, что после этого тройной союз Ромы, Толедо и Аурелии прикажет долго жить так или иначе.

Судя по тому, что неделю назад говорили в Картахене, этот союз грозил разрастись на половину Европы, захватив еще и Каледонию, а, возможно, и Данию. Умирать он не собирался. Наоборот, окреп после заключения брака между девицей Рутвен и господином послом Корво. Изумительный трюк эта женитьба. Девица - хоть и не по крови, но родня и Стюартам, и армориканской династии, а скоро будет в ближайшем родстве еще и с Меровингами. С какой стороны ни взгляни, не девица - а клад, залог таких союзов, о которых только мечтать... и опекунша, армориканская королева, и король Людовик отдают ее сыну Его Святейшества. Конец света... или начало другого света. Потому что наследник аурелианского престола, глава побочной ветви той же династии - теперь родич не только каледонскому адмиралу, но и ромейскому послу. И все они вместе - королю и будущей королеве Аурелии. Большая дружная семья.

На месте франконских, арелатских и альбийских монархов Корнаро бы уже по потолкам бегал, гадая, куда развернется этот левиафан.

На месте Тидрека - тем более. И вообще у всех в этой истории есть куда более важные дела, чем поиск его собственной, весьма скромной на этом фоне персоны.

Он добрался до места, вернее, почти до места - и остановился. Купил лимонную льдинку у уличного продавца, простое смешное изобретение. За ним никого не было. Может быть, пустая предосторожность - за эти полтора дня он ни разу не ловил на себе неправильных взглядов, не ощущал чужого внимания - но репутация и жизнь синьора Петруччи стоят того, чтобы лишний раз о них позаботиться.

Нет. Никого. Рядом, в переулке - дом с белыми стенами и тяжелыми темно-коричневыми ставнями, с высоким крыльцом. На стене несколько надписей углем, еще не забеленных слугой. Одно признание в любви, два оскорбления. Совершенно случайные надписи, ни одна не таит в себе предупреждения.

Лед таял во рту, зубы сводило от холода, вернее, должно было сводить - а было ли что-то на самом деле? Казалось, если он забудет о льдинке, то все остальное просто исчезнет, ни голове, ни телу не до того.

Здесь, конечно, не умеют следить по-настоящему. В Галлии умеют, в Аурелии, про Альбу и говорить нечего. Прицепятся малой соринкой, пылинкой, тополиным пухом к подолу, ты и не видишь неприметного человечка - а он тебя видит. Потому что учатся. Как учат фехтовать, торговать... читать и писать, в конце концов. Как становиться хвостом, как снимать с себя хвосты. В Роме же... некоторые нанимают себе умельцев, но большинство превращает слежку и простой сбор сведений в войну регулярную или иррегулярную. С шумом, громом, погонями, рубкой - так, чтоб весь Город знал, что одно семейство ищет человека из другого семейства. Как найдет - тут и вовсе древние ромеи позавидуют, гладиаторские бои без такого грохота проходили. Редко, редко бывает иначе. У нынешних владык Ромы умелых слуг мало. Все больше толедская молодежь, вольная рота на отдыхе...

Этих за собой не заметить, себя не уважать. Но все же... по земле ходят осторожные люди. Все неосторожные в раю.

Никого.

Виченцо Корнаро проходит, вернее проталкивает себя сквозь толпу, еще на тридцать шагов. И оказывается прямо перед дверью дома. И стучит. Ему незачем заходить с черного хода. Он одет куда скромнее и строже, чем подобает его истинному положению, но прилично. Как раз для наружного, парадного входа. Ему открывают, провожают наверх. У синьора Петруччи, конечно же, есть слуги - или хотя бы слуга. Не угадал: служанка, худая высокая старуха в темном платье. Чем-то похожа на самого хозяина...

Корнаро просит передать хозяину, по каким делам прибыл - и спустя несколько мгновений оказывается в кабинете. В кресле. С кружкой белого вина. Неплохого. Холодного как глаза сиенца.

- Прежде чем вы объясните мне суть вашего дела, я хотел бы предупредить - за моим домом следят. Господин Уго ди Монкада заподозрил меня - я полагаю, он сам не понимает в чем - и решил не спускать с меня глаз, пока я в городе. Его подозрения не носят серьезного характера, если бы носили, он бы меня убил, тем более, что я дал ему повод... но тем не менее, вас видели. И видели те самые люди, которым приказом Его Святейшества было выдано подробное описание вашей внешности. Так что, скорее всего, придя сюда открыто, вы подписали приговор нам обоим. Теперь я вас слушаю.

Виченцо прикрывает глаза. Под веки словно песка насыпали. Сколько он уже не спал по-настоящему? Еще до первого пожара в Картахене стало не до сна. Час, другой - а потом дела. Вот и доигрался. Сначала одна неудача, потом вторая, сокрушительная... и финальная ошибка. Сколько у них двоих еще есть? Если следят люди Уго, может быть, пара часов, может быть, десяток - до темноты. Нужно же было так промахнуться. Приговор Корнаро уже подписан, кто его приведет в исполнение, когда - не слишком важно; была надежда отсидеться подальше, по ту сторону Средиземного моря, но теперь и ее нет. А вот синьора Петруччи Виченцо погубил по собственной глупости и неосмотрительности. Стыдно...

В других обстоятельствах Корнаро попробовал бы спорить - он никого, совсем никого не заметил. Но слишком хорошо знал, что подобное возможно: да, был на взводе, настороже, вот только все это могло оказаться иллюзией. Да и следили не за ним - за домом. Нужно было выспаться прежде чем мчаться сюда.

- Когда меня начали искать люди Папы? - сначала герцог Ангулемский, теперь семейство Корво. Многозначительная последовательность...

- Вчера. Вы прибыли удивительно вовремя, чтобы дать им возможность отличиться перед Его Святейшеством, но едва ли на самом деле перед Александром лично. Думаю, что описание и приказ прибыли из Орлеана.

- Маршал поделился с новым родичем? - И, судя по разнице в сроках, поделился не сразу. Что же там случилось?

- Если маршал - это, пожалуй, не худший из вариантов. Но маршал начал вас здесь искать с первых чисел июля, еще до моего отъезда. Тайно. И, кажется, продолжает. А люди Папы делают это явно со вчерашнего дня. Интересная загадка, не находите?

- Крайне интересная. Я не мог бы выразиться лучше, - иногда манеры синьора Петруччи очень раздражают. Раздражают, пока не вспоминаешь, что ты его только что убил, а он на тебя даже не обиделся. - Я получил почту из Венеции. Мне приказано - приказано - не возвращаться. Мне сказали, что если я вернусь, Его Величество потребует моей головы. Дом меня, естественно, не отдаст - и окажется в тяжелом положении...

- Я еще не получил новостей из посольства. Мои голуби летают чуть медленнее, чем голуби Корво. Завтра-послезавтра я буду знать, что именно там случилось. Кстати, маршал отчаянно искал другого своего родича, того самого, знакомого вам. С того же времени, что и вас, только не на юге. Наводит это вас на какие-нибудь мысли?

- Наводит. Знают ли ваши голуби, где находится мэтр Кабото? До последнего времени он должен был быть в Лионе.

Синьор Петруччи встает, описывает круг по кабинету, поправляет крышку на чернильнице. Он, кажется, болен - или был болен. Так двигаются, когда все еще не рискуют доверять телу.

- Из Лиона он неожиданно пропал в первую декаду июля. Куда он направился, с кем, при каких обстоятельствах - я пока не знаю. Я сам был в отъезде и вернулся только позавчера. Кстати, его герцог Ангулемский разыскивал тоже - и опять же не здесь. В Арелате его искали. И, кажется, перестали. Я, кстати, подозреваю, что в ближайшее время мэтр Кабото где-нибудь объявится. Целиком или частично.

- Нет, - сознается Виченцо, - я не могу ничего понять. Чем больше узнаю, тем больше путаюсь.

Наверное, только безумец будет разбираться в обстоятельствах на пороге смерти - но чем еще прикажете заниматься? Рыдать и рвать на себе волосы? Пуститься во все тяжкие с ромскими шлюхами? Пошло и неинтересно. Загадка, как высказался Петруччи, куда привлекательнее. Сиенец был всецело прав - просто быстрее взял себя в руки...

- Скажите, синьор Корнаро - кому, кроме меня, вы рассказывали о заключенной сделке?

- Никому.

- А в Равенне?

- Тоже никому. За исключением Его Величества - я передал ему ваш план, он его одобрил и отправил со мной Гвидо.

- А мэтр Кабото делился с кем-нибудь?

- Я ему не сторож... При мне - нет, разумеется. Но мы несколько раз расставались на некоторое время.

- И вы что-то заподозрили?

- Нет. С равной вероятностью я могу подозревать короля, каледонца или вас, - маленькие привилегии нынешнего положения Виченцо. Например, правдивость, пренебрегающая вежливостью.

Синьор Петруччи усмехается, пожимает плечами:

- Я не подозреваю вас. И не подозреваю короля. Потому что о моем участии в деле знали вы и он - а меня никто не ищет. Вы можете не подозревать меня. Мне было бы крайне невыгодно назвать ваше имя, оставив вас в живых, а я никак не мог знать, что вы придете сюда.

- Значит, каледонец или Гвидо... но каледонца самого искали, а Гвидо... там был промежуток во времени. Выходит, он сообщил не маршалу. - У вина нет никакого вкуса и запаха, даже тех едва уловимых, что бывают у ручейной воды. Ничего. И горло вино не увлажняет, и теплом в висках, как привычно Виченцо, не отдается.

- Нет, он сообщил кому-то еще. И видимо, эти люди не удержали язык за зубами.

Глиняная кружка в руке лишена всего - формы, шероховатостей и гладкостей, тяжести. Ее, кажется, и вовсе нет. Как нет и комнаты вокруг. Гость только умом понимает, что в иное время назвал бы ее уютной, а глубокое кресло - удобным. Сейчас же он не знает, на облаке ли сидит, на траве или вовсе в купальне, по плечи в воде.

Виченцо пытается понять, кому еще можно было проболтаться - и чтоб маршал спохватился так поздно, и чтоб сплетни и слухи все же не разошлись... Кому - и зачем? Главное - зачем? Что еще за новая игра, и чья?

- Но с кем он мог быть там связан?

- С партнерами по торговле, например. С теми, кому невыгодна затяжная война на юге Аурелии. А уж они могли, например, попробовать убить Хейлза. Или предупредить кого-то еще, кому такой оборот событий не менее неприятен.

- Чтоб этому Гвидо золото в глотку залили... - Виченцо прикусывает губу. - А королю...

Займись Корнаро этим делом в одиночку, все удалось бы. Никто не проболтался бы, не сообщил никому помимо Хейлза, и все сложилось бы, как задумано. Но что теперь мечтать о масле, разбив горшок со сливками? Все, не соберешь, не склеишь.

- Это ведь Лион? Король Филипп? Чтобы армию не уводить с севера?- старое правило - "ищи кому выгодно". Конечно, есть еще и случайности, и глупость, и простые человеческие слабости, но не в этом деле. Не с этими участниками.

- Я не могу за это ручаться, - кивает сиенец. - Но я тоже так думаю. И думаю, что Его Величество Тидрека этот результат устраивал тоже. До какого-то момента... А потом перестал. Возможно, через день-два я буду знать, что произошло. Но пока что я предполагаю, что у аурелианской короны теперь есть не просто чьи-то слова, а доказательства интриги. Настоящие доказательства. И Его Величество крайне недоволен теми, кто позволил эти доказательства получить.

Так и есть, с точностью до формулировки. Корнаро молчит. Его Величество невесть зачем навязал ему напарника. Толкового, дельного, приятного. И, как выяснилось, очень болтливого и служащего заодно невесть кому. Лиону, Орлеану, своей семье, черту в зеркале... всем сразу и по отдельности, теперь уже не выяснишь. Наверняка Петруччи прав, и Гвидо где-то всплывет. По частям. Перед смертью споет все, что знает, про всех и без разбора. Это уже не очень важно. Для мертвого человека, которому нет дороги домой, который, вероятно, в ближайшие часы попадет в руки семейки Монкада вообще довольно мало важного. Особенно после того, как все перестало получаться. Все. Господа, что ли, прогневил? Второй поджог в Картахене вовсе не удался, пришлось бежать через море. Пришел к синьору Бартоломео, и подвел его под подозрение...

Круглоглазая серебряная сова недобро таращится на гостя с края стола. Сове совершенно не хочется попадать в чужие руки, она привыкла к нынешнему хозяину. Красивый подсвечник, редкая работа. Очень старая, очень бережно восстановленная и хранимая вещь. Единственный ценный предмет в этой комнате, мог бы подумать вор. Виченцо подозревает, что книги на грубых полках будут стоить куда дороже, если продать их тому же Абрамо. А уж содержимое головы хозяина... да в мире и денег таких нет, наверное.

- Я не думаю, - говорит Петруччи, - что Его Величество Тидрек и вправду ищет вашей головы. Это, скорее, нежелание попасть в ситуацию, когда он должен будет выдать вас - или судить. Его Святейшество начисто теряет голову, когда речь идет о его семье... и требовать будет очень настойчиво. И не только требовать.

- Как жаль, что я не уверен, что смогу скрыть ваше участие... - Можно было бы сделать неожиданный ход. Просить Его Святейшество о милости, вот через синьора Петруччи и просить, он вхож к Александру. Но если не поверят, если он сдастся с просьбой о прощении, а рассказ решат проверить пыткой... Это не в обычае семейства Корво, конечно, да вот больно дело безобразное: покушение на убийство любимого и теперь старшего сына. Тут никто не может быть в себе уверен.

- Мне вообще очень жаль, что нам с вами приходится иметь дело со всем этим. Это была такая простая задача... и в результате, кажется, наши действия усилили, а не ослабили противника. Вы сможете надежно скрыть мое участие в деле, синьор Корнаро, разве что если вовремя умрете.

- Я понимаю, - без малейшего волнения говорит Виченцо. Волноваться и впрямь не о чем. Жениться - не женился, в доме - не наследник, никто настолько не зависит от одного из Корнаро, чтобы этому Корнаро стоило жить ценой предательства. Ценой мести, как в случае обращения к Папе - еще можно, но не предательства. Следовательно, нужно уходить. - Могу я просить вас о помощи?

- Конечно. И я хотел бы просить о помощи вас. Как вы знаете, я интересуюсь медициной и даже немного практикую ее - и храню дома довольно много составов. В том числе и тех, что крайне полезны при наружном употреблении, но будучи приняты внутрь, убивают надежно и относительно безболезненно. А просьба моя проста. Я предпочел бы, чтобы вы взяли одну из тех настоек, что действуют не сразу. И дали мне возможность сообщить о вашем визите.

- С радостью, синьор Петруччи. Покажите, где храните свои настойки, укажите нужную и отправляйтесь к людям де Монкады. С известием о том, что я пришел к вам и прошу ходатайствовать за меня перед Его Святейшеством, - вот тут недавняя придумка и сгодится. - Ну а когда вернетесь... я с испуга залез в ваши составы и выпил что-то ядовитое. Муки совести, - хохочет Корнаро. - Нестерпимые. Только нам бы по времени друг друга не подвести.

Готовить декорации для собственной смерти как для мистерии, как для самого ответственного и притом самого смешного из совершенных за жизнь дел - это хорошо. Это приятно. Весело. Пьянит лучше любого вина - усталость словно смыло, злость и досаду - еще раньше. Остался только азарт - ну, давайте сделаем все в лучшем виде и посмеемся над этими толедскими дураками. Вы с этого света - а я с того.

Синьор Петруччи кивает, потом спрашивает:

- Вы не предпочтете умереть уже в их руках, где-то через час после ареста... вовсе неизвестно от чего? Яд они не найдут, к жизни вас вернуть не смогут. И истинную причину смерти не опознает даже очень хороший врач.

Вот что значит - рука мастера.

- Так еще лучше! Жаль только, что за этот час я не доберусь до Его Святейшества...

- Увы, он, конечно, будет очень торопиться, но рассчитывать на такое везение я бы не стал.

- Вы правы. А то представляете, я даже что-то скажу... для затравки, - каламбур получается исключительный, пусть синьор Петруччи им кого-нибудь посмешит через пару лет. - И тут - на самом интересном месте...

- Шахразада прекратит свои речи окончательно и навсегда... и заподозрят они, если заподозрят, ваших венецианских родичей. Или Его Величество.

- Надеюсь на это. Синьор да Сиена - вы настоящий волшебник.

Лицо Петруччи затвердевает. Глаза - как мраморные шарики.

- К сожалению, - с явным трудом выговаривает он, видно это слово чем-то его задело, - я не волшебник. И даже не могу сказать "пока не волшебник". А знания помогают не всегда, не во всем и недостаточно быстро...

- Это, - утешает Корнаро, - вам хочется быть не волшебником, а богом. Когда будете готовы - несите свой яд, а пока что я попрошу у вас еще вина. Не сочтите за нахальство. - У вина появляется вкус. Нельзя упускать такую возможность...

- Да что вы, - хозяин снова взял себя в руки. - Я бы предпочел и вовсе не предлагать вам иного. А яд я достану сейчас. Пусть он будет у вас.

Синьор Петруччи открывает высокий шкаф, роется где-то в его глубинах, щелкает замком - и через мгновение выныривает с небольшим коричневым флаконом.

- Вы готовили это средство для себя?

- Нет, - совершенно искренне улыбается синьор Бартоломео, - это действительно лекарство от ревматизма, помимо всего прочего. А с собой я ничего не ношу. Во-первых, я любопытен. Во-вторых, у меня есть куда более удобный и надежный выход. Вам он просто не подойдет, у нас слишком мало времени, я не успею вас научить.

- Когда это нужно выпить? - Настойка как настойка, пахнет какой-то редькой или около того, желтая, мутноватая. - Услышав, что вы возвращаетесь?

- Услышав, что я стучу. Это значит, что я вернулся не один.

- Договорились.

Виченцо Корнаро откинулся на спинку кресла, отхлебнул еще вина. Сквозь молодой травянистый вкус пробивался еще... лимон, давешняя льдинка. Так немного потребовалось, чтобы его почувствовать. Полчаса разговора и одно решение. Но вкус вернулся и способность понимать - тоже. Значит и решение было правильным. Синьор Петруччи опасно играет, но шутка слишком хороша, чтобы от нее отказываться. И какой богатый человек не пожертвует многим за надежное средство от ревматизма?


Глава одиннадцатая,

где маршал покушается на честь королевы,

королева - на трон соседней державы,

соседняя держава - на земли Аурелии,

и только Аурелия ни на что не покушается


1.

- Удивительный народ каледонцы, - задумчиво сказал маршал Аурелии, глядя на странное существо, которое он тащил за шкирку - на расстоянии вытянутой руки. - Если вам так хотелось продолжать маскарад, могли бы и подписать бумагу, она все равно не имела бы юридической силы. А если не хотелось - то зачем было рисковать?

Существо злокозненно молчало и щурило левый, незаплывший глаз. Маршал не был левшой, просто в правой руке в тот момент он держал важный документ, который не хотел испортить.

На середине дорожки сама собой образовалась мать-настоятельница, очень решительный черно-белый стожок...

- Ваша Светлость, что вы...

- Госпожа аббатиса, я с превеликим удовольствием доложу Его Величеству, что насельницы здешней обители невинны пуще праотца Адама и праматери Евы до падения. Ибо ничем иным я не могу по совести объяснить то, что они оказались неспособны отличить вот это, - он слегка потряс своей добычей, - от женщины... имея в распоряжении три недели.

- Ваша Светлость, мы не...

- Я тоже так думаю и полагаю, что эта история много послужит к славе обители.

А ведь если бы вы пустили меня в монастырь сразу, я бы, пожалуй, промолчал. Но, выбирая между капризами моей псевдокузины и королевским приказом, вы попытались предпочесть первое. А у меня есть репутация, и ее следует беречь.

...подсунув первый данайский дар, Лондинум не успокоился и не успела еще начаться осень, не успел даже маршал Аурелии отбыть на юг вслед за армией - как господин Трогмортон, обаятельный проныра и задушевный собеседник, явился к королю с новым предложением. Обменять одну видимость на две другие видимости: Альба признает суверенитет Арморики и Каледонии, равно как и правомочность правления малолетнего армориканского короля и Марии Каледонской - а взамен Мария Каледонская отказывается от своих претензий на альбийский престол. Учитывая, что уже лет 200 как - и лет 200 в будущем - Аурелия могла строить планы на трон Альбы разве что в качестве средства от бессонницы: скучно, невыполнимо, но помечтать приятно; учитывая, что и Каледония, и особенно Арморика, считались суверенными державами повсюду, кроме Альбы, обмен предлагался нетривиальный. С виду - пустой горшок на другой пустой горшок. Если присмотреться повнимательнее, выходило много любопытнее.

С подписанием все визиты армориканских пиратов через пролив и их сомнительная деятельность в самом проливе перестанут быть внутренним делом бывшего верховного королевства и станут поводом для официальных претензий - вплоть до войны. И все визиты альбийского флота на материк, вызванные помянутой пиратской деятельностью или, как выражаются в Лондинуме, профилактикой оной - тоже будут предметом претензий вплоть до войны. Альба потеряет возможность попросту аннексировать Каледонию по старому праву... но у них это и так уже сколько лет не получается. А вот если их пригласят или если возникнет легитимный повод для войны - то окажется, что династия Стюартов из порядка наследования верховного трона исключена. По собственному, между прочим, желанию.

Что не помешает альбийской королеве, например, сойти с ума, воспылать нежными чувствами к Марии и назначить ее наследницей - маршал надеется, что такого никогда не произойдет, но в этом бренном мире все надежды эфемерны, - но помешает самой Марии и ее потомству взыскивать трона в числе прочих.

Король Людовик согласился. Подумал, поломался, потребовал - пока на словах - дополнительных договоров и на предмет высадок на побережье Арморики, и на предмет совместной защиты гаваней от северных противников. Получил обещание всяческого содействия от посла и заверения в дружбе от королевы Маб - заочно. И, размышляя, как принудить Марию подписать отказ, а заодно - чего бы еще стрясти с альбийского древа, - пригласил маршала и наследника.

Вероятнее всего, все шло как обычно: сначала поговорил с коннетаблем, посоветовался со старой и новой супругами, осознал, чего хочет и чего не хочет... и, в числе прочего, понял, что разговаривать со вдовствующей королевой не желает совсем. Очень разумно с его стороны. Сейчас неподходящее время для очередного приступа королевского гнева. А я спокойно переговорю с кузиной. Если потребуется - с применением силы. Но полагаю, что до силы не дойдет, если повесить перед носом прекрасной дамы морковку - право вернуться в Каледонию. Немедленно. Его Величество вряд ли будет особенно доволен. Но, увы, он был так рад возможности избежать беседы с Марией, что неудачно сформулировал поручение. И фразу "любыми средствами" слышало трое свидетелей.

У маршала было крайне мало времени на все это - через три дня он уже должен был скакать в сопровождении адъютантов, порученцев, свиты, доминиканца и прочих по дороге на юг. Причем в приятном обществе "младшего родственника", хоть и навстречу весьма неприятной кампании. Так что герцог Ангулемский не стал тянуть время, да и тянуть было нечего - начиная с вечера, каждый час расписан. А до обители всего-то пара часов верхом на юг, в сторону Солони. Кузина не забралась слишком далеко, и это к лучшему.

Естественно, отправляясь в обитель, он выслал людей вперед. Естественно, их отказались пропустить. Естественно, и его самого принять отказались тоже. Вдовствующая королева в трауре, вдовствующая королева молится, вдовствующая королева никого не желает видеть, она похоронила мужа и мать и временно, временно умерла для мира. Все это было вполне ожидаемо. Затем и были посланы свитские, чтобы самому этот танец не танцевать. Местному священнику была предъявлена копия королевского приказа и сообщено, что если в ближайшие полчаса младшая родственница - какое удобное выражение - герцога не прибудет в комнату для свиданий, он начнет действовать, исходя из того, что она похищена, а монастырские власти являются сообщниками похитителей. Если это предположение окажется ошибочным, обители принесут извинения и пожертвуют сумму на восстановление.

Соблазн приволочь найденное в монастырской часовне Людовику ровно в том виде, в котором оно там было обнаружено, был велик. Очень велик. Увы, траурные королевские платья, во всей их строгой пышности, никак не располагали к езде верхом, а ни кареты, ни лошади с дамским седлом маршал с собой не взял. Не предположил, что понадобятся. В платье же находка рисковала грохнуться из седла даже на рыси, а ехать шагом до самой столицы было просто непозволительно.

Фрейлины Марии, все четыре Мэри и прочие дамы и служанки, знакомые маршалу лишь в лицо, квохча, следовали на почтительном расстоянии. Видимо, опасались обзавестись таким же украшением под глазом, как лжекоролева. Напрасно опасались: во-первых, они все же настоящие дамы, а во-вторых, много чести для этого птичника.

Маршал не без опаски выпустил высокий хрустящий воротник платья "кузины", толкнул чудовище между лопаток, отправляя в руки своего гвардейца.

- Разыщите одежду для... этого.

Гвардеец - да и вся свита вокруг - изо всех сил старались сохранять невозмутимость. У них даже почти получалось.

Самое быстрое решение, как всегда, оказалось компромиссным и, как часто бывает, исключительно удачным. Где-то отыскались - нужное ему всегда находилось быстро - необходимого размера чулки, а юбки просто обрезали так, чтобы прелестная кузина могла сесть на лошадь. Надо сказать, общее впечатление от этих перемен только улучшилось.

Кузина, если выражению лица этого каледонского кошмара можно было доверять, кажется, не слишком возражала. Поскольку в укороченном и полегчавшем платье без длинного шлейфа и ходить, и ездить было, определенно, удобнее. Высказывания гвардии и свиты, что во время подгонки наряда, что после, каледонское наказание нисколько не интересовали - или, по крайней мере, наказание в достаточной степени умело делало вид, что так оно и есть. Заменитель королевы Марии молчал, не менялся в лице, но маршалу отчего-то казалось, что самые уголки губ дергаются. В старательно сдерживаемой усмешке. Причем всплывала эта усмешка лишь когда герцог отворачивался от добычи, глядя на нее только самым краешком глаза.

- Идея эта, конечно же, принадлежит вам? - поинтересовался герцог. Ответ он знал. Ответ будет ложью чистой воды, ибо из этой истории во все стороны торчали рыжие уши и хвост Джеймса Хейлза.

Молодой человек кивнул.

- Вот до чего доводит отсутствие образования. Ваш покровитель занимался в университете всем, кроме юриспруденции, которую ему было положено изучать. И истории. Дело в том, - с удовольствием продолжил маршал, - что у Аурелии очень богатая история. И в ней даже происходили случаи, подобные нашему. С юридической точки зрения подобные. И, представьте себе, местные законы приравнивают попытку выдать себя за особу королевской крови без согласия правящего монарха страны... к государственной измене. Со всеми последствиями. - Свитские вокруг, по необходимости, знают своего господина достаточно хорошо. И способны определить, когда он шутит. И как именно шутит. И над кем... или уже над чем. - К счастью для вас, Его Величество примерно столь же юридически неграмотен, как и ваш патрон. Но на вашем месте я бы молился всем святым, чтобы ему никто не напомнил.

Очередное движение уголка рта - другой бы пожал плечами, но "дорогая кузина" вообще не отличалась богатой жестикуляцией. Скорее уж, была в этой области полнейшим аскетом. В отличие от только что помянутого покровителя, из которого выражаемые чувства обычно били фонтаном и без жестов, но и на недостаток подкрепления пожаловаться было нельзя. Правда, чувства далеко не всегда были искренними. Зато жесты весьма выразительны всегда.

Кузина думает, что ее пугают. Ее не пугают, ей объясняют, в какой мере кое-кто опять не продумал последствия. В какой бесконечный раз.

Все это очень по-каледонски, в традициях приграничья. Налет, схватка, крошечный сиюминутный успех. Безупречная от сих до сих выходка, ближние преимущества которой налицо, а дальние последствия никого не интересуют. Живущих одним днем младших родственников - в том числе; и вот проку-то в том, что Хейлз с четырнадцати до двадцати одного болтался в Орлеане, даже кое-какие придворные должности занимал? Вернулся после смерти отца домой, унаследовал отцовские долги и титул - и немедленно оказался ярко выраженным представителем и своей породы, и своей державы. Хранителем всех традиций и почитателем обычаев этого безумного псевдогосударства, где, видимо, минимальной способности мыслить лишены решительно все, потому что "королева" с подбитым глазом принадлежит к семье, которая по каледонским меркам считается поголовно разумной, осмотрительной и осторожной. Может быть, его родственники в Европу отправили в тайной надежде на то, что где-нибудь, как-нибудь кувшин, повадившийся ходить по воду, сломит себе голову? Очень похоже на то.

Маршал смотрит на свиту, заполнившую наружный двор, на высокие белые стены, на изящные кованые пики по краю ограды. Сказав, что обитель он возьмет штурмом, герцог Ангулемский не шутил - взял бы, с тем, что у него было. Тут же. Очень легко, очень просто. Обитель не так давно перестроили и расширили. От прежнего замка осталась лишь дворовая часовня, и ту надстроили и украсили изящными кокетливыми башенками. Постройки, дорожки с белым песком, цветные бордюрчики, а с северной стороны - ровные, пестрые, словно игрушечные, огородики. Монастырь, который можно описывать только в уменьшительной форме. Любимое место уединения знатных дам Орлеанэ, и теперь понятно, почему. На всем окружающем не хватает только оборок, цветного кружева и марципана.

Стены - не стены, а так... забор в два кирпича. Дабы насельницы обители не удирали из нее в поисках приключений. А вот того, что кто-то будет удирать в поисках оных в обитель, строители явно не предусмотрели: оборонять монастырь попросту невозможно. Маршал переводит взгляд на искателя неприятностей.

- Господин герцог, - пустым голосом сообщает псевдо-Мария. - Я не мог подписать документ и продолжить маскарад.

- Почему же? Это было бы гармоничным завершением всей этой эпической поэмы, - и позволило бы отменно рассчитаться со мной за тот допрос.

Каледонское чудовище поднимает голову - раньше держал ее скромно опущенной, как подобает. Глядит в лицо, где-то на уровне кончика носа. Взгляд рептилии: прозрачные зеленоватые глаза начисто лишены выражения, веки не двигаются, понять, куда "кузина" смотрит, невозможно. Это маршал уже видел месяц назад, когда пытался выяснить, где и как найти Хейлза, прежде чем тот успеет натворить непоправимых глупостей.

- Я знаю, как выглядит подпись Ее Величества. Я смог бы ее воспроизвести, - и губы тоже как у ящерицы, тонкие, сухие и слегка шелушащиеся. Почти не шевелятся.

Это... невесть что изволит сообщить, что отказывалось подписать отречение ровно потому, что его не разоблачили, пока оно себя - далеко не сразу - не выдало? Забавно, конечно, было бы привезти Людовику документ, подписанный черт знает кем, считая, что это подпись кузины.

Дипломатические последствия тоже, скорее всего, были бы замечательными. Особенно, если учитывать, что, судя по продолжительности траура и затвора, настоящая Мария Каледонская в ближайшие несколько дней ступит на землю своей родины, если этого уже не произошло. С другой стороны, они и так будут замечательными, потому что доказать, что мы не имели к этому эпизоду отношения, совершенно невозможно. Значит, и не будем доказывать. Его Величество может, в кои-то веки с чистым сердцем, свалить все на меня... поскольку в нынешней ситуации даже Альба не станет очень до меня добираться. В том числе, если их намерения далеки от благих. Вернее, особенно в этом случае.

Самое забавное, что Хейлз, вздумай я его спросить, что все это означает, скажет - с чистым сердцем, с невинными глазами, - что исполнял мое пожелание. Если Мария не потонет в шторм, не съест несвежее яйцо за завтраком, если ее не отравят любящие подданные - быть ей в два ближайших года законной королевой, оспаривать права которой очень трудно. Как я и сформулировал - и ведь я не уточнял, что быть королевой она должна, оставаясь в Орлеане... да почему и нет, в конце концов?

Герцогу Ангулемскому очень смешно - ему смешно уже полчаса подряд, с окончания разговора в часовне, и, кажется, смешно ему будет до самого вечера. Потому что вот эту рептилию в юбке нужно предъявить Его Величеству. Как есть.

Что произойдет дальше, предсказать сложно. Да, в целом, и не хочется. Лучше не предсказывать, лучше смотреть. И наслаждаться.

Впрочем, в часовне несколько минут ему было совершенно не до смеха. Маршал просто думал, что сходит с ума. Кузина сначала шепотом говорила "нет", потом молча, но очень решительно мотала головой - и тут-то ничего удивительного не было, упряма и полна весьма возвышенных представлений о долге. Но вот, при всем при этом, не оставляло ощущение, что некий ангел ходит по часовне и пишет на стенах невидимыми огненными буквами: "Тут что-то не так". Мария Каледонская вела себя как образцовая... Мария. А герцогу казалось, что перед ним совсем другой человек. Так что в какой-то момент он прервал очередную тираду, посчитал про себя до десяти и совершил поступок, по меркам этикета совершенно непредставимый - сорвал с бедной страдалицы вуаль. И все встало на свои места.

Страдалица, поскольку не являлась ни королевой, ни дамой, получила в глаз. С левой. И во исполнение давнего обещания о том, что при следующей встрече юный Гордон не останется цел - но не убивать же его, да и об убийстве речи не шло; и просто потому, что очень хотелось. Очень. Рука взлетела сама собой; псевдокоролева резко опустила веки, едва заметив движение - потом отлетела до колонны и уставилась на маршала целым глазом. Маршал смеялся. Вслух. Под округлыми сводами часовни металось изумленное не меньше юноши эхо.

Ничего. Переживут. И эхо, и юноша. А теперь мы возьмем этот дурно воспитанный несостоявшийся казус белли, и доставим по назначению. Вместо подписи. А про ангела никому рассказывать не будем. Даже Его Преосвященству. Поскольку ангел тут, скорее всего, ни при чем. И дело не в слухе, а в том, что я стараюсь запоминать все и вся, и в том, что даже самый толковый и ответственный молодой человек не может каждую секунду точно копировать все тонкости поведения женщины, которую в жизни видел не более трех-пяти раз.

И ему не стоило на очередном немом отказе складывать ладони - почти как в молитве, перед грудью, сустав точно к суставу. Только пальцы не сжаты, а наоборот, слегка растопырены, с силой упираются друг в друга. Я этот жест видел раньше - и запомнил, как оказалось.

Во дворце будет веселье - идти до покоев Его Величества сравнительно далеко, не один поворот и переход, и во второй половине дня все кишмя кишат придворными. Переполох будет до небес, потому что зрелище из себя добыча представляет изумительное - и пусть представляет дальше, я ему даже гвардейского плаща не дам.

Я тоже люблю маскарады и прочие увеселения. И с удовольствием в них участвую - куда чаще, чем кажется. А уж сыграть роль стражника в уличной комедии - это шанс, которым нельзя пренебречь. Тем более, что почтенным отцом семейства я месяц назад уже был. На этих же подмостках...

Я должен этому мальчику какую-нибудь мелкую услугу. Я уже два часа не думаю о войне.


Послеобеденное время Людовик обычно отводил на чтение докладов, писем и доносов. До выхода армии к Марселю их было вдвое больше, но и сейчас хватает. Как раз часа на три, которые можно провести в затененном кабинете. С графином морса, стоящим в большой фаянсовой миске со льдом. Запотевший хрусталь медленно сочится каплями, между ними играет темно-розовая жидкость. Жизнь представляется не такой уж отвратной, пусть даже августовская жара и невыносима...

Королю редко хотелось кого-то убить или казнить. Почти никогда. Иногда это было необходимо, причины требовали, поводы вопияли - но удовольствия это не доставляло, удовлетворения не возникало. Нужно. Значит, должно быть сделано. Однако кузен часто ходил по самой грани, а нынче за грань точно перешел. Все было так хорошо - и тут явился Клод, и потребовал немедленной аудиенции. Потребовал. Его было слышно через две двери, через две стражи...

И, конечно, его придется принять... даже для того, чтобы что-нибудь подходящее с ним учинить. Что ж ему такого сделала или сказала эта вдовствующая коза, что он теперь во все рамы бьется? Право, жаль, что она ему двоюродная сестра - вот кого бы поженить. И кто из них друг дружку ни убей, мир останется в выигрыше. Досадно, что кузен будет сопротивляться, а дружба с Корво обеспечивает ему отсутствие разрешения на такой брак. А то, в общем, женят двоюродных братьев и сестер, мир не переворачивается.

Вместе с Клодом, еще точнее, влекомое маршалом не то под руку, не то за руку, в покои является... нечто. Людовик от удивления проводит по лбу, по глазам ладонью, которой только что держался за холодный стакан с морсом. Может быть, все-таки жара виновата? Нет, дело не в жаре. Явление вполне материально, предметы сквозь него не видны.

Дама? Простоволосая и стриженая? Нет, не дама. Молодой человек лет пятнадцати-семнадцати, долговязый, только на ладонь ниже Клода. В женском платье, весьма бесформенном, сверху закрытом наглухо, с очень длинными рукавами без прорезей. Траурном. И с лихо, неровно обрезанной этак повыше щиколоток юбкой.

Примерно треть лица загадочного юноши занимает роскошный и очень свежий, еще не налившийся синевой, кровоподтек. Багровое клубится вокруг глаза, стекает на скулу, ползет к виску.

- Кузен, что это вы нам притащили? - Людовик не сразу вспоминает, что надо что-то сказать и чувствует себя хозяйкой дома, которой собака только что преподнесла свежезадавленную крысу... или даже не крысу, а мелкого василиска, например. Свежевылупившегося. И не собака, а...

- Я нижайше прошу о возможности, - прерывает королевские мысли Клод, - познакомить Ваше Величество с моей кузиной, вдовой Вашего предшественника и в настоящий момент - королевой Каледонии. Вернее, с тем, что имело пребывать в стенах обители под этим именем. Уж не знаю, что милые сестры-бенедиктинки думали о вкусах и пристрастиях покойного Карла... И матери нашей католической Церкви, некогда благословившей этот брак.

У короля есть два законных повода гневаться: ему испортили послеобеденный отдых и приволокли в кабинет невесть что. Три - ему морочат голову. Четыре - это сделал кузен. Пять - кузен явственно издевается. Шесть - кузен этого даже не скрывает...

Людовик перестает считать поводы, набирает в грудь воздуха и рявкает:

- А теперь объясните нам понятно и доступно!

- Ваше Величество, как верный подданный, - каким-то образом маршал умудряется дать понять, что он думает о слове "подданный", при том, что ни в тоне, ни на лице, для разнообразия, ничего такого нет, - я пытался выполнить ваше утреннее распоряжение со всей возможной скоростью и тщанием. Однако, прибыв в обитель, я столкнулся с рядом проволочек, а затем и с прямым противостоянием воле Вашего Величества. Чего я, естественно, не стал терпеть. Получив, наконец, доступ к особе вдовствующей королевы, я попытался было убедить ее, что ее долг - действовать в соответствии с Вашей волей. Но вскоре понял, что передо мной находится не Мария Каледонская, да и, скорее всего, вовсе не особа женского пола. Убеждение это было настолько глубоким, что я рискнул действовать на его основании... и обнаружил под вуалями и покрывалами уже предъявленное вам лицо. Полагаю, его подпись для нас совершенно бесполезна.

Король давится воздухом, чувствуя себя рыбой, выброшенной на берег, а потом понимает, что изливающееся изо рта бульканье есть смех. Это... совершенно ужасно, поскольку Мария, надо понимать, сбежала. Альба будет негодовать и не поверит, что мы здесь ни при чем. Если они не разорвут договор, нам очень повезло. Это никуда не годится - но это невероятно, просто невозможно смешно. Затолкать смех обратно в глотку не удается, приходится сидеть Нереем посреди фонтана - ждать, пока он иссякнет сам собой.

- Кузен.. мы вас благодарим. Просим вас подождать в нашей приемной. Мы желаем побеседовать с вашей находкой наедине.

Кузен кланяется и отбывает со всеми подобающими церемониями. Не понимает, насколько он смешон. Деревенский стражник из кукольной пьесы. И двигается так же, разве что быстрее. И есть у него силы. А он еще и в седле часа три или четыре провел в эту жару...

- Представьтесь, молодой человек, - говорит король. - Не называть же мне вас Марией.

- Эсме Гордон к услугам Вашего Величества.

При слове "услуги" Людовик опять начинает булькать, но, слава Богу, умудряется справиться с собой.

- У вас сомнительное представление о том, какая служба мне требуется. Где моя родственница?

- Ее Величество на пути в Каледонию, - вид у молодого человека такой, словно он готов отвечать с глубоким реверансом, как почтенная фрейлина. Что, кстати, более подобало бы странному костюму - хотя тут уже чулки мешают... межеумочное какое-то облачение.

- Одна?

- В сопровождении графа Босуэлла.

Ну да, как же без него. То резня в городской черте, то королеву украли...

- Это он приказал вам остаться вместо Ее Величества? - Король смотрит на разрисованную цветами миску. Разглядывать в упор юношу в дамском платье он пока не рискует - смех еще не иссяк, плещется в горле...

- Нет, Ваше Величество.

- Не говорите мне, что вы сами это придумали и осуществили, и что граф и моя родственница - а особенно свита моей родственницы - были лишь невинными жертвами ваших махинаций.

- Если Ваше Величество приказывает...

Это юное лицо очень украшает синяк. Лучше оно выглядело бы только при наличии симметрии.

- Сядьте, - говорит король, - не маячьте перед нами... - Юноша послушно усаживается на краешек кресла, расправляет на коленях юбку, складывает поверх руки. Во всех движениях есть что-то от подлинной Марии. Клод, пожалуй, преувеличил свою прозорливость. Представить сверху вуаль, вдовье покрывало... так уж сразу не догадаешься. - Этим украшением вдовьего наряда вы обязаны господину маршалу, как я понимаю...

- Нет, Ваше Величество. Дверному косяку. В этом наряде, до того как его обрезали, было трудно двигаться быстро и при этом сохранять равновесие.

- Та-ааак, - поднимается король, ощутив очень значимую разницу между двумя ответами одного молодого человека. Тогда было не вранье, вот сейчас - оно самое, полное и законченное. Юноша чинно пытается встать следом за королем. - Сидите, сидите... Так кто вам приказал изображать королеву Каледонскую?

- Ваше Величество, мне никто не приказывал. - Черт побери, думает король, тут правду услышать сложнее, чем у змеи ноги увидать.

- Хорошо, я задам вопрос иначе - кому первому пришла в голову эта во всех отношениях восхитительная идея?

- Господину графу Босуэллу, Ваше Величество, - так же ровно и спокойно отвечает каледонец.

- И что же сделал господин граф Босуэлл с этой идеей?

- Он изложил ее вслух, Ваше Величество. Большего не потребовалось.

- Кто придумал отправить вас в монастырь вместо королевы?

- Ее Величество задала этот вопрос в качестве шуточного предположения. - У Людовика возникает подозрение, что юноша уже раз сто отрепетировал в уме эту беседу. Проговорил все реплики. Предусмотрительная какая Мария, ее бы на место настоящей посадить...

- И это предложение...

- Было встречено недоумением со стороны графа и восторгом с моей. И, в конце концов, было принято, поскольку позволяло Ее Величеству покинуть страну почти свободно - в моей одежде и с моими бумагами, не тратя времени на скрытное перемещение.

Что ж... неплохой маскарад, думает король. Кость у мальчика тонкая, птичья, и двигался он, даже впритирку к Клоду, легко и изящно. Высоковат, конечно, для дамы - но у настоящей Марии как раз тот же рост. С такими задатками Гордону не в Каледонии место, а в Лондинуме. Хотя лучше не надо. Такое способное юношество лучше держать в своем распоряжении. Под неусыпным присмотром.

Но Мария! Просто невероятно. Чтобы эта кукла отважилась на подобную выходку?..

- А сколько вы собирались сидеть в монастыре?

- Не менее пяти недель, Ваше Величество. На случай непредвиденных задержек. Или вплоть до неудачи Ее Величества и прибытия в монастырь кого-либо из официальных лиц.

- И как там в монастыре?

Людовик подозревает, что должно быть хорошо. Прохладно, тихо, встают и ложатся вместе с солнцем, никакой войны, никаких приемов, договоров, никакого Клода, Альбы, ромейского посла, ревнивого начальника артиллерии, нерасторопного младшего д'Анже... Монахини вокруг, грядки, метеные дорожки, молитвы, книги, хор, теплое присутствие вокруг, яблоневый или вишневый сад, и непременно розы, целая аллея. В монастырь, думает король, срочно в монастырь!

- Скучно, Ваше Величество.

Это он молод еще... и потом одинокий молодой человек в женском монастыре без всякой возможности, скажем так, обнаружить свою природу - как ни богохульно это звучит - в этом возрасте это даже не скука, это просто ад кромешный.

- А каковы, собственно, были планы графа?

- Господин граф полагал, что только присутствие Ее Величества может предотвратить открытую войну между партиями. И что именно по этой причине открытый отъезд невозможен. Он предпочитал, чтобы в Лондинуме о намерениях Ее Величества узнали... желательно, недели через две после их благополучного осуществления. - Точно, отрепетировал каждую фразу. Лицо совершенно безмятежно, и подвоха Гордон не ждет: у него были длинные скучные недели, чтобы продумать ответы на любые вопросы.

Людовик молча вздыхает, потом вызывает дежурного гвардейца - сам удивляется, почему именно его, а не пажа или камер-юнкера. Сбегать юноша с виду не намерен. Хотя поди пойми, что у него на уме на самом деле. Очень тихий, выдержанный и хорошо воспитанный молодой человек. Клод его через город и половину дворца в таком убийственном виде проволок, что любой мальчишка взбесится, а этому безразлично. Спокоен, как море в штиль. Не притворяется, это король видит очень четко.

- Позаботьтесь о подобающей одежде и прочем благополучии нашего гостя. Его заберет господин герцог Ангулемский. Пригласите к нам господина герцога немедленно.

Ну вот... с этим достаточно приятным юношей теперь будет иметь дело охрана. А мне придется иметь дело с Клодом.

- Я хотел бы, кузен, выслушать ваше мнение о том, что произошло. - А если говорить человеческим языком, которого вы, увы, не понимаете - вы это притащили, так объясните мне, что теперь делать с этим вашим мальчиком, этим вашим Хейлзом, этой вашей кузиной и всей этой чертовой Каледонией, чтоб ее кит проглотил и не выплевывал.

- Я полагаю, Ваше Величество, что вы стали жертвой гнусной интриги. Как обычно, с моей стороны, - спокойно говорит Клод. - Ну не могли же, сами посудите, моя собственная двоюродная сестра и человек, при помощи которого я только что провел весьма трудоемкую интригу, покинуть страну без моего ведома. Тем более, что мои люди провожали их до Бреста. На расстоянии, но тем не менее. В другой ситуации вы были бы счастливы спросить с меня за этот обман - но что прикажете делать сейчас? Армия уже выступила, менять все на ходу - слишком сложно, кроме того, эта мера, скорее всего, вызовет возмущение и на юге, и на севере... а этого Аурелия не может себе позволить. Так что придется ждать конца войны. Тем более, что Мария подпишет соглашение в любом случае, просто на три недели позже. Только безумец рискнет оскорбить Альбу и Аурелию одновременно.

Лед безнадежно растаял, морс почти теплый на вкус.

- Надеюсь, что это так, - опять вздыхает Людовик. - Пошлите за ней кого-нибудь, кто точно справится с характером вашей кузины... и всей тамошней своры, думаю, что за подпись теперь придется платить. Пусть платят, Альба нам все вернет... и не сможет предъявить претензий. Переговорите с Трогмортоном сегодня же. Лично. Придумайте что угодно, но убедите посла, пусть убедит свое начальство. И... кузен, не вздумайте играть во всевидящее око. Валите все на своего заблудшего младшего родственника, он у Альбы уже в печенках сидит, им будет проще поверить в правду, чем в то, что и это тоже вы!

- Я постараюсь исполнить это поручение Вашего Величества лучше, чем предыдущее. - Он-то несомненно постарается, но поверят ли Трогмортону в Лондинуме? Хотя они ведь с Хейлзом уже не первый год знакомы, четвертый пошел. Могли бы и привыкнуть, что он кого угодно на хромой козе обскачет... но лучше начать готовиться заранее. Ко всему. Пьер отдаст распоряжения; хорошо, что он остается.

- Да, кстати... у нас появился прекрасный повод развить и закрепить ваше недавнее достижение. Вы возьмете с собой каледонский полк и этого предприимчивого молодого человека. С командованием он, разумеется, не справится, но все должны знать, что в снятии осады принимает участие доверенное лицо Ее Величества Марии Каледонской.

- Да, Ваше Величество. Все конечно же будут об этом знать, - с омерзением поджимает губы "дверной косяк".

- И не выдавайте больше представителю союзной державы таких заметных наград.

- Я не думаю, что какой-либо еще представитель союзной державы когда-либо получит возможность так отличиться.

Глаз, подбитый собственноручно наследным принцем Аурелии и маршалом аурелианской армии - это слишком высокая честь для каледонского подростка. Одной подобной чести вполне достаточно. А в воспитании при помощи розог молодой человек, бесспорно, нуждается... нуждался бы - но эти меры запоздали лет на пять. Впрочем, у кузена в штабе еще ни один молодой или зрелый человек не позволял себе лишнего. Так что, будем уповать на милость богини победы и счастливый случай - может быть, каледонец после окончания кампании получит награду из рук короля. Из рук, а не от рук. За проявленный в сражениях героизм. На самом деле - за то, что ничего более смешного, чем явление псевдо-Марии Людовик не видел многие годы.


2.

Аун Ду - "черная река" - и не река, а залив, и не черный. Скорее уж, вода напоминают стальной лист, присыпанный антрацитовой блестящей крошкой. В штиль, как сейчас. Еще через пару месяцев полированная сталь встанет дыбом, антрацит побелеет и превратится в очень острые брызги, и все это будет с ревом рушиться на побережье. Впрочем, в Лейте к такому привыкли, да и по всем берегам залива - тоже. Не привыкла пока только одна королева. Стоит у борта, вглядывается то в серо-стальную воду, то вдаль, туда, где по скалистым берегам приткнулись, вросли в камень города. Морщит нос - эта гримаса осточертела Джеймсу за время дороги. Она означает, что Ее Величеству что-то очень сильно не по вкусу, но высказать недовольство ей мешают очередные дурацкие соображения. Положение, представление о подобающем, долг монархини, необходимость являть пример подданным и все прочее, чем плотно набита голова Марии.

Вместо того, чтобы честно поинтересоваться, всегда ли здесь так уныло и холодно - и получить правдивый ответ, что нет, не всегда, август месяц жаркий, и все, что может зеленеть, честно зеленеет, - она смотрит в сторону берега и морщит нос. Потом протягивает руку за трубой и опять созерцает побережье.

Как будто на этом побережье можно хоть что-нибудь с приятностью созерцать. Тут и до того, как война принялась кататься туда и обратно, не очень-то было радостно, а уж после, что не сожгли, то объели, что не объели, под случайный залп угодило - или просто сбежал народ от этого веселья, а земля уж сама пришла в упадок, у нее это в здешних краях быстро получается. Все не так страшно, несколько лет тишины - и эта овечка отъестся и шерстью обрастет. И жить будет не в пример лучше большей части своих аурелианских товарок. Но вот красоты и это ей не добавит. Особенно той красоты, что ценит Ее Величество.

Что будет, когда Мария это обнаружит и прочувствует, Джеймс даже предполагать не хочет. Ему самому повезло - сходишь с корабля в Шербуре или Бресте, и чувствуешь себя почти аурелианцем. Корабль входит в воды Аун Ду - чувствуешь себя каледонцем. Одна шкура, другая шкура, чтоб перелинять, нескольких шагов по сходням достаточно. Никакого сожаления ни по утонченным развлечениям Орлеана, ни по родным пустошам и свободе. А вот Ее Величество уже через неделю завопит, что ее привезли в мерзкое, дикое, Богом забытое место, где нет решительно ничего. Чего ни потребуй - ничего нет. Музыкантов, живописцев и поэтов - в особенности. Балов, пышных приемов, парадных шествий и посещений соборов - тоже не предвидится. Балы стоят денег, а казна пуста. Да и католических храмов в Дун Эйдине нет, закрыты или перестроены. Охоту, правда, и тут, и там устраивают - но никакой привычной Марии куртуазии в том не наблюдается.

У нас и звери дикие и невоспитанные, а уж охотники... так, как подумаешь, то звери еще очень ничего. А с другой стороны, приключения Ее Величеству, кажется, нравятся. А с третьей, если королева примется заводить в Дун Эйдине некое подобие веселой жизни, то что в том дурного? Город от этого не испортится, ремесленники выиграют, начинать придется с самых простых вещей, так что денег много при всем желании сразу не потратишь - а времени на государственные дела не останется. С какой стороны ни возьми - прекрасное занятие, а если Нокса хватит удар от того, что в столице перестали ныть и начали развлекаться, то выйдет еще и прямая государственная польза.

Может быть, даже поэты заведутся. Перестанут сочинять эти дурацкие псалмы, от которых мороз по коже, и начнут строчить сонеты. Не менее дурацкие, само собой, ибо что не дай бездарю - он все сделает плохо, но хоть безобидные. К тому же сонет выгодно отличается от псалма тем, что его хором не проорешь, под аккомпанемент собратьев с хриплыми дудками...

Лодка. Двое гребцов очень торопятся, а кто-то посредине еще и подгоняет их. Не слышно пока, но видно - машет руками, дергает головой. Надо понимать, выражается. Некуртуазно, разумеется.

На берег, в Дун Эйдин, сообщили еще вчера. За сутки в столице должны были позаботиться хоть о каком-то подобии приличного приема. На корабль в Бресте мы садились скромненько, но все-таки по-королевски. Удалось найти четырех дам - все как на подбор каледонской крови, вдовы, благонравны и исключительно солидно выглядят, таких же кавалеров - осанисты, бородаты, пышный вид принять сумеют хотя бы на пару часов, а больше и не надо. Ее Величество сойдет с берега, доберется до ближайшего замка, приберет свиту матери, дождется свою свиту в полном составе - и заведется у нее подобие двора.

За сутки можно многое успеть. Особенно, если Мерей в столице, а должен быть. У Мерея все его планы прахом пошли, но он человек неглупый и выгоду свою на милю под землей видит. Если он сейчас себя сводной сестре в лучшем виде покажет и доверие ее завоюет, быть ему силой. Не единственной силой, конечно, но, может быть, самой важной. И главное, ему тут никто не станет мешать. Ни я, ни тем более Гордон. Потому что если Джеймс Стюарт станет на сторону королевы, мы расколем конгрегацию как гнилой орех. Господа мятежные лорды и защитники веры даже пикнуть не рискнут. Против нас, взятых вместе, да с законной королевой за спиной? Не рискнут. Тут поражение смерти не подобно, а равно. Тем более, что Мерей до земли жаден, а прежние владельцы ему не нужны.

Лодка тем временем доплыла, бранившийся человек поднимается на борт, осматривается. Ее Величество очень трудно спутать со свитой, хотя посланец никогда Марию в глаза не видел: свита вдвое старше. Так что невысокий пузатый тип со своими поклонами направляется по адресу.

- Все готово к высадке, Ваше Величество. Ваши подданные ждут вас на берегу, дабы препроводить в столицу.

Мария благосклонно кивает. И по этому кивку видно, с каким мужеством и выдержкой она перенесла и манеру выражаться, и неуклюжий поклон, и то, что подданных не назвали верными, и полное отсутствие счастья в голосе гонца. Даже до смерти надоевшего придворного счастья, заваренного на чистом бездумном лицемерии. А вот сейчас она представляет себе, как ее будут препровождать в столицу... и в глазах проступает некое подобие ужаса. И вот тут я ее прекрасно понимаю. Надеюсь, у Мерея хватило ума прихватить с собой лошадей - и хватит ума не тащить сестру в Холируд. Потому что в этом сарае уже лет десять никто не жил и даже не ночевал. Кроме мышей, крыс, хищных птиц и прочей неподходящей компании.

Мое дело в этом всем - до самой высадки и остановки где-нибудь в приличном месте - сторона. Пока что. Я что, я адмирал флота - вот я и доставил посредством флота, правда, личного, но это никого не касается, Ее Величество королеву Каледонскую в ее владения. По ее желанию. Совершенно обычным подобающим образом - с приближенными, с имуществом... где же наше имущество, где же лошади, сундуки с нарядами, посудой, где мебель и вся прочая дребедень, без которой особа королевской крови с места не сдвинется, не то что в другую страну не поедет? М-мм... альбийцы перехватили. Никто не удивится. Был корабль с багажом Ее Величества, был. Потом можно даже пожаловаться, нужно пожаловаться. Одних подсвечников венецианского стекла... шесть. Но мне лучше пока постоять в сторонке. Дабы никто не вздумал подозревать, что меня с Марией хоть что-то связывает, кроме присяги.

Королева пожелала, я отвез, как не отвезти. А что не знал никто, ну так и на это королевский приказ был - тихо и тайно. И правильный приказ, потому как второй корабль... как уже было сказано выше. И пусть альбийцы хоть сто лет отпираются, кто им поверит-то? Они и сами себе не поверят наверняка. Решат, что кто-нибудь из береговых тайком поживился. Или даже не из береговых. Загребли - и теперь сидят, бедняги, ждут, пока шум уляжется.

А наш корабль тем временем плавно подходит к причалу - и отсюда уже прекрасно видно, что кто-то сумел организовать подобие приема. Толпа не толпа, но сотни две человек наберется, правда, половина, наверное, из самого Лейта, прибежали поглазеть на событие, но все равно смотрится неплохо. Не парадный въезд невесты наследного принца в Орлеан, разумеется, но по нашим меркам - вполне достойно. Мария тем временем милостиво уделяет беседой пузатого типа, не поймешь даже по виду, кого и из какой семьи. И что за сверток он держит под мышкой? Королева что-то говорит, пузатый кланяется, кивает, отходит на пару шагов, еще раз кланяется. Получил какое-то распоряжение.

По желанию Ее Величества на берег сходили обратным порядком. Сначала адмирал. Потом свита. Потом Ее Величество. Джеймс этот разворот всецело одобрил. Только капитану свои инструкции дал. Если вдруг выяснится, что ветер на суше переменился до полного шторма и попытки цареубийства, то остается некий шанс это заметить и что-нибудь успеть.

Хотя опасение это, скорее, пустое. Остатки орлеанской шкуры. Если бы тут предполагалось убийство, не маячил бы Мерей в первом ряду встречающих всем своим стюартовским носом и стюартовской же челюстью. Держался бы подальше.

Пузатый оказался герольдом, а сверток под мышкой - гербовым табаром. Предусмотрительный человек, не захотел на лодке в табаре плыть, чтобы не вымокнуть. Зато теперь сухой надеть может и вид иметь хоть сколько-то подобающий. Да и гербы на плаще - Ее Величества. За ночь успели. Молодцы. А близко мы к шитью присматриваться не станем, надо и совесть иметь.

Предусмотрительный человек торчит у самого помоста, на краю весьма затрепанной дорожки, по которой сходят прибывшие, громко выкликает всех сходящих. В толпе некоторое такое удивление. Четыре младшие дочери здешних родов, и то не самых знатных, двое женившихся в Арморике младших сыновей, еще двое - тоже какая-то мелочь. Кто эти люди и что они делают в свите Марии, думает толпа. Громче всех думает Мерей. Щурится на прибывших, только что не носом шевелит - пытается оценить, это новая сила появилась, или какая-то шуточка? Джеймс Хейлз пододвигается поближе к Джеймсу Стюарту. На всякий случай, да и вообще лучше хотя бы на людях с ним изображать видимость дружбы и согласия.

Мерей, видимо, думает то же самое. Потому что не отодвигается, хотя общество Хейлзов вообще и Джеймса в частности ему приятно как огненный дождь обитателю Гоморры.

А вот и Ее Величество появляется на сходнях, герольд с видимым усилием набирает воздух - и голос его заполняет пристань, отражаясь от воды и от стен домов:

- Ее Величество Мария, по праву крови, по помазанию и по закону королева Каледонская и Альбийская!

- Кха... - выдыхает опытный царедворец Джеймс Стюарт и неопытный царедворец Джеймс Хейлз с ним впервые в жизни полностью согласен.

Нечто подобное выдавливает из себя и вся толпа. Будем считать, что верные подданные благоговеют перед королевой Каледонской... и Альбийской, лучше бы мы все потонули в шторм, и я, и она, и ни в чем не повинная свита.

- Это не моя идея, - тихо говорит Хейлз, пока толпа издает подобающие ликующие звуки.

- Но это вы ее сюда приволокли, - давится словами Мерей. - О чем вы думали?

- Ну не о том же, что она такое вот каркнет! Знал бы... - продолжать тут нельзя, это уже измена.

- Да что тут было знать? Вы с ней мало знакомы? Обязательно должна была каркнуть, не это так... - Мерей шевелит губами, видно, пытается сочинить нечто столь же разрушительное, но не может, - какую-нибудь еще бомбу. Вы хоть понимаете, кого вы нам сюда привезли?

- Законную королеву я нам сюда привез. Единственно возможную.

- Она в Орлеане была не менее законной.

- В Орлеане, - слова опять лезут сами, видно слишком уж неприятно чувствовать себя виноватым - и перед кем? Перед Мереем... - она никак не могла помешать вам играть в короля на горе и на том поубивать друг дружку...

- Да с ней мы это сделаем втрое быстрее! Мне бы во сне такого не придумать... - А он, кажется, оправдывается.

- Ну, если ты так недоволен, так бери своих, вали к своему драгоценному Тайному совету - и объясняй им, что ты тут ни при чем...

- Тайный совет мне не драгоценней, чем тебе, - шипит Стюарт сквозь зубы, начиная "тыкать" в ответ, повод для вызова, но я начал первым... нечаянно, причем. - Но так, как ты со своим папашей, у нас тут никто воду не мутил!

- Да куда вам еще мутить воду - в ней уже вашей грязи на века. И вся рыба передохла.

- Я тебя... повстречаю еще на горной тропинке, - шепотом обещает Стюарт, и глаза у него совершенно белые. Он уже обещал пару раз, но громко, на весь замок или всю улицу, а тут словно воздуха в груди не хватает. - Тебе вся твоя банда не поможет!

- Ты от меня бегать перестань по всей стране - так и повстречаешь... а нет, я тебя и сам найду.

- Кому ты нужен, от тебя бегать... - скалится царедворец, потом оскал вдруг становится ухмылкой до ушей. - Ну я же сказал, сказал же я - втрое быстрее! Так и есть. Обычно час нужен, а тут...

- Слушай, а ты прав, - говорит Джеймс, - Это даже не втрое, это в десять раз быстрее получается... С ума сойти.

Стюарт закусывает губы, потом вытаскивает из рукава платок, делает вид, что чихает. Долго так чихает, крепко, до слез. Видимо, простудился.

Хорошо ему. На него любой посмотрит и в насморк поверит. А адмиралу каково? Стоять тут же рядом и не смеяться?

К тому же для Стюарта находится дело - подвести к королеве и ее спутникам лошадей. Не самые хорошие кони, надо сказать, но все-таки и не клячи. Старший сын покойного Иакова постарался, чтобы встреча Ее Величества прошла прилично. Лошадь, предназначенная для Марии, покрыта хорошим чепраком, украшена цветами. Королеве должно понравиться. Адмиралу очень, очень неловко - Стюарт старался, а тут ему голосом герольда, как топором по голове - королева Альбийская. Теперь Тайный совет ему всю печень выклюет, каждую монету припомнит, и прежде чем хоть одну новую отсыплет, заставит поплясать.

И поди ж докажи, что и вправду ничего не знал, что никто ничего не знал, что этот демарш - как гром с ясного неба. И тут гром снова рушится с небес и выбивает из Джеймса остатки смеха: договор... Мерею-то Тайный совет, может, и поверит - или предпочтет поверить, но вот в то, что тут без Орлеана обошлось, не поверят никогда. Как же, побег. Как же, инкогнито. Как же, сама придумала. Знаем мы. Эти слова и сами по себе повод, но добавь к ним добытые у Равенны деньги и свеженанятых солдат...

Кажется, я все-таки ухитрился развалить договор между Альбой и Аурелией. Не Мария, что с этой курицы взять - ее покойный Людовик приучил, что она - королева Альбийская, а Маб самозванка, потом при Карле ее так и титуловали, королева Аурелианская, Каледонская и Альбийская. А потом на трон сел Людовик VIII, и стала Мария королевой Каледонской, вдовствующей королевой Аурелианской, но никаким образом не Альбийской. Вот она и восстановила попранную справедливость. А до меня не дошло, ко мне и тень мысли в дурную голову не закралась, я с ней не обсудил детали и тонкости высадки, и за герольдом не присмотрел, и не спросил, что за приказ ему отдали.

Клод, определенно, был слишком вежлив на мой счет.

Мне теперь с ним лучше не встречаться. Он меня точно убьет, если сам жив останется. Потому что в то, что его клюв тут не в пуху, тоже никто не поверит. И Его Аурелианское Величество - первым. После драки на Королевской, после того, что Клод заставил нас с Корво перед королем и коннетаблем говорить - а оно за час расползлось по всему двору, - не поверит никогда. И никто уже не поверит, что все это случайность, выходка Марии, что за эту выходку ее и я, и Стюарт, и кто угодно сейчас удавить готовы. Что цареубийство и местные игры уже не кажутся такими дурными. Потому что еще снег не успеет выпасть, как к нам полезет Альба - кстати, Мерей будет этому всемерно содействовать. Ну, годика два мы продержимся, а дальше что? Орлеан нам ничего не даст. Ничего не сможет. У них будет на юге война, на севере война, наверняка еще и на море война будет - с Франконией, но это, скорее, к весне... а если Альба эту оплеуху сегодняшнюю стерпит, то мир перевернется.

А поскольку мир, я думаю, устоит... то Арморике и соседям скоро принимать военный флот Ее Величества Маб. С официальным недружественным визитом.

Черт бы побрал этого Корво... и что ему стоило задержаться в гостях?


Пророком Джеймс оказался посредственным - лошадей Мерей привел, а вот ночевать все же пришлось в Холируде. Но тут уж Джеймс Стюарт был ни при чем - сначала они ждали герольда на рейде, потом высаживались, потом Мария милостиво принимала жителей Лейта, потом... на подъезде к Дун Эйдину стало ясно, что, скорее всего, сумерки их обгонят, а ехать по собственной столице иначе как при свете дня Мария отказалась. Свернули в Холируд. Мерей не возражал и, как выяснилось, не зря. С обстановкой в заброшенном королевском дворце было скудно, но центральную часть успели и проветрить, и избавить от пыли и паутины. И даже внутренний двор подмели и залежи мусора куда-то убрали. Вот это расторопность. Или для себя старался?

Наверное, все же не для себя. Прибрано, и даже протоплено - при том, что обогреть это нагромождение каменных ящиков даже летом задача не из простых - но совершенно недавно. Вчера, сегодня. Да и не настолько Мерей дурак, чтобы селиться здесь. Замок большой, ветшать начал уже давно, прежде чем отсюда всех летучих мышей, сов и филинов выселишь, щели законопатишь, мебель закажешь - разоришься; а еще до того вся свора от зависти озвереет - вселился, мол, в королевский дворец, кем себя возомнил?

Между прочим, сыном короля. Настоящим. И большим покойник был дураком, что на его матери не женился. Нам бы тогда Марии-регентши, конечно, как ушей своих не видать, но зато был бы у нас законный король - толковый и трезвый. И честолюбие его делу не мешало бы - выше короны не прыгнешь, а положи он глаз на венец Верховного королевства... так ему, может быть, никто и не возразил бы - у Маб своих детей нет и, ясное дело, не будет уже. Но это если бы Мерей законным родился и вырос. А так, как вышло - не годится. И другие не примут, и самого его покалечило. Надежности хочет. Чтобы за спиной - стена. Затем и деньги, и земли, и дружба с Тайным советом. Все под себя и никогда не отдавать.

Иаков бастардов плодил налево и направо, и все как на подбор мальчишки получались, а как дошло до законного брака - вот, извольте, единственная наследница, дочь. По слухам, Иакову такой результат самому не понравился - напророчил, что с женщиной на троне утратит Каледония корону, и с тем пророчеством на устах умер. Для вящей убедительности, не иначе.

Хотя, надо сказать, брак его всем был удачен - кроме детей. Но вот в детях, как выяснилось сегодня утром, он был неудачен особо...

Замок стоит впритык к старому аббатству Святого Креста. Аббатство опустело уже четверть века назад, туда нынче и входить-то опасно, если не хочешь обрушить на свою голову замшелые серые камни. Холируд-хаус выстроен много позже, но и здесь, кажется, в каждой галерее должно быть по призраку. А входишь через зал - и на тебя таращатся едва-едва освещенные портреты династии Стюартов, почище любых призраков выходит.

За одно Джеймс был Мерею благодарен - поездка от Лейта до Холируда вытряхнула из головы мутный туман и в ней даже появились какие-то дельные мысли.

А уж выглянув через часок в окно одной из башенных комнат, спешно превращаемой в королевские покои, Джеймс незаконного королевского сына просто зауважал. Во дворе и вокруг толпились люди, по виду - горожане, тащили связки валежника, какую-то еду... Это он в город сообщил. Приказал. Королева в Дун Эйдин не въехала - так Дун Эйдин сам ее встречать пришел.

Королева имеет на лице кроткую радость, с коей она уже выходила поблагодарить горожан за гостеприимство. Радость - поскольку так положено, а кроткую - потому что после Орлеана ей все происходящее непонятно, даже сравнивать не с чем, что делать, как к чему относиться - неясно. Остается только терпеливо любить свой верный добрый народ и улыбаться ему из окна. Ко вполне искреннему удовольствию народа: королева молода, недурна собой, про нее все слышали, но никто еще не видел... а междоусобицы теперь не будет, есть, что праздновать.

Если, если случится чудо, и выходка на пристани окажется первым и последним ее деянием такого рода, то все еще не слишком плохо. Править ей давать нельзя, это уже несколько лет назад стало ясно, такой смеси соломы с сеном в голове девицы из королевского рода еще поискать - божественные права монарха, природное положение его, любовь и подчинение подданных из уважения к божественному статусу помазанника... у Марии все это само собой слетало с языка, но в Аурелии это было терпимо. В Каледонии - тоже можно чирикать, но прежде чем чирикать это всерьез, лучше заново ознакомиться с биографиями своих же родителей. Полюбоваться на божественные права и подчинение в действии. Здесь нужно не царствовать - думать, хитрить, выгадывать. Вертеться. Как ее мать вертелась.

Хорошо, что добиваться соответствия действительности своим идеям силой Мария не сможет при всем желании. Силы нет. Все, что есть, будет уходить на выживание. Да и не даст ей никто силы в руки - ни Хантли, ни Мерей, ни Арран. Никто. Ничего, она еще со всей этой сворой познакомится. Она еще с Ноксом познакомится... и тогда с ней станет можно разговаривать.

Факелов в нижнем зале уже зажгли много, горят они ярко. Вообще-то, здесь есть настоящие большие люстры с двумя наборами - для свечей и для ламп, но, видно, Мерей не успел привести их в порядок. Или поскупился. Это ему не в упрек, он с такой работой за сутки-двое управился, что куда уж на отсутствие настоящих светильников жаловаться. Хотя Мария пожаловалась бы, если бы знала. А, может, и нет. Глаза у Ее Величества совершенно стеклянные, голову на месте, кажется, только черный вдовий воротник и удерживает.

К счастью, наступила полночь - а достойные королевы, еще и носящие траур, хотя сделавшие себе маленькое послабление, дабы обрадовать народ, далее полуночи за пиршеством не засиживаются, даже если зал прибран подобающим или почти подобающим образом. Они убывают наверх в сопровождении дам из свиты, поулыбавшись всем на прощание и даже сказав маленькую речь: она рада вернуться домой, рада видеть всех присутствующих, и так далее, и так далее. Присутствующие в лице Мерея ответили - и они рады, и они надеются, и вообще солнце озарило наши холмы... Солнце, так и сияя, удалилось, а Мерей еще с четверть часа сидел с любезнейшим и восторженным выражением на лице. То ли боялся, что солнце вернется, то ли окружающим показывал, что все замечательно, все у него в руках.

Вот что забываешь в Орлеане - и быстро - это то, как дома пьют. Ведь не вмещается столько в человека. В живого, то есть, не вмещается. В качестве пытки, да - идея замечательная. А вот к такому развлечению каждый раз нужно привыкать. Это, правда, быстро, тем более, что на кое-какие лица трезвым смотреть нету мочи, но все равно поначалу удивляешься.

Смешно вспомнить, но вернувшись сюда три года назад, я вообще не верил, что здесь можно жить - и не пить. Что можно хоть один день с утра до ночи прожить трезвым, и не сойти с ума. А, судя по всем окружающим, они тоже в это не верили. Если залить в себя что-нибудь с утра, можно дожить до обеда, а за это время разобраться с тем, что случилось с ночи. Потом - в обед, чтобы дожить до утра, потому что не исключено, что ужина не будет. Граница - требовательная стерва, от нее только отвлекись, как тряхнет юбкой и уйдет к более внимательному ухажеру.

Потом привык к этому всему - и перестал. А остальные не перестали. Не привыкли, может?..

Вот Мерей, бедняга, столько в себя влил... а ведь почти трезв еще. Что-то мне мэтр Энно говорил про то, как спиртное на людей действует, что, мол, было мнение, что оно не всегда в хмель, а, бывает, еще и в пищу идет... вот, кажется, у нас тот самый случай.

За широкими составными столами - тяжелые доски на козлах - не вся местная свора. Даже очень не вся. Все какие-то младшие члены кланов. Те, кто на лето остался в Дун Эйдине. Блестит наспех отчищенная металлическая посуда - с чеканкой и без, - с нее не столько есть хорошо, сколько драться ей при случае. Основательные такие чаши и подносы. Но драки при Ее Величестве не будет. Скорее уж, все позапоминают обиды, чтобы потом посчитаться.

Джеймс осторожно отодвигает соседа - тот уже пьян достаточно, чтобы этого не заметить, видно, особых забот в этом мире у него нет - и оказывается рядом с Мереем.

Мерей не возражает, улыбку блаженного он уже с лица убрал, теперь пытается запить проступающую мрачность. Утро вечера мудренее, особенно, если вечером перебрать, то с утра все будет казаться таким мудреным, что можно и до вечера с ним подождать. А за эти сутки что-нибудь как-нибудь само устроится, или хотя бы начнет казаться не совсем безнадежным. Сейчас же дражайший лорд-протектор - еще никем не смещенный - явно пребывает в кромешной тоске. Завтра у него это уже пройдет, завтра он будет прыгать вокруг Марии и изображать любящего старшего брата и верного слугу сразу, в одном Стюарте. Но пока у него вид безмысленный, а собственная полутрезвость печалит.

А мы его сейчас еще больше огорчим. Или, возможно, обрадуем.

- На месте некоторых родичей королевы, - говорит Джеймс, - я бы не спешил доказывать кое-кому по ту сторону границы, что я не имел отношения к сегодняшнему спектаклю.

Мерей поворачивает голову... да, меланхолия уже на месте, потому что сил шугануть источник всех бед, у бедняги нет.

- Почему? - говорит он.

- Потому что в казне... ну не совсем в казне, но почти - есть деньги. Потому что я нанял в Арморике втрое больше людей, чем докладывал канцлер. - Джеймс смотрит, как его собеседник с омерзением трезвеет. - А еще потому, кстати, этого не знает никто, кроме Гордона и меня, даже королева не знает, что Его Величество Людовик пообещал своему драгоценному наследнику, что если тот поддержит его во всех южных делах полностью и безоговорочно, то полтора-два года спустя король купит ему те две трети голосов, что указаны в договоре... В свете сегодняшнего, договор пойдет ко дну и визита нам ждать не через полтора года, а этак через три... Но я бы подумал.

О чем думать, Джеймс не поясняет - тезка не вчера родился. Если Мерей будет слишком твердо держать руку Альбы, против Клода у него шансов нет.

- И откуда это все взялось? - спрашивает Мерей. - Неужели герцог Ангулемский расщедрился?

- Да нет... это я, - да кой смысл врать именно Мерею? И все равно узнают, история громкая вышла, и компания не та, чтобы стесняться. - Продал одним людям одну смерть. Она была им очень нужна, - скверно улыбается Джеймс. - А потом продал их самих. Но это уже вышло случайно.

- Знаю я эти случайности.

- Это да... - кивает Джеймс. - Но оно и правда случайно вышло - и очень смешно.

- Ну так повеселите, что ли. С вас причитается.

Джеймс запрокидывает голову к потолку, смотрит на темные балки... а хорошо попортились балки-то, менять придется, а то еще год-два и свалится этот потолок нам на головы. Вот будет зрелище. А с Ее Величества станется новые с монограммой заказать. Потолок - а по нему вензеля. Сказка.

- Да история-то простая. Стою со своими в засаде, жду добычу. А тут на меня самого охотнички нашлись - то ли наши друзья с юга, то ли еще кто, я так и не понял, а спросить потом было некого. И довольно крепко за меня взялись. А тут добыча, как и ожидалось. Видит всю эту свалку, а я там уже на своей стороне на ногах один... и бросается меня спасать. Представляете?

Мерей шевелит бровями, изображая то недоумение, то задумчивость, то недоверие, то изумление - потом долго бранится себе под нос. С завистью.

- Нет, - говорит, - не представляю. Не слышал, чтоб такое везение хоть кому-то бывало. А дальше что?

- А дальше не убивать же мне его? А тут и люди герцога Ангулемского подоспели - они меня по всему городу искали как раз из-за этого дела. Ну а королю мы уже все втроем представили всю затею как штуку по взаимному согласию. Почему представлять пришлось? Ну там пятнадцать покойников в четверти часа от дворца утром обнаружились - это даже и для нас многовато, а в Орлеане так и просто скандал...

С Мереем об этих делах можно болтать без опаски - вздумай он пересказать кому смешную историю, ему никто не поверит. А какого размера скандал - он и сам поймет, жил в Орлеане не один год, да еще и при том Людовике.

- Анекдот, - ухмыляется Стюарт. - Еще какой анекдот. С вами такое может случиться. А вот чтоб за этот анекдот еще и заплатил кто-то...

- Ну, грех жаловаться. Мне за пустые слова сроду никто столько не платил... сколько некоторым.

- Ну да. У вас сначала пустые слова, а потом вы все сами берете.

- Завидно?

- Конечно, - смеется Мерей. - Кто ж тут не позавидует?

- Займите мое место... кто ж мешает-то?

- Да вы бы сами знали, какое место ваше, может, кто и занял бы...

- Ну вот я со своего места и посоветую лорду-протектору подумать... что сделать, чтобы остаться на своем месте через эти три года. И еще подумать о том, что графу Мерею... и регенту и правой руке королевы - очень разная цена.

- Зануда вы, Хейлз, - Стюарт залпом допивает кубок. - Подумаю я, подумаю. Завтра. С утра прямо и начну. А сейчас рассказали бы еще какой анекдот... с вас этих анекдотов причитается сотня за сегодняшнее.

- Да у меня как-то смешного мало было. Все беспокойство одно... Кстати, мне тут канцлер курьером младшего родича отправил - так я его в монастыре оставил, вместо Ее Величества. Теперь думаю - что-то будет...

- В монастыре? Много маленьких бастардов, - хохочет Мерей, стучит ладонью по столу. - И все как на подбор католики.

- Кто бы говорил, - фыркает Джеймс. - И этого-то я не опасаюсь, он же даму в трауре изображает. А вот что с ним самим будет...

- Знаем мы таких дам. А если так беспокоитесь за очередного Гордона, да их больше, чем овец... ну так и сидели бы в монастыре сами, вам не привыкать.

- Стюартов, как считают, тоже слишком много - а у меня рост неподходящий... И почему я вам истории рассказываю - это вы мне должны. Это вы с самого древнего в мире занятия кормитесь, а я только с третьего по древности.

- Хам, - меланхолично вздыхает Мерей. - Это мне сейчас вставать лень, но я ж запомню... хоть и правда. Особенно потому, что правда, - то трезвеет, то обратно набирается за считанные минуты...

- Ну правда. И про меня правда. Раньше все-таки клевета была, а теперь будет правда. Тезка, нам с вами при наших занятиях жениться пора... друг на друге. Только непонятно, в кого дети пойдут.

- В обоих. Умные как я, везучие как вы.

- Да... - вспоминает Джеймс Клода, - наоборот точно не надо.

А вокруг те, кто не до ослепления пьян, притихли слегка... потому что зрелище любых денег стоит. Лорд-протектор и пока что глава конгрегации с лордом-адмиралом и левой рукой покойной регентши пьет. И хохочут. Оба. Смертные враги - не только по политическому раскладу. Меньше года назад первый за второго большие деньги предлагал, второй до первого бесплатно добирался... Спелись. Дня не прошло.

Интересно, Мерей понимает, что сейчас думает вся эта публика? Если понимает - то зачем ему? Уже что-то придумал? Или ему просто наплевать, а завтра он проспится, сообразит и будет опять за мной бегать - и за старое, и за новое, включая, так сказать, помолвку?

С другой стороны, если он в эту сторону решит, как ему и выгоднее, нам еще вместе воевать, этак с годик, а то и с два... И оговорить меня перед королевой Мерею будет не в пример легче, если видимой ссоры все-таки нет. А с третьей - с кем ему разговаривать, если не со мной? С союзничками его откровенно не поговорить же. Как и мне с моими. По разным причинам, но результат один.

- И вообще вы в этой вашей Аурелии слишком вежливы стали, - фыркает Мерей... - Древнейшее, древнейшее... говорили бы прямо.

- Ваше прямо - это когда из любви к искусству. Ради удовольствия, короче. А где у нас удовольствие? У вас, что ли? Или у меня?

- Никакого, - решительно кивает Мерей и тяжело опирается о столешницу. - Никакого удовольствия совершенно. И кстати, деньги тоже... неприлично небольшие.

- То есть, мы еще и дешевые... жрицы политической любви, - находит определение Джеймс.

- Легкого политического поведения. А все остальные тут, - торжественно заключил Мерей, - они вообще в переулках.


3.

Рядом с приставленным к герцогу Ангулемскому монахом слегка звенит в ушах. На самой грани различимого, тоньше писка москитов. Ничего неприятного, просто ощущение, одно из многих. И другое, более четкое - кажется, что у доминиканца где-то поблизости припрятан серый плащ. Тонкий, легкий, совершенно непроницаемый. Накроет таким с головой - и не будет ничего, ни звуков, ни запахов, ни мыслей. Не опасно; точнее, опасно для других.

Сейчас этот плащ весьма пригодился бы: творящееся наверху нельзя утихомирить, но хочется не слышать, не ощущать - костями, суставами, кожей на спине, пульсацией в висках, песком под веками. Там, снаружи, не буря. Это только кажется бурей.

Чезаре морщится. Тем, кто сейчас в море или хотя бы на открытом месте, ничего не кажется. Для них это и есть буря. Даже не буря, шквал столетия, шторм, который страшен и в океане и от которого нет и не может быть защиты в Лигурийском море. Нет и не может быть, потому что здесь такого не случается. Просто шторма - бывают. Глазастые бури, закручивающие воздух винтом. Большие, из ниоткуда возникающие волны... Такого - нет. Сколько кораблей пропадет в море? Сколько будет выброшено на берег? Сколько гаваней забьет песком и морским мусором. О толедских кораблях, стоящих, вернее, стоявших на Гиерском рейде, и о кораблях, шедших к этому рейду, думать не хотелось.

"И смысла нет, - говорит Гай. - Пока все не утихнет, пока не соберем осколки, мы ничего и не будем знать. А если ты хочешь начать прикидывать на будущее, то исходи из того, что у тебя нет четверти армии - может, что-то удастся собрать, но это нескоро, и почти нет кораблей. Галер, скорее всего, совсем нет - осадка низкая..."

Марсель захвачен. Если оправдаются худшие прогнозы, если, когда утихнет буря - и если она вообще утихнет, - и когда появятся донесения, доклады, отчеты, сообщения разведки... Условие и еще условие; так вот, если окажется, что потери больше, чем пресловутая четверть, которую еще можно себе позволить, если к противнику пришло или придет больше, чем мы сейчас предполагаем...

Если, если, если. Развилки на ветке дерева. Развилка, еще развилка, еще развилка. Можно нарисовать в уме целый сад таких деревьев, заставить зеленеть, цвести и плодоносить, потом набрать целую охапку плодов, рассмотреть, попробовать на вкус. Самое горькое - наши максимальные потери и подкрепления у де Рубо. Самое сладкое - сопоставимые потери; впрочем, если у вас нет флота, вам его не потерять. Арелату повезло.

Аурелии на свой лад повезло еще три года назад, когда покойный король Людовик решил одним махом завоевать Корсику и Сардинию. Италийская кампания 1352 года не удалась по многим причинам. И придумана она была плохо - кстати, интересно, куда смотрели и де ла Валле, и Валуа-Ангулем? - и некий кардинал Валенсийский предпринял определенные усилия, чтобы Людовик уполз туда, откуда выполз, и во Флоренции власть переменилась, а с ней и политика, и Галлия категорически запретила продвижение через свои земли, справедливо опасаясь, что войско, идущее мимо, решит задержаться в гостях, и Толедо для разнообразия никакой весомой помощи союзникам против короля Неаполитанского не предоставило - очень, очень неудачная кампания.

Вероломство корсиканцев, ударивших по отступающему с небогатой добычей на борту флоту ее не слишком испортило: такое ничем не испортишь. Но король, недосчитавшийся многих кораблей, и половину из них потом с позором выкупавший у корсиканцев, обиделся. И вероломную Корсику с Сардинией решил покарать на следующий год. Покарал - к изрядному облегчению всех, от Карфагена до Генуи: после нескольких сражений, десантов и диверсий что флот островов, что военный флот Аурелии можно было по пальцам пересчитать. Аурелианский генерал морских галер лишился головы, но корабли со дна моря не вернулись. На верфях Нарбона заложили новые, но галеры только горят и тонут быстро, а строятся несколько дольше.

А через неделю после начала осады Марселя быстрее оправившиеся корсиканцы наведались в марсельскую гавань с ответным визитом. Из Нарбона спешно подошли на помощь всем своим неубедительным составом - но корсиканцы уже убрались. Уцелевшие торговые посудины годились только на то, чтобы под охраной наспех залатанных военных посудин возить в город продовольствие. Теперь кампания могла рассчитывать только на Толедо.

"Могла, - говорит Гай. - До сегодняшнего дня."

В подвале, в который пришлось спуститься, приятный полумрак и неприятная духота. К утру здесь будет совсем душно; а наверху, не исключено, возникнут руины на месте очень добротного двухэтажного каменного дома. Судя по звукам, что ломятся через толстый деревянный люк, дом, стоящий у самого берега, может как рассыпаться, так и взлететь.

Если бы погрузка шла чуть быстрее, если бы толедцы не теряли время на каждом шаге, та часть штаба, что должна была руководить десантом, тоже успела бы выйти в море... и ее можно было бы спокойно списать в потери. Впрочем, если бы де Сандовал не опоздал с самого начала - и не тянул потом - они просто успели бы до шторма.

Если бы, если бы и если бы. Отсохшие ветки. Плоды, которые могли бы на них вырасти, всегда кажутся сочнее. Особенно потому, что воздуха слишком мало, подвал тесен, а неведомое нечто, беснующееся снаружи, вгрызается в кости. Очень скверное ощущение, словно при болезни - но тогда уж заболели все разом, а такого и при чуме не бывает. Лица у присутствующих сероватые, и дело не в недостатке освещения, и даже не в буре. Когда идет гроза, и бывалые моряки порой чувствуют себя дурно. Но здесь дело в ином. Ощущение... нет, оно почти непохоже на тени зеркал - но всякий, имеющий уши, слышит: все не так, неверно, неправильно, искажается, выворачивается наизнанку.

А не имеющие ушей... Герцог Ангулемский сидит в углу под маленькой лампой, читает какие-то бумаги, делает заметки. Не пером, мелом, по сланцевой дощечке, у него к запястью подвешена целая книжечка таких - три или четыре. Белое на почти черном хорошо видно даже в темноте.

- Если бы мы успели погрузиться, у коннетабля возникли бы сложности, - говорит Чезаре.

- Коннетабль мертв, - отвечают из угла. - Вернее, я неточно выразился. Неизвестно, кто сейчас коннетабль. Возможно, никто. Я не успел вам сказать, эти новости пришли со вчерашним курьером.

Герцог не шутит. Так шутить он не стал бы. Следовательно, это правда - и очень неприятная правда. То, что не хочется ни понимать, ни укладывать в последовательности мыслей, действий и суждений. Нечто лишнее, ненужное и неправильное. Зачем?

Чья-то смерть - почти всегда просто известие, знание, факт. Линия обрезана, строка оборвана, но строк, нитей, путей - многое множество, и от утраты одной редко что-то всерьез меняется. Иногда меняется к лучшему. Порой требует каких-то действий - наказания виновных, тогда нити тоже рвутся, много; порой является поводом для выражения заранее сформулированных, отрепетированных соболезнований. Вежливость. Важный ритуал.

Но иногда рвутся другие нити. Собственные. В них вкладываешься, они делаются прочнее и ярче, прорастают внутри - как вены, - а потом лопаются. И становится пусто. Неправильно пусто, неуютно, холодно... у других вместо пустоты - наверное, боль, по крайней мере, так это называют вслух.

Хорошо, что герцогу Ангулемскому можно ничего не отвечать. Другой бы не понял молчания, отсутствия ответа - пришлось бы копаться в памяти, наспех отбирать пригодное. Не хочется...

Собеседник не ждет слов, не ждал бы, даже если бы речь не шла о человеке, которого он выносил с трудом. Предписанное этикетом - для другого места и для другого времени.

- Курьер был мой, - продолжает герцог. - Писали мои люди. Его Величество, вероятно, пока решает и думает. На его месте я бы никого не назначал, подождал бы исхода южной кампании, прецедентов достаточно. Де ла Валле просто заснул и не проснулся - у них в семье так бывает.

У Мигеля очень странное выражение лица. Он отворачивается к стене, с силой переплетает пальцы на коленях. Молчит. В присутствии маршала он всегда молчит, пока его прямо не спрашивают. Сейчас - не хочется.

- Король оказался в сложном положении. - Об этом говорить легче, проще. И полезнее. - Мы тоже.

- Мы просто в тяжелом. Утром узнаем, насколько.

- Вы думаете, шторм стихнет до утра?

- Во всяком случае, имеет смысл рассчитывать, что он уляжется до уровня, обычного для этих мест.

- А рассчитывать на то, что снятие осады с Марселя станет излишним ввиду отсутствия Марселя на поверхности земли? - Сейчас большинство присутствующих привычно решит, что у Чезаре Корво "нет ничего святого"... но это правда; а шутка - не шутка, а важный вопрос.

- Такую волну может вызвать и подземный взрыв, конечно... но тогда трясло бы и сушу. Мы ощутили бы толчки. Брат Арно?

- Будет, будет Марсель... на поверхности земли, - без обычной веселой ухмылки отвечает доминиканец. - Там не центр, там как у нас. Наверное, - подумав, прибавляет монах. Он непривычно бледен и сдержан. Обычно брат Арно деятелен, весел и всегда, всегда в хорошем настроении.

- Как я понимаю, Гиерский рейд тоже не был центром?

- Его, центра-то, - прислушивается к себе доминиканец, - и вовсе нет. Ни стрелы, ни яблочка.

Чезаре кивает. Значит, ему не померещилось... Это не буря, это что-то выходит наружу, как вода из мокрого плаща, который повесили над огнем сушиться... она поднимается на поверхность, обволакивает пленкой, лезет вверх паром и какое-то время ткань кажется куда более мокрой, чем раньше.

Его суеверные предки-толедцы назвали бы это дьявольщиной. Но брат Арно не спешит бросаться подобными определениями, а он явно знает и чувствует больше остальных. Монах устроился на старом ларе в середине подвала, глядит по сторонам, щурится - будто пытается смотреть вдаль, но упирается взглядом в облезлые стены. При каждом движении ларь поскрипывает: брат Арно телом не обижен.

- Доигрались... - Делабарта сидит в дальнем углу прямо на земляном полу, завернувшись в плащ, его почти не видно. Тень в тени. Только звенящий от злости голос: - Доигрались вконец.

- Если и доигрались, то не там, не так - и кто-то другой. Не они, не мы, не здесь. Я про такое не слышал и не читал. - Доминиканец обхватывает себя руками за плечи, при его телосложении - зрелище скорее комическое. Движение - зябкое, зимнее или детское. Брат Арно, доминиканец, обученный отсекать, может отстраниться до какой-то степени, но едва ли ему удается вовсе не чувствовать. И наверняка он не может накрыть всех присутствующих плащом. Мог бы - сделал бы.

- Что там происходит? - Отчего бы просто не спросить....

- Я не знаю. Это почти настоящий шторм. Ветер, вода. И ничего другого... вернее, другое было, но теперь почти нет. Будто в горячую воду уронили... даже не камень, мешок с солью, с высоты. И пошли круги. Соль растворилась, вода ну, может быть, чуть-чуть солоней, чем надо, но ее много и скоро и следа той лишней соли не останется.

Объяснение на редкость понятное. Из тех, что не только понимаются - ощущаются как верные. У доминиканца, оказавшегося в ордене десять лет назад, в зрелом возрасте, таких объяснений - как бы неловких и нелепых, далеких от риторического изящества, - много. Поэтому Чезаре нравится его слушать, и нравится смотреть, как монах складывает слово со словом, образ с образом. Он говорит то, что чувствует, не превращая пойманное в подобие аурелианской кухни.

Значит, буря кончится, Марсель устоит, придет утро и начнется время подсчета потерь.

Буря, которой здесь быть не могло, даже в это время, незадолго до начала сезона штормов - это еще не точка. Запятая, отделяющая часть фразы. Может быть, смысл второй половины будет противоречить первой - но до точки еще далеко.

Первые слова во фразе были вполне предсказуемы. В дни перед отъездом из Орлеана и по пути к Нарбону казалось, что не стоит ждать изобилия витиеватых оборотов. Дорога на юг - как полет. Поредевшая свита - не все возжелали тягот войны, а некоторые с самого начала отправлялись только в качестве спутников посла, - деловита и толкова, что слегка неожиданно. Герцог Ангулемский, прекрасный попутчик, и его сопровождающие - идеально вышколенные, почти неприметные, но делающие все нужное быстро и расторопно. Среди этой полупрозрачной свиты - парочка исключений, за которыми приятно наблюдать в пути и во время отдыха. Летняя жара, вечерняя прохлада, чернеющее и набирающее глубину по мере приближения к цели небо...

Потом - Нарбон. Человеческое море, подвластное приказам. Воды, расступающиеся и сходящиеся по воле разума командующего. Военные лагеря, полки, мелкие происшествия и обычный распорядок. Война. Здесь было чему учиться - и было на что просто смотреть, постигать, запоминать.

Он никогда не видел, как можно двигать человеческую массу такого размера. Негде было. Опыт Гая тут не помогал, слишком многое изменилось. Неизменным осталось разве что то, что мелкие проблемы, будучи умножены на количество людей, превращаются в горы, в Осу и Пелион, в огромные хребты, чьи вершины достигают неба. Камешек к камешку - Альпы, песчинка к песчинке - пустыня. А еще он видел, как простейшие распоряжения - повторенные нужное количество раз - определяют место каждому камешку, каждой песчинке. Как эти распоряжения цепляются одно за другое, образуя связи. И вот - не препятствие, не стихия, а инструмент - грубый, не очень хорошо подогнанный, но уже вполне пригодный для решения задач. И - что самое главное - этот инструмент уже не сломается сам по себе, и других собой не придавит. Гай восхищенно ругался в голове дня три, объясняя, что по меньшей мере половина всего этого - нововведения. И половина этих нововведений - совсем недавние.

Нам повезло, нам очень повезло, что четыре года назад на юг отправился сам король Людовик, а не один из его генералов. Валуа-Ангулем преподал бы полуострову слишком чувствительный урок. Сродни тем, которые выучивали пленные воины, ставшие рабами. "Сражаться надо лучше" - несомненно, надо, но шансов воплотить новое знание в жизнь уже слишком мало. А мы даже не заметили, насколько повезло. Это самое худшее. Когда свары между двумя мелкими тиранами делаются важнее происходящего хотя бы по берегам Средиземного моря - значит, мышь-полевка зазевалась, не видя над собой сокола. Жизни такой мышке осталось ровно столько, сколько нужно соколу, чтобы рухнуть вниз.

Нам повезло тогда и повезло сейчас. Нынешняя война затянется надолго. И когда она закончится, стороны еще долго будут подбирать хвосты и остатки. А когда подберут, можно будет еще какое-то время играть на противоречиях между Аурелией и Толедо, они есть, их много, но оба государства не захотят ссориться совсем, будут балансировать, торговаться, искать компромиссные решения... а к тому времени, как эта игра им надоест, у меня уже все будет. Города, деньги и армия. Не наемные отряды, не городские ополчения, армия с земли, по жребию. Вместо налогов и за плату. Настоящая, правильная. Моя.

Маршал любил и умел составлять планы - и также легко, не без удовольствия, расставался с ненужными. Планов было составлено десятка три; не менее пяти так или иначе были доведены до любопытных глаз и ушей. Самые неловкие и далекие от истины, разумеется - но и самый неудачный план, прорехи в котором проявились еще на середине, был неплох. Достаточно хорош, чтобы стал еще и предупреждением. Вызовом.

Но какой сделается основой игры, маршал собирался решать только на месте - и решил на третий день пребывания в Нарбоне, еще раз собрав нужные сведения, разведав обстановку... может быть, просто вдохнув восточный ветер.

- Де Рубо не сможет отказаться от штурма ни при каких обстоятельствах. Воля короля Филиппа. В ближайшие дни он попытается взять город - и мы дадим ему наполовину сунуться в мышеловку.

Это звучало... почти безумно. Если бы вариант уже не был несколько раз разыгран в особняках обоих герцогов. Если бы три четверти нужных действий не были разобраны на части по волоску заранее. После всех испытаний, которым была подвергнута многострадальная и много претерпевшая от творцов идея, она оставалась безумной на вид. Но безумие это было хорошо просчитанным.

Простая чумная мысль: дать арелатцам войти - и поймать их сразу после. Раньше эта идея не рассматривалась, слишком дорого стоила бы городу. Но при текущем положении дел прочие варианты обходились дороже. А план предусматривал все, что было в человеческих силах - включая опоздание флота, включая задержки на погрузке, включая действия противника, включая погоду - да, включая погоду. Вот небольшого конца света в одном неплохо прикрытом бассейне он не предусматривал. Впредь, видимо, будет.

Что ж, могло выйти и хуже. Даже если большую часть флота и четверть армии считать потерянной - могло выйти и хуже. Потому что мы имеем дело не только с как бы вольным городом и его непостоянным магистратом, не только с последовательным королем Филиппом Арелатским и его генералом - еще и с Сатаной. Лично, персонально, нос к носу. Например, десант мог оказаться успешным, армия взяла бы город и вытеснила арелатцев к Арлю - и вот тут побережье ушло бы под землю вопреки всем мерам предосторожности. Волны... не будем думать, что произошло бы в приморских городах повсюду, включая Африку. Мы потеряли всего лишь корабли и солдат. Полная потеря десанта фигурировала в одном из планов - и была признана допустимой. Лучше бы это случилось при штурме, разумеется, но и происходящее не фатально.

Только очень неприятно. И все нужно начинать заново, перестраивая расчеты на ситуацию без флота.

Коптит, капает смолой факел. Уже почти догорел, но есть еще целая связка. Неровный свет скачет по лицам, выхватывает то потерянный взгляд брата Арно, то жестко сжатые губы Мигеля, то ледяную злость в стиснутых руках Мартена. Интересно, на что я сейчас сам похож?

- Я очень надеюсь, - так же спокойно, как и раньше, сказал Валуа-Ангулем, - что де Сандовал пропал в море... или хотя бы найдется не скоро.

Можно было бы ответить, что вина адмирала не так уж и велика. Прихода этого... шторма века никто не ожидал. Все моряки, все местные жители, включая полковника Делабарта, пророчили, что три-четыре дня будет стоять полный штиль. Начнись высадка десанта как запланировано, корабли все равно не уцелели бы. Солдаты... даже Чезаре идея выглянуть наружу, чтобы оценить, можно ли там уцелеть, а не быть смытым в море или расплющенным о ближайшую стену, представляется неразумной. Риск велик, а удовольствия никакого. В лучшем из лучших случаев промокнешь до костей. Так что десант мог бы погибнуть даже не в сражениях, а по воле стихии. Но герцог Ангулемский просто выражает свое негодование наиболее удобным способом. Адмирал - не буря, ему желать неприятностей проще.

А может быть дело в том, что маршал как раз не желает неприятностей, но убежден, что если они с де Сандовалом столкнутся лицом к лицу, эти неприятности не заставят себя ждать.

Валуа-Ангулем отцепляет с запястья две дощечки.

- Возьмите, посмотрите - и начинайте составлять списки.

Это, естественно, не просьба, а приказ. Мел, даже на восковой основе, пачкает руки и слишком легко стирается. Но писать тоже легко и написанное нетрудно читать. Дела, которыми следует заняться немедленно по окончании бедствия. Город, лагеря, дороги, переправы, чистая вода, склады, выяснение масштабов... у него есть такой список, только в голове. Они с Гаем составляли его первую половину ночи. Но какие-то вещи все равно пропущены. Зато он уже прикинул, сколько людей на что нужно и где их брать, и как распределять... но можно попробовать уточнить.

Если бы речь шла о другом человеке, можно было бы слегка обидеться - и слегка огорчиться, что командующий тратит время на то, что уже практически сделано. Но эту систему Чезаре уже изучил. Маршал формализует все - любой инцидент попадает в жернова и преобразуется в цепочку инструкций. Коротких, простых и внятных. Что делать, если. И почему делать нужно именно это. Эти инструкции будут повторять и обкатывать, пока все описанное не войдет в привычку - и не начнет определять... нет, не потолок. Пол. Землю. Слой, ниже которого нельзя упасть.

Отчеты, сводки, списки, ведомости, счета. Торговая книга войны. Занятие, оказавшееся не менее увлекательным, чем война, знакомая Чезаре - планы штурмов, разведка, подкуп. Вторая сторона - или основа, как посмотреть. Пожалуй, такую основу гораздо удобнее украшать подвигами в сражениях.

Все это большей частью не новость. Просто сведено воедино, разбито на простые действия, связи выявлены, возможные последствия обозначены. Но для того, чтобы очередная гора рассыпалась на составляющие, стала камнем для строительства дорог, лесом и тёсом, медью, оловом и железом, водой для питья, маршалу нужно сначала все сделать самому. Один раз или несколько. Хотя бы в голове. Хотя бы на бумаге.

- Да, господин маршал. - Списки непременно будут готовы.

И копии с них - потом. К утру. Ничто не мешает начать сейчас, но можно наделать ошибок из-за бури. Потому что творящееся наверху обладает удивительной способностью проникать прямо в кости. Если к полуночи шторм не начнет стихать, придется работать, забыв про подобные мелочи, как делает это маршал. Но время пока еще есть.

У них. И - к сожалению - у шторма.

Вина в подвале заметно больше, чем можно выпить до утра. Запасы воды и питья тоже есть, но пока что никто не голоден. Шторм отбивает всякий аппетит, тут и хорошее местное вино кажется унылым терпким лекарством. Герцог щелкает по краю кружки, привлекая внимание сидящего в углу по левую руку молодого человека. Напротив, строго по диагонали, второй, его ровесник. Из свиты маршала. Эти двое плюс Делабарта плюс сам маршал оккупировали все четыре угла. А юноши держатся друг от друга на максимальном возможном расстоянии. Выполняют распоряжение, данное на эту ночь.

Если распоряжение отменить, то один застынет мировым столпом, а второй начнет вращаться вокруг него со скоростью мухи, учуявшей мед, причем, в шести разных направлениях одновременно. И подбивать на все - от немедленного залезания на ближайший некрепко держащийся карниз до, кажется, государственной измены. Всем державам Европы сразу. Включая те, с которыми родная для юноши по имени Эсме Каледония находится в состоянии войны.

Несчастный влюбленный страдал ровно до отъезда. И по альбийцу, и по Жану - как же, такая прекрасная большая игрушка остается в Орлеане, - и просто страдал. Вдохновенно. Потом он увидел другую игрушку - и страдать перестал. Оставалось надеяться, что влюбляться он не станет. "Мария Каледонская" - на редкость неподходящий для этого объект.

Но вот попыток разобрать каледонца на части и посмотреть, что там внутри, младший Орсини не оставлял... а бывшая королева не предпринимала никаких действий, чтобы эти попытки пресечь. Просто не отзывалась. Кажется, нарушителю спокойствия двух государств было интересно, насколько у Орсини хватит завода. А Орсини, возможно, страдал от зависти. Из-за него-то всего-навсего столкнулись два ведомства, и то быстро расцепились... а тут целые страны, три штуки.

Елена и Парис в одном лице.

Елену-и-Париса интересовали в первую очередь оба герцога, затем Мигель и полковник Делабарта, поскольку обладали богатым запасом полезных умений, затем брат Арно, по той же причине. На Орсини внимания не находилось... особо демонстративно и вызывающе не находилось потому, что многие предложения ровесника звучали слишком соблазнительно.

Мера соблазнительности иногда проступала на веснушчатом носу, и тут же пряталась внутрь, вытесняемая сосредоточенным вниманием. Что самое забавное, главный любитель порядка и бесперебойной работы в округе тоже не предпринимал никаких мер, чтобы прекратить безобразия.

В конце концов, Чезаре осведомился о причинах и получил странный ответ: "когда рядом есть источник смеха и мелких неопасных неприятностей, люди лучше работают".

Подвижная часть perpetuum mobile хватается за кувшин. Смотрится бледно, как и прочие, но много хуже прочих, если приглядеться. Юноше нехорошо. Нужно было обратить внимание раньше; привычка постоянно занимать чем-то крайне деятельного субъекта иногда подводит.

- Сядьте на место. - В здешней духоте не хватает только аромата пролитого вина... а теперь можно прикрыть глаза и загадать, что будет дальше.

- Позвольте, господин герцог? - Неподвижная часть вечного двигателя. Открываем глаза, смотрим - не менее бледная, не менее шатающаяся. Но руки не дрожат, а каледонец полон решимости доказать, что подобные мелочи не могут влиять на его способность выполнять свои обязанности младшего по возрасту и положению.

Да, маршал прав - эта суета действительно помогает думать. Отвлекает, заставляет проснуться.

Помогает ощутить себя живым. А потом эти истории будут вспоминать и пересказывать. И образовавшийся легендариум тоже наверняка кому-то да поможет. А ведь маршал это не почувствовал, он не умеет чувствовать такие вещи. Он это придумал. Или подметил. Интересно, когда и как.


Двое суток спустя Его Светлость герцог Беневентский точно знал, чем ему на самом деле следовало заниматься в том подвале. Сном. Солдатская привычка урывать весь возможный сон сразу, а потом еще добирать по частям, стала из очередной человеческой странности ясным и внятным разумным поведением. Спать нужно, потому что, если не воспользуешься возможностью, есть шанс не дожить до следующей. Нет, герцог не валился с ног, нет, он не стал думать намного медленней, нет, он почти не полагался на решения Гая, тем более, что у Гая в таких ситуациях обычно просыпалось чувство юмора и его советы - вполне действенные, как правило - все как один были снабжены непредсказуемыми последствиями. Но и ситуация с военной точки зрения была идеальной - полное отсутствие противника. Нужно было просто привести все в порядок. Все - включая армию, ее интендантскую часть, остатки флота, побережье и беженцев с побережья. На частичное руководство всем этим Чезаре вполне хватало. А вот если бы в числе шариков над головой присутствовал еще и... даже не де Рубо, а просто покойный Людовик, отсутствие сна сказалось бы самым решительным и неприятным образом. Но раз уж этого шарика нет, можно посмотреть, на сколько удастся растянуть собственный запас прочности, и как это будет сказываться. Мигелю, кажется, тоже интересно. Во всяком случае, он ни разу даже не намекнул своему герцогу на то, что его поведение крайне неразумно. Вероятно, ждет, пока герцог совершит ошибку или просто свалится.

Из чего проистекает четкий вывод: позволить себе можно еще многое. Если Мигель пока не превратился в заботливую драконицу, защищающую потомка от всего на свете, включая самого потомка, значит, до конца сил еще очень далеко. Это хорошо, точнее, удобно. Одно приятное открытие среди многих и многих неприятных - то есть, неудобных.

Потери... о флоте можно забыть. Десяток уцелевших кораблей не в счет, поскольку в этом десятке числится все, от Картахены до Неаполя, что сейчас можно назвать своим. О военных флотах можно забыть в масштабах Средиземноморья. Ситуация непредвиденная, забавная и интригующая. Такого, кажется, никогда не случалось. Кое-что кое-где, конечно, уцелело. От трети до четверти тех, кто не находился в открытом море. Создатель бури, кем бы он - оно, она - ни был, уравнял шансы всех сторон, и уравнял по нижней планке. По состоянию флота Арелата, точнее, по его отсутствию.

Марсель успешно захвачен генералом де Рубо и сдался на милость победителя.

Что там - неизвестно. Пока неизвестно. Вот катаклизма в результате штурма точно не произошло. Катаклизм случился в море. Почему-то. Неизвестно почему. Флот, впрочем, может появиться. Не сейчас, не сразу. Но в некотором описуемом будущем. Небольшой, Толедо не рискнет снять с атлантического побережья много, даже с учетом договора... Это с Аурелией у Альбы перемирие, а с Толедо перемирия нет. И, если ничего не изменится, то и не будет ближайшие сто лет. Но что-то лучше, чем ничего. Особенно если учитывать, что галльского десанта теперь тоже можно не опасаться. Венецию могло и не накрыть, но пока они там соберутся...

Теперь здесь, на море, начнется совсем другая гонка - кто раньше отстроит флот, или построит с нуля. Если не вернуть Марсель Аурелии, то эти бега может выиграть Арелат.

Из города известий пока нет: рано. Уцелели бы корабли на Гиерском рейде, уже отправили бы птиц. Но голубятням, если судить по состоянию нарбонских, тоже изрядно досталось. Забавно, перебирает Чезаре листы и дощечки. Потери в пехоте не так уж велики, те части, что должны были зайти де Рубо в тыл, и вовсе целы. До них буря волшебным образом не дошла, а ведь предполагали, что докатится до Арля. Может быть, люди прогневали море? Левиафан проснулся, обнаружил на шкуре мелких суетящихся рачков, и встряхнулся?..

Или случилось что-то еще, что отвлекло беду от города - и от суши. Эти мысли - как светлый задник в театре теней. На их фоне двигаются фигуры. Много мелких фигурок, текущие нужды, главная из которых - и в буквальном смысле текущая - чистая безопасная вода. Акведук поврежден в трех местах - ромская постройка тоже не была рассчитана на капризы природы или нечисти, городские колодцы сильно засолило, речную воду... речную воду можно пить, если кипятить. А тем временем чинить акведук.

Вода. Провиант. Фураж. Предупреждение отравлений и прочих хворей. Дисциплина. Повышения в звании для отличившихся взамен погибших. Наказание мародеров. Очень много дел. Очень много людей - имена, приметы, звания, положение в армии Аурелии и у себя дома, черты характера. В памяти не теряется ничего, но, кажется, скоро эта книжная полка будет заставлена целиком и полностью. Уже не книга, в которой записано то, что нужно помнить - целое скопище книг. Люди удивляются, что некий молодой человек не ошибается, запоминает всех и все нужное с первого раза. Они всегда удивляются, хотя ничего проще и естественней Чезаре себе представить не может. Просто помнишь - записываешь внутри себя, и помнишь... Агапито, делавший заметки на бумаге, всегда удивлял герцога: зачем?

Кстати: Агапито скоро приедет - ему будет, что записать. Пока что он, наверное, подробно описал похороны Даниэле делла Ровере... какой досадный несчастный случай, омрачивший, но не замедливший отъезд. Дурное предзнаменование. Ну что ж, можно считать, исполнилось.

Записывать нужно не только потому, что возможности памяти, наверное, скоро будут исчерпаны. Но и потому, что маршал прав - то, что идет от тебя вниз, должно быть изложено внятно - и в письменном виде. Потому что другие помнят хуже. И обычно не то, что им сказали, а то, что они поняли. Приказ - как и этикет - способ заставить человека услышать именно сказанное, точно. Но все, что сложнее прямого распоряжения, уже расплывается в кашу. Древние писали законы на камнях. Кажется, правильно делали.

"Додумался..." - говорит Гай.

- Господин герцог, прибыл королевский курьер! - а это уже Марио, отчасти самозваный порученец. Нос в пыли. Подсматривал?

- Спасибо, Марио... - с официальными новостями все просто и удобно. Если он срочно потребуется, его позовут. Если дело терпит, сообщат, когда будет время.

Подвижная часть вечного двигателя хороша тем, что помимо штурма каледонского ровесника ухитряется быть везде, видеть и замечать все, первым узнавать любые новости и собирать сплетни, слухи и разговоры в необычайных количествах. Разобрать, разложить и рассортировать все это Орсини не в состоянии, но если задать ему вопрос, он сообщит все, что знает. Бывают библиотеки, бывают задворки книжных лавок, где в беспорядке свалено все подряд. Порученец представляет из себя такие задворки; копаться в них полезно, но в последние дни недостает времени.

А вот уже и порученец господина маршала. Значит, дело важное.

Значит, новости. И, с учетом беженцев, покойников и акведука - новости плохие. Что плохого могло случиться в столице? И не сейчас, а неделю назад?

После невероятной бури установился полный штиль. Воздух - словно стекло с Мурано: прозрачно-голубоват и тверд. Чезаре прошел следом за порученцем по совершенно лысой и поредевшей аллее. Уцелевшие тополя лишились листвы во время шторма, и торчат, будто руки скелетов, лишенные плоти. Зрелище скорее удивительное, чем неприятное, хотя предложения и вовсе срубить их, чтобы не нервировали, звучали довольно часто.

Маршал... маршал похож на раскаленное лезвие. Воплощение метафоры "до белого каления". Не прикасайся, обожжешься и порежешься одновременно. Этого почти не видно, нужно хорошо узнать этого человека, научиться примерять на себя позу, жесты, интонации, чтобы угадывать, что на самом деле с ним происходит. Курьер - в сторонке, маршал - посреди двора, замер, развернув плечи. Что-то бегло помечает на очередной дощечке. Ждет: сразу разворачивается на звук шагов.

- Господин герцог, вам в ближайшие несколько часов придется принять достаточно серьезное решение. Во-первых, Мария Стюарт, высадившись в Лейте, назвала себя королевой Каледонской и Альбийской. Это - совокупно с обстоятельствами ее возвращения - было сочтено нарушением договора со стороны Аурелии. Война объявлена официально. Высадка началась через несколько часов после того, как господин Трогмортон вручил Его Величеству соответствующий документ. Во вторых, у де Рубо несколько меньше людей, чем мы думали, поскольку часть подкреплений была отвлечена на север. Это известно, потому что они уже объявились там. Руководить кампанией будет Его Арелатское Величество. Лично. В-третьих, коннетаблем Аурелии с сегодняшнего дня являюсь я. В-четвертых, вот это, - лист раскручивается, открывая большую гербовую печать, - приказ немедленно возвращаться в столицу и заняться западным побережьем.

Три войны для Аурелии. Не две, три. Одна предсказуемая, если только Альба не решит вцепиться зубами в побережье раз и навсегда. Одна понятная - де Рубо будет пытаться взять еще больше. Одна непредсказуемая, поскольку Филипп Арелатский до сих пор не становился во главе армии. Положение... сложное. И донельзя соблазнительное, жаль только, что из трех войн можно и нужно выбрать только одну, и ее уже выбрали заранее.

"Серьезное решение" - это не уезжать или остаться. Это - уезжать или принимать команду. Не потому, что я тут лучший военный из всех. Не лучший, слишком мало опыта. Потому что только у меня есть шанс удержать всю эту орду и заставить ее действовать согласованно. Шанс.

- Я слушаю ваши приказания, господин коннетабль.

- Даже так? Хорошо. - Чужое решение взвешено, оценено, принято. Будет ли оно найдено слишком легким, мы увидим достаточно скоро. - Список того, что я у вас заберу, будет у вас через... два часа. А от вас потребуется четыре месяца. Может быть, я управлюсь быстрее, но сейчас мы считаем без Франконии, а это может измениться. Но на эти четыре месяца мне не нужен де Рубо на нашей стороне реки. Вы его сюда не пустите.

- Только это, господин коннетабль? - улыбка: разочарование и бравада. В голос того же и побольше.

Во-первых, задача до обидного проста. Даже если герцог заберет половину, даже если он две трети заберет. Во-вторых, если он сейчас выльет все свое негодование по поводу происходящего, всем будет только лучше.

А причин для негодования достаточно... Но нет. Отвести грозу на себя не получилось, Валуа-Ангулем только дергает уголком рта.

- Сделайте хотя бы это. Если у вас получится сделать дешево - вы меня обрадуете.

- Вы можете рассчитывать на меня, господин коннетабль. - Он, разумеется, не будет - не рассчитывает ни на кого и никогда. Но нас слышат, хотя в поле зрения никого нет, или хотя бы видят. Все это потом пригодится. Я пообещал. Остальное окружающие придумают сами. - Каковы мои полномочия?

Это - тоже сейчас. Остальное можно и потом, а это сейчас. Потому что у меня в руках будет аурелианская армия с толедской границы, де Сандовал без флота, но со штабом и советами, моя - отцовская - армия, родственники quantum satis, в том числе, имеющие серьезный опыт... и все это великолепие будет делить власть между собой. Со мной они ее поначалу даже и делить-то не захотят.

Небо выбелено жарой, на горизонте припудрено дымкой. Голые ветви отбрасывают тени, подобные узким рубцам. Руки нового коннетабля Аурелии иссечены тенями. Лист королевского указа будто расчерчен угольным карандашом на квадраты и трапеции.

- Через два часа вы примете командование союзным контингентом. Вашим заместителем будет де Беллем. Полагаться на него вы можете полностью. И на знания и умения, и на все остальное. Во-первых, он мой человек, во-вторых, он знает, что вы уедете, а он останется. - В третьих, и этого коннетабль не говорит, де Беллемы - очень старая и очень важная в Аурелии семья. И герцогу Ангулемскому они не вассалы, а младшие союзники. Ведомые, но и сами по себе - сила. И присутствие именно этого человека на вторых ролях заткнет рты очень многим. Если заморская птица не потянет, будет кому принять командование. Сразу де Беллема не примут ни толедцы, ни ромеи, а вот если Чезаре потерпит неудачу, деваться им будет некуда.

- Слушаюсь, господин коннетабль. - Отсалютовать? А почему бы и нет?

- Вы торопитесь, господин герцог. Этот жест будет уместен через два часа.

Разумеется. И на эти два часа, хотя бы на какую-то их часть, господин коннетабль нужен мне уже там, где совершенно точно нет посторонних глаз. Но сейчас у меня есть - уже есть - армия. Не худшая из армий Европы, надо сказать. Даже если коннетабль - как просто оказалось привыкнуть... - оставит только тех, до кого толком не успел добраться, это хорошая армия. У противника тоже неплоха, но он будет нападать и теперь уже ему придется форсировать реку. Правда, ее пологий низкий берег. У нас этого преимущества не было, восточный берег Роны начинается отмелями и болотист, а дальше слишком изрезан. Скалы, в которых удобно закрепляться, чередуются с топкими бухтами; быстрое течение, морские приливы.

Генералу стоило бы пойти по следам Ганнибала и перейти реку не южнее Бокера, на своей территории. Если же он решит форсировать Рону ниже, то де Рубо придется переправлять армию на лодках и плотах под обстрелом через наносные островки и отмели. Мы считали это вполне возможным, даже попробовали. Его армия обучена не хуже, но мы предупреждены и знаем все слабые места этого плана...

У меня есть своя армия и своя война. Много раньше, чем я рассчитывал. Удивительная страна Аурелия - едешь за одним, а получаешь другое и третье.


В любом военном лагере есть некое подобие площади. В военном лагере, устроенном по ромскому образцу - с поправками на время и на ветер - оно есть всегда. Квадратная коробка. Люди с трех сторон и небо сверху. Плоское, серое, сланцевое небо, разве что без пометок мелом. Солнце тоже есть, наверху, с другой стороны. Нагревает серую крышу, давит сверху.

- В этом Иисус был прав, как и во всем прочем, - говорит Чезаре. - Все остальное от лукавого.

Капитан охраны не понимает. И не поймет. Для Мигеля присяга, клятва - часть того, что делает мир пригодным к жизни. Надежным. По тому, к чему и как ты относишься, определяется, кто ты. Человек, которому предстоит принять присягу, тоже не понял бы. Он не отличает обещания от клятвы. Не видит разницы. Будет скрупулезно исполнять все сказанное, до самой пустяковой мелочи. И нарушит любую клятву, если обстоятельства потребуют того. Не легко. Не просто. Только по очень веским причинам. Но нарушит, не оглядываясь. Это нужно знать всем, кто имеет с ним дело... но сейчас он не поймет. Для него происходящее - формальность. Юридическое оформление того, что решилось раньше, во дворе штаба - и не более.

Но это красиво - для других, это не чувствуешь, но понимаешь, оглядывая окружающих. Зрелище. Торжественная церемония. Сейчас они нужны больше, чем обычно. Если бы еще смысл был другой. Впрочем, вечером будет праздник. То, что нужно людям, а повод... повод можно и вытерпеть; не первая церемония в жизни, не первое принесение клятв.

Трубы, рожки и прочие инструменты; высшие офицеры аурелианской армии с парадным выражением лица, а что за ним - неважно; голоса, шум, шелест, шорохи толпы, дыхание, сливающееся воедино, настроение - в унисон... Все это можно поймать на пальцы, как пучок ниток, заставляющий жить марионетку. Взять - отточенными движениями, безупречной осанкой, четкой соразмерностью каждого шага, легкой дерзостью танца в походке. Внимание стянуто в точку между лопатками. Все идет хорошо. Армия довольна, даже восхищена. Хотя бы сейчас. Потом будут мнения и суждения, возражения и амбиции - а сейчас они смотрят, и я показываю то, что они хотят видеть.

Меня здесь, в сущности, нет. То, что двигается - мое оружие, клинок. А я смотрю в противоположную сторону... во все стороны сразу, решая, что должно делать оружие.

В каком-то смысле шторм помог. Они видели меня эти три дня. Видели не полностью, но куда больше, чем могли бы. Они уже знают, что есть вещи, в которых на меня можно положиться. Добавим к этому полет. Сочиним балладу. Человек, который получил армию в двадцать один год - и сделал из нее чудо, и совершил с ней чудо, сейчас отдает армию кому? И пусть они сами делают выводы.

Оммаж приносят один раз - и за землю, и без этого мы обошлись, именно поэтому мне было важно получить владения в приданое за женой, я - подданный Его Величества, но ничей человек... с точки зрения права, я не принадлежу даже отцу, пока не получу меч полководца Церкви. А вот клятву верности можно дать любому - и на время.

Именем Господа нашего обязуюсь служить Его Величеству, прежде, чем всякому другому лицу в мире, за исключением Его Святейшества Папы, в делах войны, до второго зимнего месяца следующего года или до завершения кампании, если это случится раньше - оно бы хорошо, если бы за всем этим не стоял тот третий, которого призвали все это слушать... А Он ведь говорил - не клянитесь. А текст присяги, кстати, немного похож на наши правила, впрочем, здесь ведь такого в обычае нет, и, возможно, слова и были собраны на ходу из подручного материала...

Слова, слова, слова... в них нет самого важного: почему я здесь. Почему я остался здесь, хотя господин тогда еще маршал был трижды прав - это бесславная кампания. Слишком много земель потеряно, война будет оборонительной. Хорошая школа, разумеется. Бесценный опыт. Власть. Да, конечно. Возвращаться в Рому - с определенной стороны выгодно, я сохранил бы армию, с другой стороны - это запомнят. Такой отъезд - тоже дурное начало. Несомненно, все это так. Есть преимущества, и все будут моими. Одна из граней. Только одна. Видимая всем. Остальные... пусть остаются за словами.

Присяга, генеральское звание - предел того, что может сделать коннетабль по своей воле; ему еще понадобится разрешение Его Величества, но вряд ли Людовик воспротивится. Ему со всех сторон невыгодно. Церемониальное оружие. До сих пор в качестве него - меч, бессмысленно золотой и нарядный. Все происходящее чем-то похоже на посвящение в рыцари. Смешно. В простейшую вещь, в договор о службе, вкладывается слишком многое, не вмещается, торчит наружу. Дома проще. Дома все церемонии проще, плотнее, вернее.

После бури лагерь напоминал свалку, но с тех пор его убрали и привели в порядок. Шатры и палатки на местах, флаги возвращены на столбы, частокол безупречен, ров, засыпанный песком, расчищен. В Аурелии строят так лагеря, даже если войско проведет на месте не больше трех дней. Наследие Ромы; забавно, что наши весьма дальние родичи-франки, приемные родичи, в последние полсотни лет вдруг вспомнили о наследстве. Преимущества регулярной армии; мы такого себе пока позволить не можем. Пока. Еще пара лет, и...

Господин коннетабль не сможет присутствовать на праздничной мессе по случаю моего назначения - какая досада... но пока капеллан, изумленный рухнувшей на него честью, старается обустроить церемонию надлежащим образом, я могу проводить отбывающего коннетабля. Ничего удивительного, совершенно обязательное дело.

- Конечно, в данном случае неуместно говорить о добрых намерениях и о намерениях вообще, но де ла Валле не мог выбрать худшего времени. Нет, - качает головой Клод, тень головы движется по туго натянутой матерчатой стене шатра, - я не о том. Но де ла Валле Его Величество доверял - и относился к его требованиям и военным решениям без подозрений. Мне он не верит даже в тех редких случаях, когда наши мнения совпадают. Это очень затруднит дело. Кроме того, я подозреваю, что раннюю смерть моего предшественника Его Величество запишет на мой счет. И это еще не самый опасный исход. В виду сегодняшнего, он может записать ее на ваш.

- Да, разумеется - и флот утопил тоже я. И... - новоиспеченный генерал оглядывается в поисках выразительного примера, потом вспоминает о том, почему на капеллана свалилось такое большое дело, - ближайшую часовню - тоже я. Господин коннетабль, я привык к тому, что на моем счету оказывается решительно все.

- Это бывает удобно, - согласился преемник де ла Валле. - А бывает очень большой помехой. В нашем случае это помеха. Поэтому на вашем месте я бы немедленно дал делла Ровере соответствующие инструкции. Я говорю о диспенсации. Вы имеете право вручить ее по своему разумению.

- Я вручу ее ровно тогда, когда и пообещал Его Величеству: по окончанию марсельской кампании, - улыбается Чезаре.

- Ваше право. - Здесь, с этим собеседником, слова значат ровно то, что значат. Ему это нужно, мог бы приказать - приказал бы. Не имеет права, поэтому не будет. А совет на то и совет, что ему можно не следовать,по своим резонам. И без всяких последствий с этой стороны.

Господин герцог Ангулемский привычно преувеличивает опасности, исходящие от Его Величества. Наверняка король заподозрит, запишет на счет и разразится гневом - но потом опомнится и начнет думать. Еще у де ла Валле остались вдова и сын, и вот их-то Людовик вряд ли убедит в чем-то подобном. Так что диспенсация будет вручена в свое время: когда закончится поход де Рубо на восток, когда война превратится в обычную охрану границ. Вероятно, к январю. Ни малейшего желания превращать грамоту в предмет шантажа у Чезаре нет. Достаточно с нее роли щита. К тому же Жанна Армориканская нужна на троне королевы Аурелии. Именно ввиду опасений коннетабля.

А, может быть, он имеет в виду даже не опасности - а неудобства. Перебои, задержки, необходимость вести позиционные войны из-за каждого решения... Право же, до чего глупая путаница. Со стороны ситуация ясна любому, кто дал бы себе труд задуматься - почему второй человек в стране, наследник престола, ни разу, никак и ничем не попытался помешать Его Величеству расторгнуть заведомо бесплодный брак и заключить новый. На всем остальном - играл. На этом даже не пробовал. И тому, кто даст себе труд задуматься - почему оный наследник, игравший на всем остальном, до сих пор жив. Конечно, он следит за собой, у него прекрасная охрана, его еду пробуют - и играет он куда более расчетливо, чем можно подумать. Но сильному желанию, как известно, нет преград...

Эти двое никогда не увидят друг друга даже на треть. Бывают люди, не различающие какой-то из цветов радуги, так и господин коннетабль с Его Величеством.

Коннетабль сидит за небольшим столиком, пишет - последние распоряжения перед отъездом. Перед ним стопка очиненных перьев. Слегка притупившееся отправляется в другую кучку. Одна растет, другая убывает. Словно песок пересыпается в часах. Время бежит очень быстро, перья тупятся еще быстрее.

- Господин коннетабль, у меня есть к вам несколько личных просьб.

- Я вас слушаю.

- У меня не нашлось времени на письма, а вы, я предполагаю, окажетесь в Орлеане раньше всех прочих - передайте госпоже графине мои соболезнования, а моей супруге - что я задержусь чуть дольше, чем планировал. И... если новый граф де ла Валле еще не выбрал себе войну по вкусу, я был бы рад видеть его здесь. Хотя куда лучше для него будет перенять хотя бы часть вашего опыта. - Возможно, я ошибаюсь, но вражда и слепота не переходят на младшее поколение...

- Сделаю. Но у вас есть немного времени на письма. Что до младшего де ла Валле, тут не нужно быть пророком. Его Величество пожелает видеть его либо на западе, либо на севере.

- В любом случае король не прогадает. - Сказанного вполне достаточно, большее будет уже предательством, но если Валуа-Ангулем захочет, он услышит. - И... я просил бы вас не разбирать наш вечный двигатель.

- Его Величество вполне недвусмысленно пожелал, чтобы молодой Гордон участвовал в марсельской кампании... однако, он связал его присутствие здесь с присутствием каледонского полка, а полк я забираю. Эта задача решается в обе стороны. Выбирайте любой удобный вам способ.

- Времени на партию в кости у нас нет.

- Поступите, как вам больше нравится. - Кажется, у коннетабля нет сил на игру. Кажется... да, конечно же. Он оставил Хейлза в живых и на свободе. И - как он считает - этим спустил лавину.

Валуа-Ангулему не нужен король; он сам запишет на свой счет и флот, и шторм, и часовню - которая была, надо сказать, скверным новоделом, построенным лет десять назад на средства местного купечества.

Дело же не только в гармоничности и полезности вечного двигателя, не только в том, что при виде Эсме даже у Чезаре просыпается интерес: что там внутри? Какое заклинание может превратить этот мировой столп в обычного юношу? Просто на юге каледонцу есть, где расти - а ему нужно расти, он очень хорош уже для своих лет. Года три в свите, под надзором Мигеля и Делабарта - и он получит свою роту, еще лет десять - и сможет вернуться домой уважаемым человеком... или остаться одним из капитанов в Роме. Дома же его ждет положение двадцать пятого в ряду ровесников, младших членов клана.

- Я бы оставил весь двигатель здесь - если у вас нет возражений. И у меня есть несколько деловых вопросов.

- Никаких. А вопросов, когда я закончу писать, у вас, подозреваю, появится втрое против нынешнего. И главным будет "как я в это ввязался?"

- Господин коннетабль, я помню, как и зачем ввязался в это. Ваше мнение о том, что это испортит мою репутацию, я тоже знаю. А от части вечного двигателя я с удовольствием вас избавлю.

- Избавите? - Собеседник по-прежнему не поднимает головы от бумаг. Другой бы счел это крайней невежливостью. - Что вы. Он хотя бы не пытается наводить всюду порядок по своему разумению, как это некогда делал я. Кстати, мы, кажется, чуть не совершили ошибку. Если он... представитель, как Его Величеству было благоугодно это чудо обозвать, то мы с вами не имеем права им распоряжаться. Ему придется решить, где... представлять.

Не самый лучший выход, поскольку предмет спора может принять любое из двух решений, а уговаривать его не подобает ни с какой стороны. Но иначе будет не вполне верно по отношению к Его Величеству, а сейчас не самое подходящее время для создания подобных мелких заминок. Из них может выйти больше шума и потерь, чем стоит целый десяток подобных молодых людей.

- Мигель, распорядись сообщить представителю, что его желает видеть господин коннетабль. - Коннетабль только коротко кивает, благодаря за сбереженную минуту...

И протягивает Чезаре первый список. Он не преуменьшил. Любой разумный человек, посмотрев, что и в каком виде ему оставляют - после шторма - задался бы вопросом, что он здесь делает. Валуа-Ангулем собирается удивить альбийцев. Сбить их в море, быстро - и закрыть эту часть кампании. И делать он это намерен за счет юга.

Коннетабль позволит обнажить границу с Толедо - правда, то, что ее охраняет, не совсем армия. Если бы не климат, Чезаре назвал бы толедское порубежье этакими водами, на которые отправляют отдыхать и залечивать раны войска с прочих границ. Некоторые слишком долго задерживаются на водах, забывая, с какой стороны берутся за оружие и где у пушки жерло. Но это люди, и из них можно что-то сделать. Остальное придется набирать повсюду, где возможно, так срочно, как возможно. Де Рубо едва ли рискнет атаковать сейчас, даже когда узнает об уходе большей части армии. Ему нужно обеспечить себе безупречный, надежный тыл - а если он все-таки полезет через низовья реки в ближайшую пару недель, что почти невероятно, то получит неприятнейший сюрприз со стороны Тулона. Мой добрый родственник Уго будет рад принять у Тидрека ключи от спасенного города...

Значит, необходимый минимум все-таки есть, а остальное - доберем в ближайшее время. Мои войска, мои воинственные родственники, королевство Толедское, которое едва ли позволит себе отказать мне в помощи в нынешней ситуации... красивая игра. На грани возможного. Господин коннетабль думает, что я буду негодовать? Сошел с ума от неприятных сюрпризов, наверное.

Скорее, он считает, что отвечает за меня... и что не имеет право ставить меня в положение, в котором я так легко могу свернуть себе шею, пусть даже и всецело по собственной вине - и для собственного удовольствия. Кажется, я понимаю, почему брат Арно порой так странно смотрит на Его Светлость. Я всегда считал, что гордыня - это мой персональный грех... но моей гордыне в сравнении еще расти и расти.

Если я ошибусь, герцог сочтет, что это его ошибка. Найдет какой-нибудь повод - данный или не данный совет, слабое место в давно забытом и заброшенном плане, неполную инструкцию, один-единственный полк, который обязательно нужно было оставить, лишний увезенный гвоздь из конюшни... он найдет, непременно. Эти его фантазии и неумеренные представления о своей ответственности за все, происходящее там, куда он хотя бы бросил взгляд - один из поводов не просто удержать границу, а удержать ее с блеском. Еще одна грань, одна из многих.

Любого другого человека, кроме отца, я за подобную дерзость уже убил бы. Что сделано мной - по совету или вопреки ему, - то сделано мной. Считать меня бессловесным инструментом или бездумной марионеткой - оскорбление, за которое берут жизнь. Но господин герцог... будем считать его главой дома. Старшим родственником, как уже было сказано ранее.

Итак, шестнадцать тысяч ртов у меня в совокупности уже есть, или, как считает коннетабль, двенадцать с половиной тысяч человек. Остатки флота пригодятся для перевозки остальных. Граница - от устья Роны до Нима, севернее ее будет держать армия Аурелии. Ничего невозможного. Западный берег Малой Роны останется за мной. Может быть, мы даже удержим всю дельту Роны и Камарг. Хотя флот с Атлантики не придет. Теперь не придет. Ни единого корабля. Что ж. Обойдемся.

А вот, собственно, и представитель...

Все в порядке, придраться не к чему - и в лице ни тени любопытства. Мигель на молодого человека спокойно смотреть не может. Говорит, что злокозненности у него на двоих меня будет. Мол, я бы на месте мальчика уже давно позволил себя во что-нибудь втравить, продемонстрировал превосходство - и разрядил ситуацию. А Гордону нравится окружающих именно дразнить. Мол, правильного человека выбрал Хейлз изображать королеву - совершенно женская, подколодная манера.

А вот молодой человек смотрит на Мигеля с интересом крупной змеи. Заглатывает все, что видит, не меняясь в лице. Приемы боя, манеру командовать... за пару недель юноша уже начал неплохо изъясняться на толедском, хотя акцент чудовищный. Понимает же, наверное, большую часть. И вежливо благодарит. За все. За пять минут поединка - Мигелю для разминки. За каждое замечание, указание, распоряжение, за каждое слово. Всех. Начиная с господина герцога Ангулемского.

И потому что так положено, и потому что, кажется, и впрямь благодарен - и потому что это почти всех выводит из равновесия. Прав Мигель, вышла бы замечательная дама. Только в Альбе такая уже есть, а второй мир не переживет.

- Господин Гордон, - коннетабль поднял, наконец, голову - и стало видно, что он и правда в не самом лучшем настроении. - У нас в связи с вами возникли очередные дипломатические сложности. Волей Его Величества вы - представитель Каледонии на юге. Однако, ваше присутствие здесь было прямо связано с участием в кампании каледонской гвардии Его Величества, а гвардию я забираю с собой, властью коннетабля. На вас же эта власть не распространяется. Что до нового командующего армией - то вы пока не приписаны к ее составу. Соответственно, в настоящий момент единственным человеком, который правомочен распоряжаться вами в отсутствие Его Величества, являетесь вы сами. От вас требуется решение.

Вот оно, заклинание. У буриданова осла, оказывается, веснушки не только на носу, и сейчас это очевидно с нескольких шагов. Молодой человек смотрит на Чезаре, на коннетабля, потом опускает глаза к полу и наклоняет голову. Отнюдь не от излишней покорности. Дабы спрятать под полями шляпы текучее, изменчивое выражение лица. Нехорошо с его стороны лишать присутствующих такого зрелища... жаль, что Орсини здесь нет.

Кажется, объяснять перспективы каледонцу не надо. Он и сам все понимает. Но что тогда, спрашивается, заставляет его медлить? Скучает по дому?.. Или не может увязать обязанность и обязанность? Теперь, когда видно, что внутри все же есть нечто, интересно было бы понять, как это нечто работает.

Молодой человек поднимает голову:

- Ваша Светлость, я пришел к выводу, что не обладаю достаточным знанием, чтобы принять такое решение. Если в силу каких-то соображений мое присутствие действительно необходимо здесь, я останусь. Если в нем нет необходимости, последую за вами.

- В вас? Необходимость? - Все-таки порой записи на бумаге не помогают. Если бы кто-то придумал способ сохранять полную картину - голос, выражение лица, жесты, все детали обстановки, - так, как она остается в памяти... может быть, такая запись и пригодилась бы в качестве урока: как парой слов уничтожить одного юношу на месте.

И все это смертоносное неподъемное презрение пропадает втуне... нет, не пропадает:

- Тогда, господин герцог, если вы позволите, я хотел бы и далее сопровождать вас. - Какой поклон!.. Кажется, от меня только что отказался еще и великолепный учитель этикета. Кто, собственно, придумал, что каледонцы - варвары и дикари? По крайней мере одно семейство является исключением.

И у него определенно есть вкус. Дразнить коннетабля Аурелии - куда интереснее, чем младшего Орсини.

- Вы свободны, - делает короткий жест коннетабль, и бывший буриданов осел удаляется в выбранное стойло. Какая смешная потеря...

- Простите, - говорит коннетабль, - что я нарушил ваши планы. Я некогда обидел этого молодого человека. И, конечно, я об этом забыл, а он, как сами изволите видеть, нет.

- Вы повлияли на его выбор. Что ж, доминиканец остается за мной.

- Безусловно. Надеюсь, его услуги вам не понадобятся.

Последняя страница, последний росчерк пера - и последнее перо. Все, что нужно оставить генералу армии, остающейся на юге. Герцог поднимается со складного стула. Необходимое собрано, свита ждет, войска выступят как только будут готовы. Очень быстро. Не ромейские легионы, конечно - но что-то сохранилось, а что-то восстановлено коннетаблями - и нынешним, и уже покойным. А сам новоназначенный коннетабль, magister equitum, уезжает прямо сейчас. Вот эту потерю смешной не назовешь. Как всегда, не хватает слов. Те, что есть - пустые, невесомые, - годятся для чужих. Господин герцог должен был стать моим врагом... о, Аурелия!


4.

Кузен добрался из Нарбона за семь дней. Не подвиг полковника Делабарта, конечно, но и ехал он не один, а со свитой, а по дороге, король в этом уверен, каждую минуту - и в седле, и во время ужинов, и во сне - тратил на планирование. Так что он не только явился очень, очень быстро, но его можно принять уже через пару часов после прибытия в столицу, и не потерять времени даром. Ни своего времени, ни времени господина коннетабля.

Вид у Валуа-Ангулема выразительный, но не усталый. Нет, напротив - какой-то свежий, грозный и торжествующий. Бог Марс, только вместо сияющих доспехов - блещущая белизной рубашка под камзолом. Заметно похудел - и сразу будто помолодел, даже на свои почти тридцать не выглядит. Война ему полезна? Ну что ж, этой пользы у наследника будет - успевай распорядиться.

Король кивает на кресло напротив письменного стола.

Ему придется привыкнуть к тому, что он не может называть коннетабля по имени - а в этом кресле слишком часто сидел другой человек - но сталкиваться с кузеном нос к носу, когда тот начнет мерить кабинет шагами, Людовик тоже не хочет.

- Вы едва не опередили собственного курьера, - говорит король. Это легкое преувеличение. Пакет, отправленный на следующий день после шторма, прибыл двое суток назад. И был адресован Его Величеству, а не Пьеру де ла Валле. И в нем, странным образом, не было ни слова о цепочке командования и должностях. - Как обстоят дела сейчас?

- Лучше, чем ранее. Ваше Величество, вы можете быть уверены, что к сегодняшнему дню порядок на побережье полностью восстановлен. Подробный отчет о состоянии дел вы получите, как я предполагаю, около первого сентября. От генерала Корво.

- От кого? - переспрашивает король. - Господин коннетабль, вы... рехнулись?

И опять с опозданием вспоминает, что это не тот коннетабль.

Взрыва, однако, не происходит. Кузен отчего-то не спешит подняться, это раздражает. Клод давно считал, что это кресло его по праву. Насидеться не может? Людовик ловит себя на очередной склочной мысли и осекается. Негоже. Герцог очень быстро проделал очень дальний путь. Король проводит ладонью по карте на столешнице. Побережье на западе, побережье на юге, Шампань, граница с Франконией - вот о чем нужно думать. Прохладное дерево обжигает пальцы.

- Ваше Величество не ошибается в том, что это - не то решение, которое хотелось бы принять. Но в моем распоряжении было всего три человека, способных в большей или меньшей степени справиться с военной частью задачи. У одного из них - никакого опыта. Двум другим не станут подчиняться ни папская армия, ни толедцы. Я говорю, естественно, не о прямом и открытом неподчинении... но результат не меняется от того, как его назовут. Когда речь идет о таком противнике как де Рубо, разногласия могут обойтись очень дорого.

- О Боже мой, - вздыхает король. Ему сейчас плевать, что перед ним - не только коннетабль, но и наследник, и вообще... Клод, как он есть. - Боже, Боже мой... и, конечно, никого лучше молодого человека безо всякого опыта, но с громадными амбициями, не нашлось. Допустим, разногласий не будет - но... Господин коннетабль, неужели вы настолько уверены в своем ставленнике? Поделитесь со мной причинами своей уверенности, сделайте милость!

- В свое время, Ваше Величество, - пожимает плечами кузен, - я оказался в примерно том же положении. И - по моим оценкам - был готов к нему существенно хуже. Мне куда больше повезло с противником, но Корво не нужно побеждать. Ему достаточно удержать берег. К зиме положение дел на западе изменится и мы сможем отвлечь больше сил и средств на юг.

- Существенно хуже? - Король не был намерен ссориться по пустякам и даже по серьезным поводам, не то сейчас положение, но с Клодом иначе просто не выходит. - После семи лет в армии?! Да что, ваш ненаглядный... младший родственник - второй Цезарь, что ли?

Коннетабль наклоняет голову.

- Я не думаю, что его амбиции простираются до Британских островов. - Кажется, это шутка. И, кажется, это "да". - В любом случае, его заместителем будет де Беллем. Как вы понимаете, у него есть соответствующие распоряжения.

- Ладно... - Де Беллем - это хоть на что-то похоже. Если Корво будет слушать заместителя, конечно. - Господин коннетабль, за это решение и его последствия вы будете отвечать должностью. Надеюсь, остальные ваши планы не столь экстравагантны?

- Я взял на себя смелость с дороги написать де ла Ну в Сен-Кантен. Если Его Величество Филипп принял команду лично, значит, он пришел за землей. На мой взгляд, из всех трех направлений это - самое опасное. Там нужны дополнительные силы, и очень надежный человек.

- А если и Франкония решит напасть? - Де ла Ну - наставник Клода, и новоиспеченный коннетабль понимает, что и почему делает, а не просто продвигает любимчика, но де ла Ну держит северную границу, а оттуда тоже нужно ждать неприятностей. Франкония не упустит такую возможность...

- Решит непременно. Но, во-первых, им потребуется от двух до трех месяцев, чтобы вмешаться всерьез. А, во-вторых, они считают оспариваемые территории своими. Позволить Арелату закрепиться там не в интересах Трира, ибо в этом случае они потеряют самое серьезное свое преимущество - возможность воззвать к единоверцам.

- Если в Трире не решат по-братски встретиться у Реймса, а там уж поделить добычу. И вы оставляете де ла Ну три месяца на эту темную лошадку, короля Филиппа. Сын у него точно не Александр, а вот отец... - Король вздыхает, машет рукой. Он уверен, что так и будет. Трир и Лион договорятся. - Ладно. Я не буду учить вас воевать, господин коннетабль. Хотя за ваши весенние игры...

- Три месяца я, скорее, оставляю себе. - Наследник не возражает, не говорит ни слова в ответ на упрек - и не пропускает мимо ушей. Знает кошка, чью сметану съела - и, наверное, не понимает, почему кошку не суют в мешок и не несут к Луаре, топить.

- Господин коннетабль, вы выкинете Альбу с побережья. С треском. Берите для этого все, что можно взять, но выбейте им зубы. А после этого я буду улаживать недоразумение. И продавать отказ от поддержки притязаний вашей кузины на трон Альбы. Будет новый договор. Вы получите много больше свободы в отношении Каледонии. Таковы мои планы. Если вы хотите спорить, спорьте сейчас. - Потому что если вы сейчас согласитесь, а потом опять начнете читать Катоновы речи, я вас попросту казню, господин коннетабль... они уже стоили нам Марселя и половины Лионского залива.

Если бы не та чертова холера... на которую наследничек наверняка тоже оглядывался. И если бы я не помнил, что сам, как последний дурак и трус, боялся показать папскому послу, что у нас есть разногласия - уже казнил бы. И повысил бы де ла Ну, хоть это и не меньшее безумие, чем Корво во главе Южной армии... но лучше верный человек, который на голову ниже своей должности, чем откровенный враг, из-за игр которого страна теряет земли. Но я все-таки помню... я тогда был не королем, а черт знает кем, и грешно спрашивать с одного Клода за игру, в которую мы играли оба. Перед послом не хотел ударить лицом в грязь. Вспоминать тошно - а надо вспоминать почаще: правящий монарх Аурелии побоялся показать ромскому послу несогласного наследника и маршала армии. Тьфу!..

А теперь, теперь, о Господи, я пытаюсь понять, какого черта этот наследник в таком восхищении от этого посла, что дал ему должность на две, на три головы выше, чем положено ромейскому красавчику по возрасту и опыту - и какого черта этот посол выбрал этого наследника в лучшие друзья и наставники; на мне они сошлись, что ли? Объединяй и властвуй, чем не политика? Просто двоюродный дядюшка как он есть. У того тоже здорово получалось соединять несоединимое и разделять неделимое.

Девять лет назад свежеиспеченный король Филипп предлагал еще не покойному Людовику союз против Франконии. Общими усилиями вильгельмианское гнездо можно было урезать по Трир и Майнц, а потом загнать баронов Алемании за Рейн. Живоглот увидел в этом предложении ловушку и признак слабости, и ударил по Арлю. С тех пор Арелат почти перестал грызться с Галлией, установил нейтралитет с Франконией и за последние несколько лет утихомирил все же алеманских баронов - а Аурелию записал в смертные враги.

Ладно, если Каледония с Ромой хоть так на мне сошлись, уже хорошо.

- У меня нет никаких возражений, Ваше Величество. Я полностью согласен. Нас пытались втравить в этот конфликт с апреля, но, поскольку делалось это тайно, я полагаю, что собственно завоевательную кампанию поддерживает разве что фракция... и к тому же небольшая. Я думаю, что к концу октября Ее Величество Маб согласится с вами, что произошло недоразумение. И строго накажет виновных.


Большой королевский совет собрался третий раз за год правления Людовика. Ненадолго. Не в полном составе - кое-кого не смогли разыскать. Впрочем, две трети допущенных в Совет присутствовали, так что большинство мест за длинным столом было украшено придворными. Для объявления войны - в самый раз, сгодится. А потом высшие коронные чины могут быть... нет, не свободны, занятий у них сейчас достаточно, но избавлены от такой обременительной обязанности, как рассаживаться по веткам всей стаей и, галдя, советовать королю. Поодиночке у них как-то лучше получается, все понятно и никто ни с кем не ссорится, не перебивает, не спорит. А заслушать секретаря альбийского посольства, вручающего грамоты - с этим и скопом справятся, главное, лишнего не скажут.

Альба все-таки на свой лад прекрасна, думал Людовик. Просто взять и напасть под утро, как Арелат или Франкония, они не могут. Они с уведомлением... есть в этом определенное величие. Непременно нужно будет попробовать. Когда-нибудь.

А сэру Николасу не хватает только копья в руке и кольца в носу - по обычаю его диких сородичей. Все остальное на месте: вид грозен, голос скорбен. Злостное нарушение договора, покушение на права и суверенитет, и само существование альбийской короны, ее монарха и народа, выразившееся в... Выразившееся в том, что каледонская павлинья курица, на которой происками моего дяди женили кузена Карла, вступив на родную почву, распустила хвост, открыла клюв и издала, что могла. При том, что мы все эти месяцы от ее имени обещали нечто обратное. А поскольку уволок ее Хейлз, а Хейлз был в сугубой милости, то в Лондинуме и решили, что мы с самого начала хотели ударить им в спину, а переговоры вели, чтобы выиграть время. И теперь милейший господин Трогмортон, сверкая белками, обличает всю подлость нашего поведения, каковая подлость не оставляет монарху, парламенту и народу Верховного Королевства иного выхода, кроме открытой войны... каковая имеет начаться не ранее чем через два часа и не позже чем через сутки от вручения сего документа.

А верхний предел-то зачем? Кто к ним, интересно, за нарушение придерется? Мы, что ли? За опоздание? Неустойку потребуем?

Король выслушивает. Пока Трогмортон свирепствует и обличает, король разве что не рисует чертиков на уголке врученной ему копии грамоты, несколько более лаконичной, чем господин секретарь посольства. Вот когда Людовику сообщили о цели визита и о том, насколько официальный это визит - да, тогда, два часа назад, ему было невесело. Совсем невесело и совершенно не скучно, а сейчас - ну что сейчас? Только донесение того же самого на высшем уровне и торжественно. Что меняется-то? В промежутке между явлением альбийского секретаря и началом его выступления перед Большим советом прибыли королевские гонцы с побережья. Все правда, Альба зашевелилась. Флот выходит из гаваней - об этом сообщил разведчик. Флот движется к Нормандии и Арморике, об этом сообщили сигнальщики. Далее известие помчалось, как огонек по запальному шнуру. Правда, альбийцев не опередило - но это и не слишком важно.

Час назад Людовик хватался то за воротник, то за шнуровку: камзол душил. Все никак не получалось вздохнуть, жесткая ткань впилась в тело всеми швами и шнурами. Мало было двух войн, нате вам третью - и кто будет решать? Старший д'Анже, начальник артиллерии? Он решит, не расхлебаешь... а единственный способный жонглировать войсками в условиях трех войн человек - далеко на юге. Да что ж у нас такое творится, что все вечно держится на одном гвозде?!

Когда уже Трогмортон договорит? Король желает с ним побеседовать с глазу на глаз...

Тот, наконец, замолкает - и протягивает грамоту. Обеими руками. Хорошо, что у них обычаи другие, если бы Трогмортон еще и латными перчатками бросался, король бы не смог удержаться и к серии страшных и непрощаемых оскорблений, нанесенных Аурелией островному королевству, добавилось бы еще одно.

Король принимает документ. Кладет на широкий обитый бархатом стол перед собой. Смотрит на трофейный штандарт за спиной Трогмортона - не альбийский, увы. Арелатский: черный геральдический орел топорщит крылья. Топорщи, топорщи...

- Мы, - говорит Его Величество, - оскорблены вероломными действиями державы, которую считали союзной. Мы считаем, что этим нападением Альба нарушила свои обязательства по договору и нанесла предательский удар, забыв о чести, благородстве и благоразумии. Мы принимаем ваш вызов - и да рассудит нас Господь.

И Он рассудит. Потому что мы правы, а противники наши в лучшем случае добросовестно заблуждаются. И потому что ввиду союза с Арморикой мы кое-что предприняли на побережье - и в прошлом году, и в этом. Какой бы успешной ни была высадка, альбийцы будут продвигаться медленнее, чем рассчитывали. А потом...

Совет разнообразно кивает, поддакивает и прочим образом соглашается, что рассудит. И не в пользу Альбы, хотя момент они выбрали наисквернейший, как нарочно. Это кого тут еще подозревать в злонамеренности и нарушениях с покушениями.

- Мы, - король двигает рукой, - отпускаем наш Совет. Мы желаем побеседовать с господином Трогмортоном наедине.

Господин Трогмортон тоже не выражает неудовольствия. Наоборот, кажется ему хочется побеседовать с Его Величеством никак не меньше, чем Людовику - с ним.

- Господин секретарь посольства, - говорит король, - я действительно возмущен, изумлен и разочарован... Я не ждал от вас и от тех, кто отдает вам приказы, такой меры недобросовестности. Хотя, признаюсь, меня предупреждали о том, что этот исход более чем вероятен.

- Ваше Величество, - кланяется альбиец. - Я понимаю всю степень вашего разочарования. Поверьте, мне ничего бы так не хотелось, как соблюдения договора, который был подписан весной. Однако обстоятельства сложились столь неудачным образом, что в Лондинуме перевесили не мои донесения, а другие, более... осторожные и предусмотрительные. Произошедшее в Каледонии укладывалось в картину, которую пытались нарисовать эти осторожные люди, а вот у меня не было иных объяснений, кроме характера господина Хейлза и потрясающей, простите, глупости вдовы Вашего кузена. Естественно, в ближайшее время Тайный Совет, получит возможность изучить все свойства Ее Величества Марии в подробностях - и изменит мнение. Но я понимаю, что для Аурелии это будет слабым утешением.

Людовик проводит ладонью по жесткому шитью на камзоле. Белый шелк, крупные золотые розы. В новом костюме пока что неуютно - и слова подбираются чуть медленнее. Но спешить, как ни странно, некуда: все уже случилось, пожар начался - а суетиться не стоит.

- Сообщите Ее Величеству, что мы, король Аурелии, неприятно удивлены тем, что наши союзники даже не взяли на себя труда поинтересоваться, далеко ли мы готовы зайти в поддержке разнообразных притязаний нашей кузины. Это создает у нас впечатление, что сам союз был только поводом ввести нас в заблуждение, а момент объявления войны - что отношение к нам наших союзников есть самое двуличнейшее. Лучше выдумать не могли... нет, этого уже передавать не надо, - криво усмехается король. Нет, могли бы. Вот вчера было бы еще хуже.

- Ваше Величество, если то, что я сейчас скажу, выйдет за пределы этого помещения, это будет стоить головы не только мне, - без всякой аффектации говорит Трогмортон. И добавляет: - И, по справедливости, мне очень трудно будет оспорить такое решение.

- Не выйдет. Слово короля. - И некуда выходить-то... только сейчас об этом думать нельзя. Король должен быть королем, как мне вчера напомнили.

А Трогмортон, кажется, собирается действовать "от себя", как это у них называется. Смотреть на него странно. И думать, что за этим - странно. Очень странно, когда страна - это не столько земля и кровь, сколько язык и обычай. Но Рома стояла так. И очень, очень долго.

- Ваше Величество, ни в Тайном Совете, ни в парламенте с самого начала не было единства. И потому, что, простите, далеко не все были готовы поверить в вашу добросовестность, и потому, что официальное признание существования Каледонии - и особенно Арморики - очень сильно ущемляло интересы определенной группы. После того, как большинство все же проголосовало за мир... меньшинство предприняло ряд попыток сорвать договор с аурелианской стороны. Это стало известно - мне - совсем недавно. Военные приготовления велись с расчетом на то, что какая-то из попыток удастся. Этого не произошло. Зато им сыграла на руку случайность. Так вот. Государственная измена в моих словах заключается в следующем: подготовка к высадке велась заранее, но ее держали в секрете и от Ее Величества, и от большей части Тайного Совета. Вы должны понять, что из этого... проистекает.

Учитывая, кто меня предупреждал, кто меня отговаривал от подписания договора... кто всеми силами пытался объяснить, что конь - троянский, внутри сюрприз... понятно даже, кого это меньшинство выбрало мишенью. Остается только гадать, сколько провокационных предложений, сообщений, секретов и тайн пролетело через уши моего чертова наследника. Осело там, но не привело к ожидаемым Альбой выводам, а тем более - действиям. Его толкали-толкали, а он и из этого извлек пользу, как ее понимал.

А потом просчитался с Хейлзом и каледонской курицей. Просчитался, как бы он там ни клекотал, что и это тоже он. И пресловутое меньшинство вцепилось в слова Марии, а кто-нибудь, наверное, еще и получил награду за то, что его усилия по сбиванию с пути принца и маршала увенчались успехом. Ну-ну... но - спасибо им. Потому что это решение. Отличное решение.

Кажется, кузен все-таки ошибся еще кое в чем. Не политика Альбы, не подготовленная Маб ловушка - следствие их внутренних игр. Если в Марселе случится еще какая-нибудь особенная чертовщина, Филипп может подумать, что мы нарочно, посредством хитрой интриги, подсунули ему этот надтреснутый ночной горшок. Это не так. Вот и в Лондинуме тоже вышло не так. Но Клод долбил, что мы должны принять меры на побережье, и мы их приняли. Какой дурак решил, что эту птичку можно водить за... клюв и не сказать впятеро больше, чем намереваешься?

- Не знаю, может ли изменить монарх державе, которой правит... - Подозреваю, что да. И на этот раз я не про дядюшку, не про себя, а про каледонскую дуру. Ничем, кроме как изменой своей стране, это не назовешь. - Но я попробую. Ваше безмозглое меньшинство встретится ровно с тем драконом, которого так долго дергало за усы. Это тоже не нужно сообщать в Лондинум, но вы можете заранее готовиться к представлению.

- Я боюсь вас разочаровать, Ваше Величество. Но именно это я им и сообщил сутки назад. И надеюсь в ближайшее время сообщить кое-что еще. Потому что, простите, меня Ваше Величество, я всецело сочувствую вам и сделаю все возможное для достижения мира - но я служу своей стране, а не вашей. А нарушение законов, - тут секретарь посольства улыбнулся, очень весело, в том числе и глазами, - привилегия моего сословия.

- То, что вы сообщили и сообщите по своему разумению, меня никак касаться не может, - усмехается король. - Мне остается только полагаться на вашу добронамеренность. Впрочем, в ней я никогда и не сомневался.

- Вы можете и впредь полагаться на нее, Ваше Величество, - кланяется Трогмортон, и король в который раз искренне сочувствует Ее Величеству Маб - управлять целым островом, двумя островами сумасшедших он не согласился бы даже за все деньги мира... и даже за весь - тоже совершенно невменяемый - торговый и военный флот Островов.

Когда все закончится, когда королева разберется, во что ее втянули, а втянувшие лишатся голов, господина Трогмортона нужно будет наградить каким-нибудь орденом, решает король. Он заслужил и много больше, но тут нужно быть осторожным, чтоб не навредить ему самому. А пока... ну что ж, война на западе не будет долгой. И не будет легкой. Особенно - для Альбы.


- Надеюсь, что так. Но чем больнее Альба получит по рукам, тем строже накажут виновных. И недоразумений не будет случаться еще сколько-то лет. Поэтому я и отправляю вас на побережье. Вы умеете преподавать уроки.

Кузен кивает. Молча. Хотелось бы знать, кто в него вселился? Нельзя сказать, что его подменили - одна история с Корво это... это просто черт знает что такое и совершенно в его духе - но, если вспомнить, у него за последние месяцы резко исправился характер... для него исправился. Страшно подумать, если оно так пойдет, через десять лет его от человека не отличить будет.

- Возьмете с собой де ла Валле. Пусть учится.

- Да, Ваше Величество. - И опять никаких возражений. Никакого возмущенного клекота, что у него нет времени объяснять великовозрастному олуху, чем вилка отличается от ложки.

- Вам уже сообщили, как он отличился?

- Альбийское посольство? Да, Ваше Величество. Молодой человек заслуживает всяческих похвал - если бы толпа ворвалась в здание, у нас возникло бы очень много лишних сложностей. Тем более, что господин Трогмортон, скорее всего, относится к числу людей, которые считают эту войну недоразумением уже сегодня.

- Он ее считал таковым, являясь сюда с грамотами. А молодой человек заслуживает самого безжалостного... обучения, которому вы можете его подвергнуть. - И я не хочу его видеть ближайшие три месяца, по многим и разным причинам. - Особенно если он будет и с вами разыгрывать из себя болвана.


Младшего - теперь единственного - де ла Валле король узнал только благодаря размерам. И траурному платью. Это не было преувеличением. Человек, который вошел в королевский кабинет, двигался иначе, смотрел иначе, не был похож на отца, не был похож на себя, толкал перед собой густое облако с трудом сдерживаемого раздражения - и больше всего походил на единорога. Не на грациозное существо с родового герба, а на настоящих, африканских - тяжеловесных, близоруких, страшных.

Было это тем более удивительно, что звали Жана де ла Валле хвалить и награждать. Вечером предыдущего дня горожане, узнав об объявлении войны, невесть с чего решили, что лучшим ответом на этакое вероломство будет разгромить альбийское представительство. Видимо, чтобы впредь думали, какие бумажки королям вручают... Городская стража не то все проспала, не то была обуяна бесом патриотизма, не то просто не рискнула связываться с толпой. А в толпе уже орали, что и коннетабля покойного, всенародно любимого - и правда, что любимого - подлые островитяне нарочно ядом извели, чтобы с ним не воевать... Вот когда об этом доложили, у короля прямо зубы свело. Хорош он был в тот день, ох, хорош, ничем не лучше того крикуна. Кончиться могло плохо - Людовику к тому времени уже доложили, но гвардия могла и не успеть - но тут на месте готовящегося происшествия появился новый граф де ла Валле... со свитой. С большой свитой.

Свита была не только велика, но и вооружена, настроена весьма решительно и неласково к смутьянам. Пострадавших было не так уж много - но достаточно. Правда, по большей части осаждавшие претерпели от себя же - кого-то затоптали, кому-то переломали в давке кости, сломанные носы и пробитые головы вообще не считались. Раненых и убитых графом или его свитой набралось не больше двух десятков. Гвардия, вдохновленная королевским рыком, обошлась бы куда суровее, но в том уже не было нужды.

Посольство уцелело - ну, не считая морального ущерба и определенного вреда ограде. Никаких жалоб ни с чьей стороны не последовало.

Его Величество пожелал увидеть героя следующим же утром... и увидел. Не убитого горем юнца, вспомнившего, что у него есть долг, не бестолкового избалованного мальчишку, в кои-то веки сделавшего полезное дело - взрослого человека, давно уже взрослого человека, пребывающего в состоянии спокойного бешенства.

Ничего похожего на отца. Этот... гость был недобрым. И очень жестким. Не сейчас, после всего, что на него рухнуло. Вообще, по природе своей. И он не собирался это скрывать. Не видел смысла.

- Ваше Величество... - Положенный поклон, без малейшей небрежности, безупречно - а потом это невесть что поднимает голову и смотрит на короля. Понимающим взглядом. Молча ждет развития событий.

Значит, говорить нужно совсем другое.

- Граф, я сожалею, что по нерасторопности городской стражи в городе разнеслись слухи, связанные с именем вашего отца. И уверяю вас, что первотолчком к распространению этих слухов послужило слишком живое воображение части горожан и их любовь к Пьеру де ла Валле. И более ничто.

- Благодарю, Ваше Величество, за эту явную благосклонность. - Отлично поставленный голос. Без пауз и перепадов тона, с которыми раньше говорил Жан. Сейчас говорит хороший ритор.

- Это я благодарю вас за то, что вы, пренебрегая трауром, оказали городу, стране и мне значительную услугу. Я не забуду. - А еще я не забуду, что вы, молодой человек, года три, не меньше, строили из себя даже не дурака, куклу на веревочках. И это в то время, когда мы задыхаемся без людей.

- Я выполнял свой долг перед отцом, Ваше Величество. - Кажется, граф отвечает на высказанную и невысказанную мысли сразу. И ответ на невысказанную мысль куда более неприятен.

- Я уверен, что вы будете выполнять свой долг перед домом и государем не менее последовательно... и щедро.

- Да, Ваше Величество. Присягу приносит человек, а не впечатление о нем.

Да, это совсем не тот Жан. Но это хорошие новости. Первые хорошие новости за неделю.

- Я позвал вас, чтобы поблагодарить - и чтобы сказать, что я, к величайшему моему сожалению, не смогу позволить вам провести положенный срок траура с семьей.

- Да, Ваше Величество. Вы можете не перечислять причины. Я всецело в вашем распоряжении, как видите. - Молодой человек еще и научился намекать. Это новый глава моей партии, умение ему пригодится - но с ним будет нелегко. Всем. Включая короля.

Король никогда не думал, что лазурь - недобрый цвет. Небо, южное море, цикорий, любимое платье Жанны... ну что тут может жечь и колоться? Оказывается, может. Если эта лазурь смотрит на тебя с высоты примерно семи футов и принадлежит Жану де ла Валле.

- В таком случае, начинайте готовиться к отъезду. Вам придется отбыть примерно через десять дней - на север или на запад, это решение еще не принято.

- Ваше Величество, могу ли я осмелиться задать несколько вопросов?

- Я буду рад, если смогу хоть чем-нибудь отблагодарить вас.

- Прошу заранее меня простить - я уверен, что, в свою очередь, покажусь вам очень неблагодарным. - Был бы почти Клод, да только говорит прямо. Прямо в лоб. - Ваше Величество, кто будет командовать армией, в которой мне предстоит служить? Армией Аурелии?

На этот вопрос не было ответа... до того, как была объявлена война. Теперь - спасибо неизвестным благожелателям - он есть.

- Его Светлость герцог Ангулемский.

- Благодарю, Ваше Величество. Это... лишает смысла все прочие мои вопросы.

- Отчего же?

- Ваше Величество, я позволил себе усомниться в вашей беспристрастности. Я прошу прощения. - Молодой человек в очередной раз кланяется и на сей раз не спешит разогнуться. Да что ж у них за семейная привычка такая...

- Считайте, что вы прощены, молодой человек.

- Благодарю, Ваше Величество. Я буду ожидать вашего приказа о производстве в то звание, которое Ваше Величество сочтет подобающим для меня, но не выше звания полковника.

Король улыбается. Он только что случайно сказал правду. Это все-таки, все-таки еще молодой - а порой очень молодой - взрослый человек. Пьер бы не допустил такой ошибки.

- Ваше будущее звание определит ваш командующий, граф.

Жан смущенно улыбается - губы слегка расплываются, в осанке что-то меняется, словно в тугую единорожью шкуру пытается влезть прежний увалень. Глаза... глаза не теплеют. Господи, думает король, я же теперь никогда не смогу быть уверенным в том, что он ошибся нечаянно, а не нарочно, смущается, а не притворяется смущенным, делает промах, а не допускает его... За что?

Сын Пьера де ла Валле смотрит на своего короля и очень искренне говорит:

- Простите, Ваше Величество. - Пауза, потом синий лед слегка оттаивает. - Ваше Величество... если бы после воцарения Карла я вдруг поумнел, слишком многие задумались бы, кто еще у нас может неожиданно поумнеть.

- А если бы вы резко поумнели после смерти Карла, даже самые наивные люди стали бы предполагать заговор. И вы решили жениться, остепениться и повзрослеть "естественным путем". Я понимаю и принимаю ваши резоны. - Резоны Пьера мне понять сложнее, но я ему обязан слишком многим.

- Благодарю, Ваше Величество. Если вы не возражаете, я хотел бы вернуться домой.

- Вы можете идти, граф. Прошу вас еще раз передать вашей семье мои соболезнования.

- Непременно, Ваше Величество.

Африканский единорог касается рогом земли и выходит, превращаясь по дороге в безобидную детскую игрушку. Большую, но плохо скроенную и бестолковую. Он же, наверное, с тоской думает Людовик, пока просто не может иначе. Не знает, как. Я бы проклял вас, дядюшка, если бы вы не сделали этого сами.


- Родительская забота и сыновняя почтительность,- серьезно кивает герцог, - два блага, от которых некоторые были избавлены.

И если это перевести на человеческий, звучать будет так: мы с вами свое лицо строили сами, а вот маску Жана выбирал его отец, который, как выяснилось, в том, что касалось семьи, доверял Восьмому Людовику немногим больше, чем Седьмому.

Король смотрит на своего нового коннетабля. Нет, пару минут назад он погорячился. Этот характер ничем не исправишь. Стервятник он все-таки. Не ястреб, стервятник. И клюв ядовитый. Но - а с чего ему быть кем-то еще, вздыхает про себя Людовик.

- Я вас хочу спросить как своего наследника. Когда вы наконец женитесь?

- После того, как Ее Величество Маргарита получит разрешение посвятить себя Богу.

Король, у которого к тридцати шести годам нет ни одного бастарда, хотя было много любовниц, смотрит на герцога Ангулемского, осознавая еще одно различие: в этого коннетабля чернильницей не швырнешь, даже когда хочется. Никакого удовольствия. Не поймет. Талант не понимать у него выражен так же ярко, как таланты воевать и интриговать. Но если представить себе, что на месте этого невыносимого кузена окажется душка Франсуа, то хочется выть. Потому что лучше нестерпимая, надменная и самовольничающая, но умная птица-стервятник, чем добрейшей души пустое место.

- Кузен, вы излишне добронамеренны. - Правда, у герцога, по сплетням, переспавшего с половиной страны, тоже потомков нет, по крайней мере, признанных. И пусть у половины этой половины потомства получиться и не может, но оставшаяся четверть-то? Так и начинаешь каждый день вспоминать дуру из Лютеции. Первое пророчество, о фиаско в Марселе, сбылось - еще не хватало, чтобы сбылось второе, о пресечении династии.

- В любом случае, к моему глубочайшему огорчению, раньше зимы я вряд ли смогу озаботиться этим вопросом.

- Вы можете начинать думать о подходящей невесте.

- Да, Ваше Величество.

- Что произошло в Марселе?

- Когда я уезжал, Ваше Величество, было известно только то, что город взят. В обычном случае, я думаю, до нас бы уже дошли подробности, но шторм помешал.

- Я о шторме, господин коннетабль. Откуда взялся этот шторм? Что говорил ваш доминиканец?

- Что он впервые сталкивается с таким и никогда ни о чем подобном не слышал и не читал. Что первотолчком послужило событие сверхъестественной и недоброй природы, но дальше буря вела себя как обычная буря. Что он не ручается за то, что причиной была именно черная магия. Злой воли как таковой он не ощущал. Возможно, мы столкнулись с очередной случайностью.

Опять случайности? Это просто невыносимо. У нападения Альбы есть осмысленные причины, у войны, затеянной Арелатом, причины есть, у всего они есть. А как дело доходит до Марселя - начинаются случайности. Ворохи, горы случайностей. И неведомо, чего ждать. Что станет следующей случайностью?

- Это, - добавил, подумав, коннетабль, - одна из причин, по которой переброску папских войск в Тулон я рассматриваю только в качестве крайней меры...

Людовик не знает - обвинять ли наследника в том, что Аурелия потеряла Марсель, и, видимо, на год, если не на годы, потеряла именно из-за его подлых игр и попыток перетянуть одеяло на себя, или благодарить за это. Потери для торговли и войны на Средиземном море огромны, но этот бочонок с порохом достался королю Филиппу. Может быть, взорвется в самый неподходящий момент?

- Вы правы.

- Ваше Величество, у меня тоже есть просьба.

"Тоже, - ворчливо думает король, - тоже. Можно подумать, я о чем-то просил..."

- Я вас слушаю.

- Ваше Величество, примерно две трети военного ведомства составляет так называемая "королевская партия". Часть ее осознает серьезность нынешнего положения, часть будет добиваться моего падения, искренне видя в этом благо страны. Части будет тяжело отказаться от привычек, поощрявшихся моим предшественником. Войну на три стороны можно выиграть. Войну на четыре стороны можно выиграть. Войну на пять сторон... тоже можно выиграть, но лучше бы ее вовсе не вести.

Король смотрит на господина коннетабля, не веря своим ушам. Не веря ушам, не веря глазам, и - что много хуже - не понимая происходящего. Дражайший кузен решил сделать шаг навстречу? Или дражайший кузен издевается? Или как вообще это понимать?

И спросить подсказки не у кого. Больше - и навсегда - не у кого. Нужно самому. Необходимо.

- Так в чем состоит ваша просьба? - И если ты сейчас оскорбишься моей непонятливостью, дорогой Клод, то будешь не прав. Во-первых, тебе достался очень глупый король, ты всем показываешь, что это так - ну вот и страдай от моей глупости привычным образом. Во-вторых, грешно обижаться на собственные недостатки в других.

- Я хотел бы, Ваше Величество, чтобы вы, если сочтете нужным, ясно дали понять господину начальнику артиллерии д'Анже и прочим - через него или прямо - что все разногласия могут подождать до заключения перемирия на востоке.

- Для начала я вам отдал новоиспеченного главу этой своей партии, если вы не заметили, - король невольно улыбается. - Затруднения у вас с ним будут... одни и те же, как вы понимаете. Этого, конечно, окажется недостаточно. Да, я приму меры. - Людовик думает, сомневается, колеблется, потом плюет на все и говорит прямо: - Мне это разделение и все, что из него проистекает, не нужно.

- Я бесконечно признателен Вашему Величеству.

- И подозрения половины двора и двух третей соседей окажутся окончательно... укреплены. - Королю опять смешно. Год подряд ему доносят, что и в Аурелии, и за ее границами многие считают, что Людовик и его наследник давно прекрасно спелись, действуют сообща, друг друга в обиду не дадут - а две почти в открытую враждующие партии существуют лишь для отвода глаз. Само удобство: твоя партия - и как бы враждебная... тоже твоя.

- В военное время эти подозрения могут оказать большую услугу, - пожимает плечами коннетабль.

- М-мм... но вы же собираетесь пережить эту войну? - Король будет говорить так, как хочет. Подданные пусть привыкают. Или не привыкают... их дело. Но Людовик хочет знать. Слишком тесный союз с короной рассорит Клода с половиной собственной партии. А уж подозрение, что этот союз существовал с самого начала, может оказаться и вовсе смертельным. Если не во время войны, так после нее.

- Ваше Величество, вы не подскажете мне, что я выиграю, если Аурелия потеряет Нормандию или Шампань?

- Очень многое, дражайший наследник. Это же под моей властью Аурелия ее потеряет. А, значит, я - такой негодный король, как вы и говорите, и теперь это очевидно. Дальше носа своего не вижу, не успел сесть на трон, как уже потерял Нормандию... или Шампань. Нет, - поднимает король руку, - это не подозрение, не обвинение. Это просто ответ на ваш вопрос.

- Я благодарен Вашему Величеству за ответ, но он опоздал на десять дней. У нас уже есть достаточно серьезная потеря. И слишком многие мои сторонники владеют землями на северо-западе. И на северо-востоке.

- И обвинят они не вас, разумеется. - Ну почему бы и не объясниться хоть на какое-то время.

Коннетабль - второй человек в государстве. Если король болен или еще почему-то не может исполнять свои обязанности, власть переходит к коннетаблю. Временно, конечно. Но Людовику еще сколько-то лет иметь дело вот с этим вот... стервятником. Потому что другого нет. Потому что Пьер именно его считал единственно возможным преемником. Со всеми его перьями, с его партией, с его мнением о том, кто должен сидеть на троне, а кто - дурак, не видящий дальше своего носа и вредный для страны. И если его, этого нового коннетабля, считать первым врагом и именно от него ждать удара, то лучше попросту уступить ему трон. Иначе можно сойти с ума. Убить - так придется вместе с Франсуа и епископом, а потом всю жизнь ждать мстителей. Ждать, подозревать, разыскивать, придумывать...

Я иногда понимаю двоюродного дядюшку, я понимаю, почему он пытался извести Клода... лет с десяти, что ли? Он напрашивается. Напрашивался тогда, напрашивается сейчас. Но я - не дядюшка. Я не хочу сходить с ума.


У высокой женщины, стоящей напротив короля, очень спокойное лицо. Она, кажется, даже не плакала - или это незаметно. Черное платье с высоким воротом, темная накидка, почти не прикрывающая волосы. Госпожа графиня де ла Валле выглядит как обычно. Почти как обычно. А вот у королевского медика, стоящего в шаге перед ней, лицо перекошенное и испуганное. Будто бы графиня держит его за воротник и того гляди встряхнет - только ее руки сложены у груди.

- Скажите ему, скажите, - приказывает Анна-Мария де ла Валле медику.

- Ваше Величество... - задыхается бедный доктор, - по настоянию, по приказу госпожи графини и с согласия Его Преосвященства я... вскрыл тело покойного, чтобы установить причину смерти. Господин граф умер от разрыва сердца, в этом нет никаких сомнений. Ваше Величество, это произошло... по натуральным причинам. Пострадали три важных внутренних сосуда и каждое повреждение было смертельным, каждое в отдельности, Ваше Величество. Никакие известные яды так не действуют, не могут действовать. И это не случайность, Ваше Величество. Там шрамы. Два. Если бы господин коннетабль хоть кому-нибудь что-нибудь сказал, когда это случилось в первый раз, или во второй... А тут никто бы не помог, даже если бы он проснулся и позвал на помощь. Мы не умеем... Но он не проснулся, Ваше Величество, он умер сразу.

- Он, - добавляет Анна-Мария, - наверное, даже и не замечал. Он никогда таких вещей не замечал.

Совершенно обычный голос, слегка задумчивый, слегка удивленный, но короля отчего-то бросает в дрожь. Вдова одним движением руки отпускает медика, и тот спешно выкатывается из королевской спальни, кланяясь уже от порога.

- Яды, которые так не дейст... - зло передразнивает король, и осекается, потому что стоящая напротив женщина делает шаг вперед.

- Ваше Величество, - негромко говорит графиня, - а вот это выбросьте из своей головы немедля. Я могла бы спорить с вами. Я могла бы объяснить вам, что человек, который рисковал жизнью ради простого обещания, данного моей невестке, никогда не поднял бы руки на того, кто принял его в своем доме. Но я не хочу. Вы мужчина и король, будьте им, в кои-то веки.

- Вы слишком добрая и наивная женщина, - отвечает король. - И слишком хорошо думаете о людях. Госпожа графиня, я разберусь со всем сам.

- Ваше Величество... - Лицо графини каменеет, да, раньше оно было живым, а теперь жизни в нем нет, совсем. - пока мой муж был с нами, вы могли себе позволить бояться хоть буки под кроватью, хоть всех неприятных вам людей, взятых разом. Маленькая простительная слабость. Пьер приходил и унимал ваш страх. Ничего дурного не случалось. Но Пьера больше нет. Проснитесь, Ваше Величество. Вас больше некому защищать.

Король отшатывается. Женщина напротив выразила словами то, что он чувствовал с самого утра. Не только это, но и страх, страх, страх... никто не защитит. Добрались до Пьера, теперь доберутся и до него самого. Заговор. Понятно, чей. Нужно успеть первым. Эти мысли толкали под руку, заставляли действовать - но теперь, когда слова прозвучали, стало еще хуже. Да, больше некому. Нет никого. Зачем она это сказала? Ведьма... и что делать? Он давно проснулся. К сожалению. Проснулся поутру, чтобы узнать...

- Я...

- Ваше Величество, я женщина и только что потеряла мужа. Я не могу закрывать вас от вашего дяди. Вам придется делать это самому.

- Да при чем тут дядя, когда это...

- Луи, - графиня опирается ладонями на столик, совершенно не женские движение и поза, угрожающие. - Это не это. Это ваш страх. Это такое же это, как заговор, за который ваш дядя казнил всех старших Валуа-Ангулемов. У страха глаза велики, нелюбовь примешь за попытку убийства. Но если вы король, а не трусливый заяц, вы должны научиться различать. Иначе мой муж напрасно рисковал, чтобы спасти вас. Из вас вырастет второй Живоглот, если вы не начнете соображать.

- Да как... - нет, нельзя, ведьма, но нельзя, она не в себе, у нее убили... умер муж, она имеет право, нет, никто не имеет права, но она может, сейчас, сегодня, может говорить, что хочет, безнаказанно. Слишком большое горе.

- Я старше вас, Ваше Величество. В пору моей юности ваш дядя был сильным королем. Немного слишком жестким и самовластным, но другой не удержал бы страну. Вы его таким уже не помните. Эту дорогу проходят быстро.

- Вы не понимаете, - говорит король. Она ведь действительно не понимает...

- Луи, - говорит Анна-Мария. - Я вас понимаю куда лучше, чем вы поверите. Вы испугались. Кузена, посла, заговора, убийства. Что навалится чужое и непонятное, сотрет и уничтожит... Чтобы вас разубедить, я приказала медикам провести обследование. Из-за вашего страха мой муж лишен покоя на этом свете и после смерти. Чего еще вы захотите, Луи? Голову Клода? Голову Корво? Голову д'Анже, который не уследил? Или меня назовете пособницей? Вспомните-ка все с весны... наберете доказательств. Ну что, зовите гвардию, Ваше Величество. Начинайте.

- Госпожа графиня, я понимаю ваше горе. Вы потеряли мужа - и человека, равных которому не найти в этой стране... и, наверное, нигде в мире. Но всему есть предел.

- Да, есть. И вы его перешли... Ваше Величество. - Даже у кузена не получалось вложить в обращение к королю столько яда... и горечи. - Мой муж верил в вас. В то, что вы будете добрым королем, который нужен Аурелии. А вы? Откройте глаза, Ваше Величество. Настоящие заговоры были, есть и будут. Но если бы ваш кузен хотел убить вас... или Пьера - он сделал бы это, когда Его Величество Карл заболел... и ничто еще не было решено. Он мог это сделать. Он узнал, насколько все серьезно, на сутки-двое раньше нас.

Король садится на край постели, закрывает руками лицо. Графиню невозможно не слышать, она говорит тихо, но голос заполняет всю спальню. Ее невозможно не слушать, что гораздо хуже. Слова - словно пчелиный рой, вьются вокруг, залепляют лицо, уши. Не жалят - но могут начать в любой момент. Ее нельзя выпроводить. Потому что это вдова Пьера... и потому что она... она, черт ее возьми, права. Как уже не в первый раз права. Только раньше поводы были ничтожными, и Людовику самому было за них стыдно. А тут - у него все-таки были основания и доводы логики. Стройные, разумные, безупречные доводы.

У двоюродного дяди они тоже наверняка были.

Он правил, он приводил страну в порядок, он натыкался на сопротивление: часто - бессмысленное, часто - движимое привычкой или корыстью, порой - переходящее границы допустимого. А потом границы сдвинулись. Одна разумная причина, вторая... и если следовать этой логике, дяде не стоило оставлять в живых ни семилетнего Клода, ни самого Луи, ни собственного сына - ни особенно, особенно Пьера де ла Валле. Потому что, не вмешайся Господь Бог, кто-то из нас рано или поздно порвал бы ему горло.

Король поднимается - ему плохо, тошно и кружится голова, не вышедший наружу крик мечется между висками; но крик останется внутри. Сейчас король выйдет и наведет порядок среди двора, уже напуганного - или обрадованного - его утренними воплями. Потом король будет пить вино. И оплакивать свою потерю. Один и молча. И с утра займется делами государства, и так будет каждый день. Он не может сделать для Пьера меньше.

- Госпожа графиня... Анна-Мария. Вы как всегда... но сегодня... Больше, чем всегда. Несоизмеримо. Я виноват перед вами. Прошу вас меня простить, - он ловит ледяную, твердую ладонь, прижимает к губам. - Я вас благодарю.


- И обвинят они не меня, - спокойно подтверждает Клод. - Вне зависимости от реального положения дел. Тем более, что весна была давно. Надеюсь, я смог ответить на ваш вопрос, Ваше Величество? Да, я рассчитываю пережить эту войну. Сколько это зависит от меня.

- Вот и замечательно. - Король делает паузу, колеблется. Сказать? Не сказать? Сказать. Потому что чем больше и сильнее боишься выставить себя дураком, тем чаще им выставляешь себя невольно. Бояться не надо. Никогда и никого. - Господин коннетабль, когда я буду говорить д'Анже и прочим, что доверяю вам и требую полной поддержки на время войны, это не будет ни ложью, ни тактическим ходом.

Кузен поднимает голову, смотрит прямо. Вечный этот его взгляд - ничего не прочитаешь. С ним всегда так. Людовик помнит отца и старшего брата Клода - они были светловолосыми и светлоглазыми, как епископ Ришар и Франсуа. Но в побочной линии раз в поколение появлялись и такие вот красавчики. Говорят, мать той дворяночки, что пленила наследника престола, была еврейкой или мавританкой, дочерью не то медика, не то аптекаря. И такой красавицей, что никто не пенял мужу за неравный брак. Должно быть, и сама дворяночка была хороша донельзя, если судить по потомкам, да и по всей истории...

- Ваше Величество, если бы я считал, что могу быть вынужден нарушить ваше доверие в вопросах войны, я не смог бы занять место, которое занимаю сейчас.

- Я знаю.

Месяц назад Людовик после подобного заявления начал бы кричать. Или без крика объяснять кузену, что его никто не спрашивал, что он обязан делать, что сказано, и так далее, и так далее. Теперь королю понятно, что это правда - и очень дорогая правда. Он бы и впрямь не стал. Отказался бы, что угодно отчудил, но если бы думал, что понадобится ударить в спину, сделал бы так, чтоб к этой спине подходил не якобы верноподданный. "Иду на вы". Иногда кажется, что кузен выбрался из оружейной, из комнаты, где хранятся рыцарские доспехи этак одиннадцатого века...

Хотя на дядюшку это не распространялось. Дядюшку он собирался бить именно в спину. Как, впрочем, и мы. А уж равеннцев с этим покушением он достал даже не в спину, а неудобно сказать как, и совершенно того не стесняясь... Интересно, в чем разница?

Впрочем, и дядюшка, и равеннцы сами ничем не ограничивались. Про дядюшку даже и говорить нечего, а вот предприимчивые равеннские наниматели искушали Хейлза, которого мы все поставили в очень скверное положение. Я на его интересы наплевал, Клод меня поддержал - а равеннцы воспользовались. Сообразительные люди. Знать бы еще, что там на самом деле произошло... спросить, что ли? Или это уже слишком?..

Во всяком случае, бить в спину мне кузен явно не считает возможным. Удовлетворимся этим.


5.

- Аурелианцы готовятся к высадке! - Вестовой, кажется, начинает рапорт еще из седла.

Это очевидно, думает Дени. Корабли с утра маячат на горизонте. Но юноша промчался через половину города, через его северную половину - следовательно, он говорит не о том, что можно заметить невооруженным глазом из гавани.

- Ниже Порт-Сен-Луи-дю-Рон. Через плавучие острова и отмели. Они собираются переправляться на восточный берег. Полковник де Монфокон докладывает, что в отряде не менее трех тысяч.

Три тысячи, думает Дени - это отряд с очень простой, но неприятной задачей: удержать переправу и участок берега до подхода основных сил. Восточный берег еще нужно захватить, но у полковника не так-то много солдат под рукой. Мы прикрыли побережье от Марселя до Арля, но не могли себе позволить распылять силы...

- Молодцы, - улыбается генерал, - какие молодцы!

Де Рубо доволен, как ребенок при виде праздничного пирога. И вовсе не потому, что аурелианцы угодили в расставленную ловушку или просто совершили ошибку. Потому что они никуда не угодили и не промахнулись. Наоборот, сделали то, чего от них никто не ждал, рискнули - и ухитрились-таки загнать армию Арелата меж двух огней. Генерала де Рубо это искренне радует.

И не со стороны Тулона - этого как раз ждали, - а со стороны реки. Со стороны чужого охраняемого берега, очень дорогого для штурма берега - Валуа-Ангулем не любит тратить своих, это чужих он не считает, а тут он, видно, рассудил, что все простые способы ему много дороже станут. И сунулся туда, где его, именно его с его пристрастием к экономии, не рассчитывали увидеть.

И еще один вывод можно сделать... у маршала под рукой люди, которым он полностью доверяет. Потому что и высадкой должен командовать кто-то очень хорошо знающий дело... брать с моря город, только что прихваченный противником, особенно этот город, тоже задача не из простых.

- Они собираются переправляться днем? - спрашивает де Рубо.

- Полковник предполагает, что во время отлива. Пока отдыхают. Полковник не велел стрелять - они укрылись за плетеными щитами. - Неплохо, кивает Дени. Ивы по берегам обеих рукавов Роны - полным-полно, щиты плетутся быстро, а стрелы на излете вязнут в них, не причиняя вреда. А из пушки не достать, только уже у самого берега, а там мелко.

Во время отлива - а какого именно? Маршал Валуа-Ангулем - большой любитель ночных высадок и штурмов. Его армия отлично вымуштрована и это дает ему преимущество в сумятице и хаосе ночных сражений. Но чтобы ночью оказаться у стен Марселя, переправляться нужно начинать уже сейчас. Что задумали аурелианцы?

Де Рубо, все еще улыбаясь, кивает, крутит головой - хрустят позвонки. Думает. Думать он будет недолго, от силы пару минут. Вестовой стоит навытяжку, лошадь подражает всаднику - замечательно тихая кобыла, даже с ноги на ногу не переступает. Почтительно ждут.

- У них что-то не готово с флотом... - наконец говорит генерал. - Задерживаются они, а не ночи ждут. Иначе бы уже начали. Дени, пошлите к Вилье, пусть свои плоты на часовую готовность по сигналу. Они к нам - и мы к ним. А вы, молодой человек, передайте вашему полковнику, что... если получится без особого труда сбросить, пусть сбрасывает и топит, а нет - пусть отходит. Спокойно так.

- Куда именно отходит, господин генерал? - Из вестового со временем выйдет толк. Привозить не вполне понятный приказ он не хочет.

- Да к нам же, к нам. Сюда. Как всерьез.

О боги, думает Дени, все воинственные боги древних, что ж это получается: наши, за ними аурелианцы, за ними, наверняка, подойдут из Арля - а в городе мы, город взят, но Аурелия собирается штурмовать его с моря, а мы еще и высаживаемся на том берегу... Есть на полуострове такое странное блюдо - лазанья. Разная начинка - и вся слоями. Так оно устроено гораздо проще, чем часа через три-четыре будет выглядеть Лионский залив с птичьего полета. Любит де Рубо слоеные пироги.

- Слушаюсь, господин генерал! - Лошадь вестовому уже подвели другую, охрану дали, он отбывает к полковнику. Дени распоряжается насчет плотов и возвращается. Из-за хитроумия Аурелии решительно некогда принять у городских старшин капитуляцию. А надо. Это не преждевременный шаг, что бы ни сочинял маршал Валуа-Ангулем.

Это - необходимость. Город должен перейти в руки Его Величества Филиппа по всем правилам. По закону. И прямо сейчас. Хотя за одно аурелианского маршала можно поблагодарить - и поблагодарить крепко - вид кораблей на Гиерском рейде начисто отбил у людей охоту прямо сейчас искать виновных и вообще объяснять марсельцам всю меру совершенной ими ошибки. Де Рубо был готов давить и грабежи, и расправы - и меры принял, но, спасибо Валуа-Ангулему, не пришлось. Над людьми злость просто в воздухе звенит, но все понимают: не до того.

Город взяли очень быстро, но как-то странно. Не скажешь, что легко. Двое суток Марсель достаточно лихо сопротивлялся, ожидая помощи с восточного берега, не дождался - но ворота не открыл. Это и не понадобилось. Ворота взяли сегодня на рассвете, драка перед ними вышла жестокая, насмерть - но когда в город вошли первые отряды - тут оказалось, что к настоящему сопротивлению, к тошным и трудным городским боям внутри никто не стремится. Ни засад, ни ловушек. Десяток сражений на улицах, вот и все. Удивительно легко, удивительно просто. Оставшиеся аурелианские части сдались. Памятуя об печальном опыте де Рэ до начала дня арелатцы все ждали какого-то подвоха, и вдвойне стали ждать, когда им сообщили о кораблях, собирающихся на горизонте - но подвоха пока не было. Остатки магистрата лебезили, суетились, размахивали платками и снимали шляпы, демонстрируя готовность к сдаче. Городская стража по их приказу убралась в казармы, их окружили, но никто не сопротивлялся. Жители забились по углам и подвалам.

Капитан подозревал, что войска в городе попросту получили приказ сдаться, если противник все же влезет в город, а атаку не удастся отбить быстро и без тяжелых потерь. Значит, маршал уверен, что в ближайшее время возьмет Марсель назад.

Понять, почему на восточном берегу тянули, Дени не мог. Скорее всего, у Его Хитроумного Величества в запасе отыскалось еще что-то полезное, и встало это полезное поперек горла... наверное, толедцам. И вышла у них еще одна заминка. Или - и кажется генерал думал именно так, их хотели поймать в городе. На переносе ноги. Только взяли, но еще не закрепились. Если сделать правильно, можно свернуть арелатскую армию как коврик, почти до самой Роны... дальше - нет, не получится.

Впрочем, Аурелия и не собиралась отбивать Арль. Не только в планах и донесениях соглядатаев при дворе об этом не говорилось ни слова - еще и ни одно действие аурелианской армии не указывало на то, что Арль западные соседи хотят вернуть себе - точнее, еще раз отобрать у Арелата. Образумились, не прошло и десяти лет - поняли, что город этот не их и аурелианским никогда не будет. Поздновато. С другой стороны... те планы кампании, что удалось добыть людям Его Величества, явно предназначались именно для чужих глаз. И судя по сегодняшнему, о многом из того, что аурелианцы собирались делать, вслух не говорил никто и нигде. Ни в Орлеане, ни в Нарбоне. Так что сюрприз наверняка не последний.

К вечеру они обрушат на нас с моря все то, что успеют погрузить. Очень много. До четверти армии - тысяч восемь, не меньше. И это только десант. Первый, морской. Второй, сухопутный - с севера, наверное, будет не меньше. И еще половину маршал оставит на завтра. А артиллерия в Марселе... была хорошая, вот только за время осады практически кончились боеприпасы. Свою мы успеем подтянуть и разместить, если сухопутный десант придет не раньше утра. И боеприпасы... а они понадобятся. Но если генерал счастлив, как ребенок перед пирогом со свечкой, значит, все будет хорошо. Значит, у него на поясе полный кошелек сюрпризов и в самом поясе кое-что зашито.

Хотя за то, что на поясе у противника, тоже поручиться нельзя. Арля восемь лет назад никто не ждал.

- Нормальная война, - говорит генерал. - Нормальная обыкновенная война. Все у нас наладится.

Дени, пытающийся уложить в голове, кто где сейчас находится, куда двинется, какова численность арелатцев и противников, только вздыхает. Для де Рубо, конечно, обыкновенная - наверное, еще и не самая сложная, а штаб третий день похож на табун взмыленных коней. У большинства офицеров армии есть приказы на любой случай, они хорошо знают, как генерал видит кампанию и что от них требуется, но мы воюем не сами с собой, не с тенью, а с непредсказуемым и умным человеком... двумя людьми: генерал сказал, что планы принадлежали не одному Валуа-Ангулему, и это заметно, и хуже они не стали. Значит, приказы меняются, случаи оказываются непредвиденными, ситуации - неожиданными. Карусель на рыночной площади. Обыкновенная война, где с одной стороны генерал де Рубо, а с другой - маршал Валуа-Ангулем, усмехается Дени.

- Да, мой генерал. Магистрат... - напоминает он. Нужно уже покончить с этим. А заодно и посмотреть, так ли трусливы зайцы, или хотят обмануть покорностью и ударить в спину во время высадки аурелианского десанта.

Магистрат... сильно поредевший магистрат, а на самом деле, еще сильнее, чем кажется, потому что где-то треть лиц - новая, и даже не все перебежчиками описаны - действует как положено. Вручает ключи, передает пленных. Пленных куда меньше, чем могло бы быть. После чуда и всей этой подлой истории в Марселе шла грызня - все были очень заняты, а потому пленных почти не кормили и уж точно врачебной помощи не оказывали, не до того было. Потом из столицы пришел грозный рык и в городе проснулись. Но это все не новости, и хорошо, что не новости. Хорошо, что люди знают. Не сорвутся. И так поводов к тому более чем достаточно. А треклятый отец бедняги Арнальда еще и медвежью услугу нам оказал, когда на своем марсельском глазу проехал через наши порядки на лошади покойного де Рэ... теперь пол-армии считает, что душа полковника тут ездит по ночам и не успокоится, пока мы не возьмем Марсель и не накажем виновных. А вторая половина уверена, что не успокоится и тогда. А так до Страшного Суда и будет гонять врагов Арелата...

Генерал тут сказал бы "кстати". Нынешний глава марсельского магистрата, тощенький тихоня-купец, никакого "кстати" не говорит. Он привстает на цыпочки, чтоб выглядеть солиднее, дергает головой - странно, человек должен быть уважаемый, и на лицо недурен, разве что ростом не вышел, а так суетится, словно в него полжизни сапогами швыряют. Находит взглядом глаза генерала, и, преданно уставившись, слегка склонившись вперед, говорит, словно продолжает начатый разговор.

-...а что до сторонников проклятого Симона, так не извольте гневаться, мы их уже наказали. Со всей строгостью. Единогласным решением всего магистрата.

- Что вы э... имеете в виду? - А генерал втягивает голову в плечи и глаза у него как пеленой заволакивает. Что-то он уже учуял, что-то ему не понравилось. Врет, наверное, господин купец. Снесли головы парочке самых громких, тем, кого уж никак не спрятать, а остальным приказали зарыться в землю. Должно быть, так.

- А, - говорит купец, - господин генерал, извольте своими глазами убедиться. Всех виновных, - он щурится, как бы проницательно, - никого не спрятали, никто не откупился.

И показывает рукой в сторону доков. Ровно в ту сторону, насчет которой Дени уже часа два собирался поинтересоваться, что это там воронье так галдит и кругами носится - рыбу, что ли, выбросили тухлую?

- Проводите меня, пожалуйста, - а глаза де Рубо все так же смотрят в одну точку, куда-то за плечом купца, и выглядят так, будто на них сейчас сами собой бельма прорастут в одночасье.

Сторонников епископа наказывали вчера... днем, прикидывает Дени, стоя на краю здоровенной ямы. Черт его знает, для каких нужд она служила в доках, но теперь ее - шагов тридцать в длину, столько же в ширину, осталось лишь закопать. Днем или вечером наказывали, учитывая стоящую жару. В разгар штурма...

Вся куча трупов раздета догола. Мужчины... и женщины тоже. Волосы у женских трупов не то обрезаны, не то опалены. Там, где кожа еще не покрылась гнилой зеленью, не вздулась, отлично видно: ран много. Колотых, резаных - и от кулаков, дубинок, копыт, камней. Де Вожуа рассматривает все это с холодным интересом: главное он уже понял. Теперь хочется знать подробности, и если приглядеться - сказать можно очень многое. Здесь, пожалуй, больше трех сотен. Убивали на улицах и в домах, сволакивали сюда, раздевали перед тем, как бросить в яму. Он щурится, глядя вниз - ну да, конечно. Еще и грабили. У пожилого бородатого мужчины отрублен указательный палец. Видимо, уж больно кольцо понравилось судиям праведным...

Наверняка часть убитых - действительно сторонники епископа. И их семьи. И те, кто жил рядом или полез защищать соседей... если в этом городе еще остались такие люди. А часть просто подвернулась под погром или сведение счетов. Как обычно. Дени вспомнил госпожу Матьё, ее разорванное платье, раненых, перепуганных детей. Мельницы Господни мелют медленно... но это не Господни мельницы. Эти люди думали, что нам понравится. Уверены были, что понравится. Нам или маршалу, кто уж придет первым. Кажется, я сейчас пожалею, что мы успели раньше. Что генерал был готов. Что люди, как бы они ни скрежетали зубами, будут исполнять его приказы. Будут. Не обойдутся с этими... членами магистрата и их любезными горожанами в лучшем северном стиле.

- А что это у вас тут в гавани? - тем временем интересуется де Рубо. Кажется, генерал себя в руки взял, в голосе - только легкое любопытство.

- Корабли, господин генерал. Продовольствие подвозили, рыбачили... - приподнимает бровь член магистрата. Привирает, конечно. Не только продовольствие, но и боеприпасы. Которые нужно найти до вечера. Впрочем, мэтр Катель нам все непременно расскажет...

- Почему не ушли?

- Это ж наши корабли, марсельские, господин генерал. Прикажете - уйдут, конечно.

- Мммм... спасибо, вы мне очень помогли. Подождите меня, пожалуйста... можно не тут, я понимаю.

Купец кланяется так, что полами кафтана метет край ямы. Дени очень хочется скинуть его вниз - одного пинка хватит. Скинуть - и не выпускать, пока там, в яме, и не сдохнет. Но генерал рассердится.

Других причин не делать этого - нет.

Де Рубо смотрит на море, на мелкие рыбачьи суда, на корсиканцами еще - при последнем налете - покалеченные торговые корабли... Сейчас он и правда похож на овцу. Грустную серую овцу под дождем. Хотя сегодня ясно, море отражает небо и словно светится изнутри. Победа. Нормальная кампания. Все хорошо.

- Дени... прикажите собрать какую-нибудь... похоронную команду, - вздыхает генерал. - А потом найдите мне людей. Побольше. И кого-то, кто разбирается в здешней гавани и течениях.

- Вы, - поперхнувшись теплой водой из фляги, переспрашивает капитан, - хотите похоронить убитых в море?

Учитывая жару и число трупов, и осаду, и будущий штурм - мысль неплохая. Но... не по-христиански это. Язычество какое-то.

- Нет, что вы, Дени, - машет руками де Рубо, - Убитых - только на кладбище. Что бы они при жизни ни натворили, если натворили, не наше дело с них спрашивать.

- Да, мой генерал, - наконец-то понимает де Вожуа. - С радостью, мой генерал!

- Будьте любезны, Дени... и проследите, пожалуйста, чтобы люди не проявляли... недолжного энтузиазма.

- Непременно. - Недолжного и не будет. Да и вообще... золотари, преисполненные энтузиазма - это нечто лишнее, а им предстоит вычерпать отборное дерьмо. Тех, кто придумал, участвовал, бил, топтал. Тех, кто стоял вокруг, вместо того, чтобы стоять на стенах своего города. Зевак, мародеров, убийц. Их и искать не понадобится. Сами придут. Получать... как бы так сформулировать - награду и благодарность. Сейчас созовем всех на площадь перед магистратом... и наградим.

- Тут из гавани ведет сильное течение. Я, к сожалению, не знаю, где именно. Просто вывести на него... а там пусть с ними Господь разбирается. В конце концов, - и в голосе де Рубо впервые прорезается даже не злоба, нет, бешенство, океан бешенства, все, что копилось с самого начала этой кампании, все, что шло под спуд... - это Его творения, а не мои.

- До рейда близко, - скрипит зубами Дени. - Но... если такова будет воля Господа.

Он не договаривает. Разворачивается, уходит собирать людей. Как хорошо, что де Рубо не стал терпеть эту последнюю марсельскую гнусность. Твари, твари - не когда казнили пленных, не когда убили Арнальда, не когда вырезали ночью его семью. Вчера. Не потому что так справедливо - чтобы подольститься. К нам или к маршалу, чья ни возьми. А ведь некоторые рожи из магистрата в яме не оказались, хоть и были еще недавно ах какими сторонниками епископа. Его большинством в магистрате. Потом рыскали по улицам, искали несогласных. И - стоят. А те лежат, и воронье орет.

Ну, творения Господни, молитесь лучше. Если Он вас согласен слушать. Но я бы на вашем месте на это не рассчитывал.


Это был не мистраль, извечный бич долины Роны и Лионского залива - те приходят с северо-запада. Не обычный шторм начала осени. Не смерч, не буря, не шквальный ветер. Для того, что рухнуло на Марсель, не было названия.

Небо над Гиерским рейдом начало чернеть на глазах. Дени не слишком удивился: с весны он успел привыкнуть к тому, что погода здесь меняется за считанные минуты. Штиль, шторм, штиль... и так целый год подряд, а весной и осенью особо часто. Да и неприятностями это грозило только флоту, который собирался на рейде, словно губка набухала. Капитан только обрадовался - ну что, дорогие гости, откладывается ваш десант. Потом вспомнил о выведенных на течение корытах с горожанами, и зло усмехнулся. Ответ Господа оказался очень скорым.

А над горизонтом раскидывала широкие крылья хищная птица...

Стоявший рядом с де Вожуа на крепостной стене марселец, освобожденный из городской тюрьмы вильгельмианин, вытаращился на небо так, словно не крылатую черную тень там увидел, а лик Господа. И убоялся. До дрожи в коленях - это после тюрьмы-то, после всего?..

- В чем дело? - тряхнул его за плечо капитан.

Черная стена уже отсекла аурелианские корабли и надвигалась на город. Марселец дрожащей рукой тыкал в сторону моря.

- Шторм, - кивнул Дени. - Укрываться надо...

- Эт-то не шторм! Это конец света! - До ареста вильгельмианин был капитаном торгового корабля, и желание пошутить, что есть в застенках свои преимущества: от шквалов отвыкаешь, у Дени пропало начисто.

Дени как-то не предполагал, что ему будет за что благодарить город Марсель. Теперь было. За добротные каменные постройки. За известные всем сигналы тревоги. За то, что, когда речь шла о стихии, местные жители забывали обо всем прочем. Они успели. Успели убрать с улиц всех своих. Горожан - было не нужно. Горожане убирались сами, очень громко и очень настойчиво предупреждая всех вокруг. Когда ударил ветер, Дени через крышу, перекрытия, через толстые стены почувствовал, что моряк прав. Это не было похоже на шквал. Это было похоже именно на конец света.

О мистралях, вырывающих с корнем вековые дубы, де Вожуа знал. О порыве ветра, с нескольких ударов разваливающем на совесть построенную пожарную каланчу - здешними мастерами построенную, стоявшую лет двадцать пять подряд вопреки любым вывертам стихии, - нет, не доводилось. И никому не доводилось, судя по воплям, в которых изумления было даже больше, чем страха или досады. О воде, не льющейся с неба, а катящейся по улицам высоченной волной, здесь тоже не слышали. Не так был построен город, чтобы его могло затопить за пять минут до самой северной стены...

Дикий рев воды и ветра, летящие бревна и плывущие камни: булыжники, вывороченные из мостовых и стен не успевали уйти на дно, их несло потоком. Сорванные крыши и ставни, летящий не книзу, а вдоль земли кирпич. Все это Дени успел увидеть за мгновение, когда оглядывался на пороге дома - не понимал, что за дом, как он сюда попал, почему его тянут вниз, где остальные; потом уже оказалось, что в сутолоке он не потерял генерала, что половина штаба тоже здесь, что невесть зачем они в подвале - но вокруг сухо и вода не проступает снизу, не стремится всех утопить.

Дени стоял у стены и слушал злобный рев ветра, воды, всего - а еще, краем уха, как генерал осведомляется, что это такое и сколько оно может продлиться. Отвечали ему не очень членораздельно, но довольно быстро сошлись на том, что на второй вопрос ответа нет, потому как неизвестен ответ на первый. Не случалось такого в Марселе ни при дедах, ни при прадедах, ни, кажется, вообще... вот, на Сицилии и вокруг - там бывало. Если вулкан какой рванет или из-под воды остров лезет, то и волна может ниоткуда свалиться. Такая, да еще и не такая. И с плохой погодой, это уж как водится. Тогда оно ненадолго, к утру стихнет. Если это оно. А может быть и не оно... потому что воды такой никто не помнит, а вот темноту с ветром помнят. Некогда было забыть. Совсем недавно город такой накрывало. Ну вот тогда, когда... сами, господин генерал, понимаете.

Генерал понимал. Съежился у стены на одном из ларей, которыми был заставлен просторный сухой подвал с недавно побеленными стенами. Сидел, втянув шею в плечи, жевал губами, вопросов больше не задавал - а к нему и не обращались. Пространство поделили тесные группы - местные, арелатцы, хозяева, офицеры, случайные посторонние. Чадили, коптя еще светлые стены, плошки с жиром. Пол под ногами - не земляной, кирпичный - ходил ходуном.

Дени тоже понимал. Уже понимал. После того, как сказали о том, когда было похожее. Понимал, что он наделал, и кто виноват, и кто - причина бури; не утешало, что невольно вышла такая диверсия против флота Аурелии, какую ни один королевский лазутчик, ни один пират не устроит. То, что он сделал, то, что он несколько часов назад, в здравом уме и твердой памяти сделал и приказал сделать, было ничуть не лучше содеянного марсельцами. Хуже. Много хуже. Потому что с напуганных до безумия, нагрешивших по уши и боящихся возмездия дураков какой спрос? Всяко меньше, чем с офицера армии Арелата.

Туда, на площадь, сбежались не только те, кто убивал. Другие тоже, и их было, может, и втрое больше. Примазались, подумал тогда де Вожуа. Примазались - что ж, думать надо, к чему примазываться. Детей, которых натащили с собой жаждущие награды, правда, отобрали. Но остальных - всех, кто пришел. И магистрат, конечно, в полном составе.

Видимо, господа из магистрата тоже не вызвали у стихии - и не только у стихии, симпатий. Потому что городу придется несколько месяцев заращивать раны, наверное, погибнет несколько десятков человек, укрывшихся в неподходящих местах, а может и больше... Людям за стенами тоже будет невесело. Плоты, наверное, приказали долго жить со всей своей часовой готовностью. О вражеских кораблях на рейде думать неприятно - но там многие могли уцелеть, если вовремя сообразили, что остров из укрытия превращается в ловушку, а в море шансов больше. А вот у лоханей на течении шансов нет. Никаких. Кроме чуда. Но почему-то Дени знал, что чуда не будет. Был уверен. Точно так же, как был уверен, что сам поступил против справедливости. Почему-то это было важно. Вообще-то, во взятых с боя городах делались вещи и похуже, и много похуже. Особенно, если до того накапливался счет. Особенно, если счет был таким. Наверное, дело было в том, что они спросили с горожан не за убитых арелатцев, а за убитых своих. И спросили точно так же, не разбирая. Радостно. В полной уверенности, что правы. И если де Рубо просто сорвался - теперь-то это было ясно, а что не кричал, так он же никогда не кричит - несколько месяцев держал все, отводил всех от края, раз за разом, а вот на этой последней мелочи не выдержал... то сам Дени о себе такого сказать не мог. Был зол, очень зол, но головы не терял. А сделал. Потому что хотел. Должен был вмешаться, удержать... должен был подумать.

Дени стукнул ладонью по стене - и понял, что уже битых пять минут смотрит на ларь, где сидел де Рубо. А самого генерала там нет.

Капитан на всякий случай оглядел подвал - но он уже знал, что де Рубо не увидит. Потом бросился вверх по лестнице, до первого часового. Бледный парень сидел на ступеньках, перегородив проход аркебузой. Вид у него был такой же, как и у всех остальных - пришибленный, до смерти перепуганный и полуживой.

- Господин генерал поднимался наверх? - спросил де Вожуа.

- Да, господин капитан.

- Какого ж ради вы его пропустили?!

Солдат хлопает мутными глазами. Кой дурак его сюда посадил, он же увидит аурелианского маршала - пропустит с поклоном... а люди привыкли, что господин генерал ходит, где считает нужным, и им даже в голову не придет соотнести происходящее снаружи и выбранное де Рубо направление...

Дени сплюнул, бросился через три ступеньки наверх, едва не свалился - сверху подтекало, долетел до двери, попытался ее открыть. Нужно было толкать наружу. Где-то, краем ума, он понимал, что вода может стоять высоко, что он рискует залить все подземелье - плевать... нужно найти генерала. Нужно.

Дверь все же подалась. Нет, вода со стороны гавани уже не шла. Она летела параллельно земле и даже вверх, вперемешку с мусором и невесть чем, неразличимым в темноте. Рев. Стук. Сбивающий с ног ветер. Капитан сделал шаг вперед - и судорожно вцепился в ручку двери. Этим ветром его приподняло над землей. Отпусти железную скобу - и улетишь...

Дени попробовал сделать несколько шагов вдоль по стене - и следующий порыв ветра вмял его в эту стену. Нужно вернуться внутрь, взять по меньшей мере троих, найти толстую веревку, а лучше - канат, и попробовать. Но куда идти, где искать? Черт побери, черт же побери, этого не может быть, это же самоубийство... Да у нас война, в конце концов, и хотя высадки уж точно можно не ждать, все равно без генерала придется плохо, и он это знает. И не тот он человек. Да что ж это такое, Господи?


Человек идет по улице. Льет дождь, дует ветер. Сильный дождь, сильный ветер. Но идти можно. Вода его почему-то не касается, только брызги из луж под ногами оказываются на мундире, но добротное черное сукно их легко впитывает. Хороший мундир, и цвет хороший, но не всем к лицу.

Улицы города совершенно пусты. Ни одной живой души, кроме арелатского офицера, нет. Даже странно. Жителям этого города к дождю и ветру не привыкать, а вот, гляди-ка, попрятались. Наверное, потому, что в шаге от идущего пролетает огромный лист кровельного железа. Очень дорогая была крыша, впрочем, и город не бедный. Следом за листом - ставень, за ним - что-то и вовсе неподъемное, кажется, часть корабельной обшивки. Все это летит, а человек идет себе - запрокинул голову, смотрит в небо, говорит что-то. Небу? Сумасшедшей воде, вычищающей город, ставший огромным нарывом? Или Господу?

Генерал де Рубо, отличный полководец, разумный и ответственный командир - что ж тебя вынесло сейчас туда, где действует стихия, очень злая на всех, включая и тебя?

Чувство вины? Да, в другом случае могло бы и оно. С хорошими людьми, впервые в жизни переступившими через свои границы, да еще вот так - на волне ярости, с полной уверенностью в правоте, и такое бывает. Потом и в петлю лезут, и топятся, а уж подставиться под явный гнев высших сил - так хлебом не корми. Но ты же не из таких. Ты со своей совестью потом бы разбираться стал, когда война кончится и от тебя никто зависеть не будет. И не этим способом, потому что в инструкции запрещено. Явным и внятным образом запрещено... и по разумным причинам. Так что же ты здесь делаешь? Очередную идею проверяешь?

Терпение Господа ты испытываешь, мой бывший, и недолго бывший таковым командующий. Нарушаешь законы природы. И совершенно об этом не думаешь. Шлепаешь себе по лужам, как всегда не глядя под ноги, спотыкаясь на ровном месте. Это ж как вот надо задуматься, чтобы идти себе посреди происходящего, о чем-то с кем-то разговаривать - и не замечать, что вокруг творится? И что тебя давным-давно уже должно расшибить обо все еще уцелевшие стены, которых тут довольно много?

Прислушаться, что ли? Или не стоит, не подобает - не ко мне все-таки обращаются. Мое дело в одном: чтобы с тобой сегодня ночью ничего не случилось. Из-за ветра, камня или воды. Остальное не в моей власти.

Человек в черном мундире не слышит. Сворачивает в переулок, потом в следующий. Идет, все так же - шевеля губами, жестикулируя, бездумно обходя препятствия. В какой-то момент вдруг останавливается, подходит к дому, не глядя, нащупывает ручку двери. Правильно. Город, который собираешься брать штурмом, нужно знать наизусть. Весь. Чтобы находить дорогу хоть ночью, хоть в бурю, хоть после Страшного Суда. Не так ли?

Генерал открывает дверь, потом оборачивается в бешеную темноту, говорит "Спасибо" - и исчезает в доме.

Невозможный человек.


Дени смотрел на лестницу - час подряд смотрел на лестницу, хотя и знал, что никакого смысла в этом нет. Никто не придет. Потом, утром, спустится кто-нибудь, скажет, что буря утихла. Нужно будет найти... тело, конечно. Это он, бесталанный капитан и дурной советник, должен был выйти на эту улицу. Сказать: "Возьми меня, меня, а не его!", отпустить ручку - и будь, что будет. Не понял, не заметил, не почувствовал - вцепился в возможность, ослепил и оглушил себя. А ушел наверх генерал. Дени опять не заметил и не успел...

Когда по лестнице вниз спустился невысокий слегка неуклюжий человек, в подвале хором ахнули. И даже взвизгнули, хотя ни одной женщины тут не наблюдалось. Дени молчал. Дени смотрел на человека в почти сухом мундире - штаны до колен мокрые, а выше все сухое, и волосы разве что на концах промокли. Слегка. Не знал, что тут можно сказать. И как. И можно ли теперь вообще когда-нибудь о чем-нибудь говорить, открывать рот, произносить какие-то слова, издавать звуки...

Потом в середине подвала кто-то истошно завопил: "Чудо!".

- Не кричите, пожалуйста... - поморщился генерал. - Я просто был наверху. Вы были правы, господин Моррель, это, видимо, какое-то подводное бедствие. Просвет уже видно, оно почти наверняка стихнет к утру. У нас будет время привести все в порядок, противнику пришлось много хуже нашего. Господа, на вашем месте я бы воспользовался случаем и поспал.

Капитан ловит воздух ртом, как перехваченная поперек живота лягушка. Он вышел на эту улицу через пять минут и видел, что там творится. И... просвет там или не просвет, а как ревет ветер, до сих пор отлично слышно, и как вода лупит по стенам. Из подвала слышно, через перекрытия. Де Вожуа отлично знал, что высунь он нос на улицу, в лучшем случае промокнет до нитки.

Господин генерал лгал, но спорить с ним не хотелось. Не по соображениям субординации, хотя капитану спорить с генералом при посторонних, из которых половина штатских, крайне неприлично. Просто дар речи к Дени так и не вернулся.

Де Рубо прошел через подвал, уворачиваясь от желающих наощупь проверить, не призрак ли перед ними, сел на ларь рядом с капитаном.

- Здесь места вроде бы на двоих хватит.

Дени судорожно сглотнул, кивнул. Рядом с ним, локоть к локтю, сидел живой человек, теплый, в слегка влажном мундире. Знакомый. Вернувшийся снаружи.

Генерал молчал. Наверное, последовал собственному совету и уснул. Понемногу, общее возбуждение схлынуло, окружающие занялись своими делами, часть и впрямь принялась устраиваться на ночлег. А вот Дени заснуть не мог. Да и не пытался даже.

- Извините, Дени. - тихо сказали справа. - Это было... безответственно с моей стороны. Но нам тут еще воевать, и я должен был знать точно.


Глава двенадцатая,

в которой и короли, и драматурги,

и генералы, и философы, и даже лошади

заняты исключительно войной

1.


Его Величество Филипп не понимал вильгельмиан. Они составляли почти половину населения его страны, его обязанностью было уважать их убеждения и, по мере возможности, учитывать их нужды, как и нужды всех его подданных, но сама доктрина и ее последователи вызывали болезненное недоумение. Как могут люди по доброй воле так есть, так одеваться, принимать всерьез вот эти слова? Вот эту испуганную бессвязицу? И если бы просто люди - мало ли, в конце концов, какое суеверие может захватить умы? Но известные ему люди, разумные, трезвые красивые... Вероятно, есть что-то, чего он не видит, как есть вещи, которых не видят другие - и которые, тем не менее, очевидны Его Величеству.

Стоявший перед ним вильгельмианин, его собственный министр финансов, кстати, неплохой, но ему не так уж тяжело будет найти замену, был мертв. Его Величество знал это совершенно точно, а вот самому министру, в силу неведомых причин, это не было известно. Ему бы упасть на ковер и заняться своим прямым делом - распадом, а он продолжает говорить, громко и настойчиво.

В молодости король Арелата пытался, как советовали воспитатели, вести дневник - но быстро бросил. Слова мало значат; нужно быть поэтом и художником сразу, чтобы достойным образом запечатлевать события на бумаге или холсте, при помощи кисти или пера. Если не умеешь, события лучше оставлять в памяти, а не выхолащивать неумелым воспроизведением. И то - в какой поэме, какими красками отобразишь ситуацию: дворяне-вильгельмиане являются к королю-католику жаловаться на генерала-единоверца за сношения со Священным Трибуналом... и обвинять единоверца в измене Арелату на основании письма, написанного генералу главой Священного Трибунала Орлеана.

Его Величество Филипп внимательно смотрит на письмо. Наверняка было умело вскрыто и не менее умело запечатано вновь. Впрочем, может быть, и не было. Прочитай министр и его присные послание Его Преосвященства, они бы явились сюда с другими лицами. Если бы сумели понять. Ползли бы на коленях, разбивая лбы об ступеньки - не потому, что короля удовлетворило бы это зрелище, а потому, что иначе едва ли возможно.

Но для них уже само письмо - неопровержимая улика. Словно оно зачумлено. Письмо от католического епископа, доминиканца, пса Господня. Уже одно намерение епископа написать хотя бы пожелание доброго здравия генералу де Рубо есть свидетельство падения генерала де Рубо в пучину измены. Верному генералу и доброму вильгельмианину доминиканцы не пишут.

А если пишут, значит он - предатель. Как они всегда думали, как они всегда и считали. И вся его неготовность подобающим образом обращаться со врагами веры, вся его нерешительность в том, что касалось войны, все его манеры... да что там, шута горохового, просто были маской, скрывавшей обыкновенного подлого негодяя. И маска была плохая и негодная. Дырявая. Они-то с самого начала подозревали правду. Они и племянника королевы, последнюю жертву этого Иуды, пытались предупредить. Но де Рэ, хотя он, конечно, и герой, и защитник веры, и... был всегда несколько своеволен и упрям - и не стал слушать. И хотя трудно назвать потерей обретение мученического венца, но те, кто предает верных на смерть, должны быть побиты камнями... Тем более, что так и следует поступать с вероотступниками.

Министр финансов уже мертв. Тихо скончался в своей постели, что в его годы, да еще и после того, как министр испытал на себе тяжесть королевского гнева, совершенно неудивительно. А двое придворных, занимающих мелкие должности, верные члены партии короля, живы - и если не вмешается Господь, будут жить долго. Поскольку версия, излагаемая министром финансов, должна быть пресечена на корню. Особенно та ее часть, что касается последней жертвы "этого Иуды". Партия короля услышит мнение короля о подобном рвении.

Мнение короля о том, сколь негармонично звучит сейчас один из самых ярых вильгельмиан, еще весной отзывавшийся о де Рэ - со всеми романами, дуэлями и выходками покойного, - в таких выражениях, что партия Ее Величества затеяла против оскорбителя своего любимца неплохую интригу, останется при короле. Это годится для придворной склоки, а не для поэмы, сочиненной Его Величеством Филиппом. Да и незачем лишний раз поминать вслух похождения де Рэ: он - герой отечества, погубленный коварным врагом и принявший мученическую кончину. Врагом, а не генералом де Рубо.

На теплом светлом деревянном полу нет теней. Покойники не отбрасывают тени, но двое из стоящих перед Филиппом живы. Просто близится полдень.

- Велели ли мы вам перехватывать переписку господина генерала де Рубо? - спрашивает король.

- Нет, Ваше Величество, но, учитывая источник - разве могли мы поступить иначе?

- Велели ли мы вам следить за перепиской господина генерала де Рубо? - на полтона громче спрашивает король.

- Нет, Ваше Величество, - в голосе министра слышно некоторое беспокойство. Он уверен в своей правоте, но опасается, что его обвинят в нарушении королевской прерогативы, - но долг верного подданного предотвращать замыслы врагов государства.

Здесь, пожалуй, не поэма нужна - музыкальная композиция. Реквием.

Обозначим первую тему, зададим нужную тональность.

- Считаете ли вы, - продолжает король Арелата, - что мы столь неразумны и недальновидны, что не способны читать в душах наших подданных?

- Ваше Величество... - бедняга уверился в том, что его подозревают в непочтительности, - предатель нашелся даже среди апостолов.

- Следовательно, вы полагаете, что разоблачили предателя?

- Ваше Величество, если бы письмо было отправлено открыто или неловко, можно было бы подумать, что враги государства хотят опорочить Вашего слугу. Но оно было послано тайно и оказалось в руках верных лишь случаем.

- Что это был за случай? - Зададим вторую тему; нужное настроение уже выбрано - король гневается.

А сейчас министр финансов, излагающий детали, даст для гнева поводы, которые могут зазвучать при дворе.

- Человек, который вез письмо, заболел дорогой. Но дело свое считал безотлагательным - и попросил содержателя гостиницы, а тот был родом из Арля, переправить письмо кому-то из офицеров генерала, он назвал нескольких. Хозяин так бы и сделал, вот только его жена, добрая женщина, но очень ревнивая, увидев пакет без надписи, решила, что это как-то связано с ее мужем. Она вскрыла верхний конверт, он был просто зашнурован - и увидела, что второй, бумажный, запечатан. И Господь вразумил ее посмотреть его на просвет... а как выглядит знак этого собачьего ордена, в Арле знают все.

- Почему же письмо оказалось именно у вас? - И разовьем эту вторую тему.

- Эти добрые люди, не зная, что делать, обратились за советом к человеку, который помог им устроиться на новом месте, - а беженцами занималось казначейство.

- Что ж, - говорит король. - Этой частью объяснения мы удовлетворены. Вы не дерзнули вмешиваться в дела, которые выше вашего разумения. - Министр мертв, но его свита слушает очень внимательно. - Вы попросту совершили глупейшую ошибку. Вам не следовало выкрадывать письмо, предназначенное нашему доверенному лицу. Вам следовало, коли у вас есть достаточно умелые люди, вскрыть его, сделать копию и передать его нам. Оригинал же как можно скорее доставить адресату. Ежели же у вас нет таких людей, вам не стоило и копировать письмо, а надлежало вернуть его господину генералу, сообщив нам о том, что таковое письмо было. - Король говорит медленно и внятно. - И все это лишь в том случае, если письмо попало к вам по нелепой оказии. Переписка же, которую ведет господин генерал де Рубо, не касается вас, господин министр финансов, и касаться не может, поскольку вам в силу вашей невинности неведомо, как надлежит поступать с тайной перепиской.

- Но Ваше Величество, - голос дрожит, руки еще нет, - как мог я направить генералу письмо от главы аурелианского Трибунала... ведь, получи он его, от этого могли произойти неисчислимые беды.

- Господин министр финансов, кто дурно служит кесарю, тот дурно служит Богу, - король плавно поднимается. - Вы возомнили, что будучи набожным человеком и достойным министром, вправе судить о том, какие письма должно или не должно получать нашему генералу?! - Его Величество Филипп почти не повышает голос. Люди, привыкшие к шепоту, обычную речь сочтут криком. Двор хорошо выдрессирован. Достаточно четверти тона. И мы возвращаемся к первой теме, и сейчас она получит достойное завершение.

- Ваше Величество... - Понял, что стал объектом гнева. Раздавлен. Не понимает, в чем виноват. Полной правды не узнает, потому что правда слишком опасна. Для короля, для де Рубо. Для Арелата. - Неужели вы...

- Мы запрещаем вам, а равно и всем нашим подданным, кроме тех, кто получит приказ от нас лично, намеренно следить или невольно вмешиваться в любые дела господина генерала де Рубо, - четко проговаривает приказ король. Всех, кого нужно, он назначит сам - и безграмотных ретивых дураков среди них не будет. Финал первой части. - Мы сообщаем вам, что наше неудовольствие от ваших действий достигло предела. Мы желаем, чтобы вы покинули двор и должность и удалились в свое поместье до тех пор, пока наш гнев не остынет. Не помни мы о годах вашей верной службы, мы сочли бы, что вы намеренно оскорбили нас, заподозрив в глупости и слепоте.

И теперь несчастный дурак и его союзники и сторонники будут считать, что король обошелся с ним милостиво. И будут правы. Он милостив. Настоящая цена этому делу - не тихая смерть в собственной постели, почти безболезненная и уж точно не позорная. Но будет так. А вот те, кто после этого посмеет хоть слово сказать об измене, умрут открыто. Финал второй части - и последние звуки реквиема...

- Простите, Ваше Величество, я и в мыслях не держал... - это уже можно не слушать. Лепечущий оправдания труп неинтересен. Мелодия затихла. Но второй раз перечитать письмо нужно в одиночестве, а для этого придется дослушать, протянуть руку для поцелуя, дождаться, пока трое отползут спиной вперед.

Хотя главное в этом письме Его Величество уже знает - его нет смысла отправлять на юг. Уже поздно. Было почти поздно, когда курьер заболел. Было поздно, когда эти подозрительные, мстительные, бессмысленные патриоты решили, что у них наконец-то есть оружие против ненавистного выскочки, которого любят и слушают больше чем всех их взятых вместе. Сейчас просто нет смысла. Время ушло.

Король становится спиной к окну, так, чтобы свет падал на лист тонкой бумаги. Все знаки, удостоверяющие, что письмо - не подделка, он уже увидел. Теперь на лист падают лапчатые тени: окно летнего дворца увито плющом и виноградом. Его Величество здесь проездом, послезавтра он отбудет на север во главе армии. Недолгая передышка между двумя дорогами - на юг и на север - принесла, среди прочего, и такие вот плоды. Насчет бывшего министра финансов он распорядится нынче же вечером.

Доминиканцы при желании умеют писать лаконично и внятно. У Орлеанского епископа такое желание наличествовало. Если бы все его братья обладали тем же пристрастием к четкости, прямоте и прямодушию, Его Преосвященству не пришлось бы писать из Орлеана и тайно, он мог бы обратиться к королю лично...

"... никто из нас не может сказать, почему катастрофа до сих пор не произошла. Один из моих братьев предположил, что - в силу непреднамеренного характера обряда - действенное проклятие могли произнести только те, кто оказался прямой жертвой преступного богохульства. И что ни один из 25 замученных по каким-то причинам не сделал этого. На это же указывает и произошедшее чудо. Если это так, значит угроза не миновала - и любое неправомерное действие может сделать с городом буквально что угодно. В том числе, и обрушить его в преисподнюю в буквальном смысле слова."

При штурме города, особенно если идея завоевания густо перемешана с идеей отмщения, неправомерные действия случаются на каждом углу. Король смотрит на жесткие виноградные лозы, обвивающие оконную решетку. Даже если командующий и все офицеры предупреждены, все равно случаются. Но если они не предупреждены, если генералу и прямо, и намеком велели напугать - может быть, Марсель ровно сейчас и отправляется в преисподнюю. Отправился вчера, отправится завтра. С войсками, командирами, обозами, артиллерией, лошадьми, припасами. Письмо не успеет. Остается только ждать вестей с юга. Плющ покраснел и покрылся белесыми прожилками. Ночами уже холодает. Что происходит с испорченной землей? Она исчезает, проваливается в морские воды, сгорает в огне?..

"... неправильно судят о том, что произошло в Содоме и Гоморре. Господь наш, милостивый к людям, был далек от того, чтобы обрушить на города свой гнев. Он всего лишь не смог более защищать тех, кто преступил все мыслимые законы. Мюнстер, по видимости, спасло от той же судьбы то, что город был взят штурмом, очень жестоко - и городская община перестала существовать как целое. Но в вашем случае этот способ скорее навредит, чем поможет - ибо некоторой части горожан были уже даны обещания от имени Арелата. Если ваша сторона нарушит эти обещания первой, действие обряда может распространиться за пределы Марселя."

Какие обещания, кто их давал, как именно они сформулированы - епископ не пишет, король не знает, да и что толку в том знании? Данное слово назад не заберешь. Кто бы ни говорил от имени Арелата - де Рэ, де Рубо, кто-то из младших офицеров, - слова уже сказаны. Все, что нам остается - ждать вестей с юга. И искать связи с доминиканцем, дабы узнать, что делать, если сбудется его пророчество. Наверное, что-то сделать можно.

Неподалеку от летнего дворца - деревня. Хорошая сытая деревня, ведь, торгуя с дворцом овощами, зерном, соломой, можно устроиться весьма неплохо. И всегда есть кому пожаловаться на злоупотребления. Там живут самые обычные крестьяне. Виден дымок - кто-то растопил очаг. Посреди дня. Может быть, надо нагреть воды для повитухи. Эти люди никому не давали лишних клятв. Они едва знают, что где-то на юге есть портовый город Марсель. Они не казнили пленных на крестах и не обещали магистрату милость. Если порча распространится в пределах всего Арелата, справедливо ли это будет? Нет, пожалуй. Но Его Величество Филипп никогда не ждал от небес ни справедливости, ни милосердия по людской мерке. Там, свыше - сила, огромная и неловкая, похожая на добродушного крестьянского мальчишку, решившего поухаживать за муравейником. Хорошо, если, благоустраивая, вовсе не уничтожит... а справедливость тут ни при чем. Да и милосердие - не человеческое.

"Господь наш сказал - "не клянитесь" - но весь человеческий мир стоит на клятвах и присягах, и не в наших силах это изменить. Но в наших силах проявить осторожность. Поэтому я прошу Вас: не давайте никаких обещаний людям, в отношении которых Вы можете не сдержать слова. Не пользуйтесь услугами тех, кто торгует своими соседями. Удержите, насколько можно, своих людей от расправы. А если это окажется невозможным - особенно в случае, если в городе произойдет новое преступление - не дайте насилию распространиться и, что бы ни случилось, не принимайте сдачи, пока не будете уверены, что сможете удержать своих людей и исполнить все условия."

Муравейник, думает король, муравейник, который вынужден жить по правилам, установленным человеком. Или люди, вынужденные жить по правилам, установленным муравьями. Богохульство что так, что этак, ну да и пусть. Высшая сила накажет весь муравейник за то, что один муравей обманул доверие другого. Клялся быть ему сюзереном - и предал, и отправил на смерть. Справедливо? Нет. Бессмысленно. Пади гнев высших сил на самого предателя, как это вышло с покойным соседом, это было бы разумно и закономерно - но при чем тут деревни и города, виноградники и пастбища? И что же, тот, кто предает, не клянясь - вправе? Безумие. Все это безумие... и абсурдно. И почему, как стоит, если так устроено - неведомо, и понять невозможно, ибо абсурдно.

А хуже всего, что правила заранее неизвестны. Где заканчиваются правила, где начинается свобода от них? Почему столь важное письмо не перенеслось к де Рубо каким-нибудь сверхъестественным дивом, да просто не попало своим чередом? Неужели какая-нибудь чудом спасенная от нападения разбойников крестьянка дороже для сил небесных, чем целый город или страна?

Абсурд, сумятица и путаница. Ни малейшей логики. Ясно одно: по правилам этой игры Его Величество Филипп дал очень большую фору врагу. Не Аурелии. Темной половине непостижимых сил. Вероятно, последует расплата. Может быть, де Рубо что-то поймет - он и вильгельмианскую доктрину понимает, и вообще ближе к небесам, чем король, - и справится. А нам надлежит вычесть уже случившееся и неисправимое и жить так, как собирались.

"Господин генерал, я понимаю, что чрезмерно усложняю Вашу задачу, но если Вам удастся перевести Марсель под руку Арелата, не выходя за пределы обычных военных происшествий, и предать убийц справедливому суду, Вам и Вашей стороне больше нечего будет опасаться. Право завоевания - это тоже право, хотя и стоит ниже, чем право договора или согласия. И для тех, кто применяет его должным образом, оно не чревато ничем, кроме того, о чем говорил Петру Господь. Но это Вы знаете и сами."

Господин генерал не получит предупреждения. Ему придется действовать, полагаясь на свое чутье и меру справедливости. И того, и другого у де Рубо достаточно - но у него нет знания. Потому что не в меру ретивые единоверцы решили спасти государство от гибели.

Если все обойдется, король наградит генерала куда щедрее, чем намеревался, и сегодняшний реквием, ставящий де Рубо вне игр двора - только начало. Если не обойдется, но генерал уцелеет, король покажет ему письмо. Чтобы он знал, что столкнулся с силой, превышающей его разумение.

Если же случится худшее, мы будем сражаться с ним - при помощи ордена доминиканцев и всех, кого сможем получить на свою сторону.

Интересно, что написал или рассказал маршалу Аурелии епископ? Наверное, то же самое. Глава Трибунала служит не Аурелии и не Арелату. Эта игра оказалась партией на четыре стороны: две мирские силы, две высшие. Как причудливо переплелась эта лоза...

Письмо пришло не туда и не вовремя, но пользу можно извлечь из всего. Теперь война на севере пойдет несколько иначе, чем задумывалось. Это не очень нарушит планы. Да и слава справедливого и милостивого государя полезна сама по себе. В любом муравейнике...


Король Филипп вспоминает тот день, слушая офицеров своего штаба. Сегодня совет затянется надолго. Решаются не мелкие вопросы, хотя и до них дойдет черед; но пока что речь идет о главном и принципиальном: что дальше. Принять решение можно лишь досконально изучив обстановку.

На широком столе, вокруг которого собрался цвет арелатской армии, не карта - деревянные фигурки. Солдатики, башни, горсти кубиков, похожих на игральные кости - складывать из них реки, прямоугольники фортов; россыпь гальки, легко скользящей по ткани - обозначать обозы. Три скопления башен - Эперне, Мо и Ноген, несколько дней назад взятые города Аурелии. Сейчас по ним проходит граница. Дальше на запад уже окрестности Лютеции. За полтора месяца армия Арелата взяла почти всю долину между Марной и Сеной. Теперь нужно решить, что делать дальше: скоро зима.

Можно идти вперед. Но Лютеция - хитрый город. Помимо городских стен, довольно неплохих, есть еще Остров, крепость-на-реке. И именно эту крепость покойный Людовик хотел превратить в свою постоянную резиденцию. Подальше от слишком беспокойного, слишком вольнолюбивого Орлеана. Подальше от дворца Сен-Круа, отделенного от города только весьма умеренной оградой. Так что Остров перестраивали италийские мастера. С расчетом на современные пушки. Здесь можно завязнуть надолго. А оставлять Остров за спиной нельзя. За писаную историю города завоеватели или грабители поступали так трижды. И все три раза об этом пожалели. Самым разумным был Аттила - он выслушал рассказ об укреплениях острова, тогда еще не столь основательных - и просто обошел Лютецию стороной. Впрочем на то, чтобы сделать то же самое с Орлеаном, ему разума не хватило.

В Арелате помнили и о штурме Орлеана. Поэтому, хоть Орлеан и Осер, северо-западный форпост Арелата, и смотрели друг на друга почти в упор, и полусотни почтовых лье не будет, о захвате столицы Аурелии речи не шло никогда. Желающих повторить опыт Аттилы и разбить лоб о стены Орлеана не находилось уже пару веков. Что же касается северной столицы, Лютеции, здесь тоже очень легко обжечься. Город взять можно - но не в этом году, думает король. И не в следующем. Только сделав раз и навсегда своим все уже захваченное. А то, что было легко - слишком легко - взято, нужно еще удержать. Сейчас эта задача кажется Его Величеству главной. Но это мнение разделяют не все офицеры.

Им кажется, что противник зарвался, рискнул, пропустив их слишком глубоко - и не рассчитал. Сейчас его нужно только дожать. Толкнуть, и он покатится. А уж потом, когда кончится свалка на побережье и к аурелианцам подойдут подкрепления, вот тогда можно будет и отступить. Не просто так, а заставив хозяев хорошо потратиться. Отступить и закрепиться там, где отныне пройдет новая граница. На какое-то время.

Это не худший из услышанных планов. Худшим, по мнению Его Величества, был тот, согласно которому нужно брать - и удерживать - весь Иль-де-Франс. Для чего срочно, незамедлительно заключить союз с Франконией, отдав ей все, что лежит между ее нынешней границей и Уазой, и дальше по самую Сену. Включая и Крей, и Дьепп. Можно еще и Руан с Гавром. Самое удивительное, что автор плана и не слышал, как звенят франконские деньги. И он не вильгельмианин - истовый католик из Прованса. Просто на свете бывают люди, даже в армии Арелата они бывают, готовые пожертвовать всем ради сиюминутной выгоды.

- Я хочу выслушать доклады о снабжении, - говорит главнокомандующий армии Арелата, король Филипп.

Он знает, что услышит. Де ла Ну, перебираясь сюда из-под Сен-Кантена, прихватил с собой столько кавалерии, сколько смог. И значительная часть этой кавалерии крутилась теперь не западнее Мо, а восточнее. На уже занятых, как бы занятых территориях. Обратив все свое внимание на обозы, фуражиров и подкрепления. Главные силы они покусывали, кажется, когда о них вспоминали. А вот обозы с провиантом и прочей военной надобностью, при том, что охрану за этот месяц пришлось усилить впятеро, доходили... да в том же соотношении: едва один из пяти.

То же самое творится и на юго-западе. Гарнизоны Буржа и Орлеана переходили Луару, чтобы напасть на очередные обозы, увести то, что можно, уничтожить остальное - и возвращались за реку. Их ждали, на них устраивали засады, посылали ложные обозы - но обе стороны слишком хорошо знали треугольник между Орлеаном, Буржем и Осером. Несомненно, оба войска получали много удовольствия, играя в увлекательнейшие игры, но на снабжении это сказывалось весьма печально. Для армии Арелата. Поскольку армия Аурелии имела за спиной и Иль-де-Франс, "остров франков", и все земли вплоть до залива Сены.

Генералитет стыдливо докладывает обо всем этом неустройстве. Обещает принять меры. Обещает покончить с де ла Ну в ближайшее время. Пока что аурелианский генерал не попался ни в одну ловушку, обходил все засады и успешнейшим образом вредил в ожидании возвращения из Нормандии нового коннетабля Аурелии. Его Величество Филипп уже не раз думал о том, что, коли уж нельзя вытащить с юга де Рубо, то неплохо бы обменять весь штаб на одного де ла Ну.

Тем более, что генерал - армориканец, и в аурелианскую армию попал, как попадают младшие сыновья. И значит - в теории - открыт для торговли. Это, впрочем, пустые мечты, потому что если чем и прославился за эти годы де ла Ну - помимо дотошности, тактического блеска и выходящей за всякие пределы невозмутимости, - честностью. Скрупулезной, непробиваемой, дословной. Очень красивый человек - простой, одинаковый. И давно присвоен другими.

А теперь он известен еще и как наставник нового коннетабля Аурелии, герцога Ангулемского. Ученик перерос учителя на две головы - и это говорит о том, что де ла Ну был действительно хорошим наставником. Едва ли его возьмут в плен - и это весьма досадно, Его Величеству было бы интересно лично побеседовать с аурелианским генералом. Должно быть, вблизи он выглядит так же красиво, как и в рапортах, докладах и мелких неприятностях арелатской армии.

- То есть, - подводит черту король, - на нынешний момент мы не можем позволить себе продвижение вперед и не сможем позволить себе вплоть до весны. Если весной с действиями в нашем тылу будет покончено. - В чем король сомневается.

- Но, Ваше Величество... - Говорили они, конечно, совсем другое. Но сказали именно это.

- Не можем.

Даже с военной точки зрения. А есть еще и политическая. Де ла Ну не зря открыл охоту. Шампань бедна. С этой землей неправильно обращаются. Но зато в случае войны и выжигать ее не нужно. На этих меловых холмах не возьмешь достаточно. Разве что в городах, но об этом позаботились. Если не отступить, не заняться тылом, не обеспечить линии снабжения, скоро для тех, кто живет здесь, мы из освободителей или в худшем случае из шила, разменянного на мыло, превратимся в грабителей, которые отнимают последнее.

Нужно сделать так, чтобы сначала мы накормили эту землю, а потом она начала кормить нас - с радостью, потому что остатки по новым меркам считались бы роскошью по старым. Это не новая мысль, не новый способ. Он уже опробован армией Аурелии на франконской границе, как раз под командованием де ла Ну. Герцог Ангулемский, тогда еще полковник, ухитрился сделать так, что местное население, упершееся лбом в идеи франконских проповедников, стало считать полковника Валуа-Ангулема не католиком-злодеем, а защитой от собственных господ. Всего-то прекратить злоупотребления, заняться устройством земли... И забирать на снабжение ровно столько, сколько и необходимо, а не вдвое больше, чтобы половину продать - и потратить деньги либо на мятежи против армии, либо на свои собственные нужды, смотря кто забирает, владельцы поместий или интенданты крепостей. В Шампани можно сделать то же самое, но для этого необходимо стать здесь не армией захватчиков, а властью. Нужно два-три года, и сюда потянутся даже с юга, не говоря уж о центральной части страны.

- Ваше Величество, мы не должны отступать. Сейчас, когда победа близка, этого ни в коем случае нельзя делать.

- Где для вас лежит победа, господин генерал? В Лютеции?

- Да, Ваше Величество. В этом году...

Кланяются, мудро качают головами. Вороний парламент. К счастью, амбиции большинства присутствующих не идут дальше удачной службы. К сожалению, способностей у того же большинства хватает разве что на это. Впрочем, приказы они исполняют. Хорошо и с толком, но не более. Нет лиц, думает король, совершенно нет лиц. Ровный ряд в черных мундирах, и не на кого смотреть.

- Наша победа уже состоялась. Мы вернули устье Роны, вышли к морю, взяли Марсель. - Взяли - и не погубили. То ли невидимый Господь муравейников все же вразумил де Рубо, то ли мастера опять не подвело чутье. Так или иначе, он сделал то, что нужно, именно тогда, когда нужно. Отвел беду от города и - это уже, наверное, случайность - навлек ее на противника и опасного, неверного союзника. Морского десанта со стороны Галлии можно не опасаться еще месяца три... - Все это останется у нас, как и часть северных земель. А сейчас нам нужно только одно - не заплатить за победу слишком дорого.

- Тогда нам следует перенести свое внимание на север. Реймс. - говорит Анри д'Альбон. Самый толковый из них, пожалуй. Хотя мнение общее. Реймс. Заветная мечта Франконии. Очень надежно укрепленный город за Марной. - Оттуда нас будут постоянно атаковать. Аурелия увела от линии Сен-Кантен-Дьепп не более четверти армии, и Валуа-Ангулем будет действовать, опираясь на Реймс. Мы должны опередить его.

Генерал д'Альбон, младший брат графа Вьеннского, из древнего рода королевских сенешалей. Вторые сыновья обычно идут в армию. Редкий случай, когда кровь и притязания соответствуют талантам. На юге воюет генерал де Рубо, младший сын первого камергера Его Величества... его притязания много меньше талантов, и он в армии Арелата - исключение. Слишком много громких фамилий, слишком мало способных военных. Умение сражаться не передается по наследству, хотя дворянство свято верует в обратное. Чем выше титул, тем выше звание. Графу де Рэ казалось зазорным ходить в полковниках, хотя тут, конечно, не в недостатке таланта было дело...

- Господин генерал, - король касается пальцем группы башенок. - Мы с чувствительными потерями взяли Эперне, а это куда более слабая крепость. Вы считаете, что мы сможем во-первых взять, во-вторых, в ближайший год удержать Реймс? Подумайте, чего будет стоить неудачная попытка. Проиграв, мы отдадим и Эперне, и, вероятно, не удержим южный берег Марны. Коннетабль не станет форсировать зимой Марну, это невозможно из-за паводков. - Это война. А вот и рифма к ней. - И потом, вы считаете, что нам стоит стать объектом притязаний Франконии? Я бы предпочел, чтобы наши северные соседи, если они пожелают вмешаться в дело, воевали с Аурелией, а не с нами.

- Но Ваше Величество, вы ведь...

После того, как король Филипп договорился с королем Тидреком, и двор, и верхушка армии искренне уверены, что Его Величество может договориться и с Сатаной, что уж там с правителем Франконии. Но заставить Тидрека плясать под свою дудку - и поигрывая на дудке, и бросая монетки в шапку танцора, и делая вид, что сейчас вовсе уйдешь с рыночной площади, и подкупая стражников, чтоб навешали оплеух бродячему актеру - много проще, чем найти общий язык с Триром. Да и полагаться на короля Галлии намного проще. Им движут простые соображения выгоды - торговой, политической, военной. А любой план, в который вложено много золота, выгодный для обеих сторон, удачный, как ни взгляни, Франкония может пустить по ветру лишь потому, что кому-то при дворе он показался недостаточно удовлетворяющим требованиям веры. Например, не грешно обмануть короля-католика, ибо слово, данное еретику-паписту, не стоит потраченного воздуха - как и слово, данное вильгельмианину с юга, недоверку...

В отличие от Трира, Сатана свои обещания выполняет.

- Мое Величество предпочтет не связывать себя договором. - Этот резон они тоже могут понять. В округе плохо лежит не только Шампань.

Бедные люди. Странные люди. Иногда Филипп почти понимал эту силу в небесах. Мы готовились десять лет. Мы встали из праха. А они забыли об этом прахе и думают, что теперь мы можем все. Мы можем. Но только, только если будем соразмерять силы, рассчитывать время, помнить о цене. Каждую минуту.

Мы слишком давно не воевали. Все, что умеют мои полководцы - из года в год объяснять алеманским баронам и галльским вольным компаниям, что на нашей земле им делать нечего. Де Рэ умел еще и пугать аурелианцев короткими рейдами, отхватывая в лучшем случае городок, чаще - деревеньку. Надежно, но понемногу. Настоящего опыта почти нет. Забыт. А такого таланта, как у де Рубо, небесные силы им не послали. Это изменится, они научатся чувствовать и широту поля, и тяжесть настоящей армии. Но чтобы эти поля были, чтобы армии оставались целыми, нельзя торопиться. Нужно учиться. На каждом шагу, у каждого дельного противника. Пусть лучше нынешняя кампания станет успешными учениями, чем провальным завоевательным походом. Учиться у покойного Людовика Седьмого нам незачем.

Этот урок мой отец уже преподал всем - и он едва не стоил нам страны. Мы отыграли все, что нам необходимо - сейчас мы воюем за лишнее. И за опыт.

- Я желаю слышать, какую территорию мы можем - твердо можем - удержать с наименьшими потерями.

- Земли к востоку от линии Осер - Сен-Дизье, - д'Альбон уныло отодвигает руку подальше от вожделенных башенок Реймса и Лютеции, - останутся нашими в любом случае. И мы можем удержать линию Ноген-сюр-Марн - Эперне до весны, даже если коннетабль рискнет обнажить побережье Нормандии. При одном условии: нужно покончить с де ла Ну.

- Что вам нужно для этого?

Генерал усмехается:

- Деньги. Ловить его от Суассона до Сен-Дизье долго и невыгодно. Но мир не без жадных людей. - Человек проступает из монотонного ряда штабных ворон. Легкий, порывистый - огонь под ветром. Быстро загорается, быстро гаснет...

Его Величество вспоминает легкий желтый лист. Он не исчез, не сгорел, он хранится там, откуда его не сможет достать никто другой. Филиппу не нужна бумага, он помнит слова наизусть.

Его Величество кладет руки на стол ладонями вниз.

- Вы получите деньги, сколько нужно. Вы будете платить за сведения и помощь. Но вы не станете покупать жизнь. Такова моя воля.

- Ваше Величество! - генерал взвывает собакой, которой лошадь наступила на хвост. - Против нас ведут не благородную рыцарскую войну, это ж не алеманны. Де ла Ну воюет по-разбойничьи! И бороться с ним нужно так же, как с разбойником.

- Мы не ведем рыцарскую войну. Мы пришли сюда, чтобы остаться. Вы хотите спорить со мной? - Это еще не гнев, даже не раздражение. Пока решение не принято, его можно, нужно оспаривать. Генерал не забылся, он увлекся. Тут будет достаточно напоминания.

- Нет, господин главнокомандующий, Ваше Величество. - Д'Альбон не начинает вилять оттоптанным хвостом, он даже умеренно и позволительно ироничен. Самая яркая фигура в северном штабе. Теперь - самая. И, разумеется, подчинится. А раз подчинился, можно и объяснить.

- На севере на де ла Ну едва не молятся, - мягко говорит Филипп. - Здесь с его появлением тоже связывали некоторые надежды. Он очень хорошо умеет унимать аппетиты землевладельцев и на него трудно жаловаться, особенно теперь. И он не ромской веры, а островной, как многие в Арморике. - А это значит, что в здешних спорах о вере он никому не свой и никому не враг. - Если мы убьем такого человека в спину, мы рискуем повторить ошибку, которую сделал епископ Марселя. - А вот это чистая правда.

Военный совет резко затихает. Включая тех, кто молчал. Есть молчание внешнее - когда человек просто ничего не говорит вслух, и внутреннее - когда он перестает вести бесконечный диалог с собой, спорить, передразнивать, одобрять, возражать. Сейчас в комнате воцарилась настоящая тишина. Споров больше не будет.

- Совет окончен, господа. Благодарю вас.


2.


Подвал был добротным. Обычный здешний подвал - глубокий, прохладный, разве что слегка сыроватый, каменный - землю тут никак, слишком уж река близко - и камень крупный. Люк потолочный закрыл - и наружу ни единый звук не выберется. Зато внутри... ну кто придумал этот чертов сводчатый потолок? Это, что, церковь? Тут нужное по хозяйству хранить следует, а не петь хором, чтоб каждый звук от всего по пять раз отражался.

Дик смотрел на рыжую стену и понимал, что на безвестных каменщиков злится он зря. Злиться нужно было на себя. Совсем голову потерял. Сначала влез в дурацкую историю, едва не погубив... Потом так обрадовался, что неприятности ограничились скандалом по службе, что принялся исполнять распоряжения старшего секретаря, не задумываясь, к чему они ведут. И вот, доисполнялся. Отследил им Таддера. Добыл и приволок, куда сказали. Думал, что для разговора. Почему думал? А черт его знает, почему. Хотелось, вот и думал. Хотелось исполнить поручение хорошо и красиво. Чтобы все как раньше. А дальше мысли не пошли, слишком неприятно получалось.

У меня всегда так, пришел он к выводу, колупнув бугорок строительного раствора, выпиравший между камней. Где-то на полпути мысль останавливается, как осел. На что можно рассчитывать, если сам сообщаешь господину Трогмортону и его новому старому секретарю о деяниях в некотором роде коллеги - и совершенно непотребных деяниях. На то, что сэр Николас его ласково пожурит или открутит уши, как ребенку, и отпустит, попросив впредь не грешить?

Дик об этом просто не думал. Он сделал. Выследил, привел... а дальше люк захлопнулся, и ему указали на место в углу. По лицу "секретаря", то есть, сэра Кристофера, сменившего амплуа, было ясно, что удрать из подвала можно только на тот свет.

Но этого он как раз ждал. Почти ждал. Не хотел думать, но где-то там, внизу, в сумерках, допускал, что может быть и ссора, и допрос - и отсутствие церемоний. Но ссоры не произошло. И допроса тоже. Таддеру заткнули рот, тут же. Первое, что сделали. И уже в этом виде привязали к столу. Очень добросовестно, не пошевелишься. Дик даже сначала не понял, зачем так. Ему стало ясно потом - чтобы не дергался и не мешал работать. Это при допросе с пристрастием неважно, дергается ли допрашиваемый или нет. А при ампутации и нож может сорваться, и пила не в ту сторону пойти, и шить тяжело. Дик смотрит на стену, старается смотреть. Шить тяжело, если пациент в сознании. А его удерживали в сознании, сколько могли. И ни о чем не спрашивали. Отпилили левую кисть, почистили, обработали какой-то душистой мазью, ушили. И только друг с другом - о всяких медицинских новшествах, а потом о механических, а потом о театральных...

Уайтни не понимал одного: зачем. Бессмысленное какое-то действие, и очень хлопотное же. Как допрашивают, он знал. Дома еще знал, с детства, кажется - всегда знал, с какого-то еще неразумного возраста уж точно. Все сверстники знали. Играли в допрос заговорщиков, ссорились до драки: жульничает ли допрашиваемый, отказываясь отвечать, или и вправду можно вытерпеть. Потом - видел сам. И как допрашивают преступников, и как они сами друг с другом порой беседуют - и до упора, и только чтоб развязать язык. Орлеанские трущобы служили богатым материалом для наблюдений, а Уайтни там был не то чтобы в доску своим, на воровские дела его не звали, но и чужаком не считали. Не выдаст, платит, как обещал, на мякине не проведешь, выгодные заказы есть - неплохой такой человек, хоть и не свой, не орлеанский...

То, что устроили господа Трогмортон и Маллин, не имело никакого разумного объяснения. Как пристрастия некоторых клиентов сгоревшего "Соколенка". Вот там обоим нашлось бы место, никто бы и не удивился: хотят благородные господа разделать кого-нибудь при помощи скальпеля и иглы, так отчего ж нет. Чем бы клиент ни тешился, платил бы вперед.

И ведь явно хотят. Сэр Николас на культю эту смотрит с полным удовлетворением. И объясняет еще, что хороший военный в медицине, инженерном деле и юриспруденции должен разбираться обязательно. А лучше - уметь. Потому что никогда не знаешь. Вот тут Дик не выдержал и рявкнул, что не для того он Таддера выслеживал, крал и волок, чтобы на нем для своего удовольствия... практиковались. Секретарь посольства на это не ответил, а Маллин только рукой махнул. Подождите, мол, вот он в себя придет, тогда поговорим. Потом посмотрел на руки и пошел к лохани с водой - озаботились же, двумя - отмываться.

Безумие какое-то. Дик оглянулся через плечо. Подопытный к столу привязан накрепко, как у медиков на публичных операциях, все почти чистенько - уж точно чище, чем у орлеанских цирюльников: кровь подтерли, да и мало ее было, жгут заранее наложили, сосуды пережали. Душа поет, этакими военными перед всем миром хвастаться, и не только перед христианским, тут любые мавры одобрительно языками поцокают. Все хорошо. На пытках выглядит куда противнее. Пахнет тоже. Тут бы за Таддера просто порадоваться: повезло, в умелые руки попал. Так аккуратно прооперировали, как не всякому раненому офицеру везет. Вот только отсутствие смысла подступает к горлу, отдается во рту кислятиной.

А под спудом изумления, недоумения и отторжения пульсирует совсем уж никуда не годная мысль. А могли бы и не Таддера. И не Уайтни. А могли бы... и вот тут эту мысль точно нужно останавливать на полпути, потому что если дать ей двигаться дальше, сорвешься в истерику. Совсем. Вконец. Может быть, эти... хирурги чертовы того и добиваются?

Может, его затем и использовали, затем и позвали. Могли ведь сами справиться без него и его контактов, может быть, чуть больше времени бы ушло, но и все.

Сэр Николас Трогмортон смотрит на Дика и, кажется, что-то по его лицу читает. Ох, как плохо...

- Вы здесь как свидетель, господин Уайтни. Как незаинтересованный свидетель.

Незаинтересованный, это правда. Свое взыскание уже получил и теперь неуязвим. И Марио неуязвим - он на юге, с армией, до него добраться, наверное, можно, но сил, денег и времени на это придется убить много. Так что давить на Дика любителям хирургии теперь нечем.

Незаинтересованный свидетель ответит на любые вопросы. С чего все началось - и чем продолжается. В любых подробностях. Уайтни всегда говорили, что у него хороший слог, да и язык удачно подвешен. Так что описание выйдет красочное. Беда в том, что господа хирурги будут в любом описании выглядеть довольно странно, если не сказать неприглядно. А вот если они решат в чем-то убедить Дика тем же образом, то это будет очень серьезной ошибкой.

И они это наверняка понимают. Убить его они могут, даже сейчас. Хотя это тоже опасно. А вот сделать с ним что-то... не та у Уайтни семья. Проще самому зарезаться тут же, при одной мысли. Это еще одна причина, по которой таким как Дик проще сделать карьеру. Их трудно запугивать, а, значит, и веры им больше.

Странные люди. Оба. Сначала вытащили Уайтни из той истории, после которых и семья умывает руки, открестившись от дурака. Все прикрыли, надежно, не придерешься. Сделали то, что он сам должен был сделать. И при этом так оттоптались по Дику, что никакой благодарности он испытывать не мог, хоть ты тресни. Должен был бы благодарить - помогли, дали шанс отличиться; но толедскому капитану из свиты Корво Дик был признателен куда больше. Тот не издевался. Обрычал с ног до головы, но спас обоих. И, наверное, не вмешайся он - ни Трогмортон, ни тем более Маллин не были бы такими добрыми заступниками. Им просто другого выхода не оставили. Как этот ромейский посол вступается за своих - и где у него заканчиваются эти свои, - Уайтни помнил еще по другим делам.

Помнил, правда, и другое - кошачий желтый взгляд герцога, когда он брал письмо Трогмортона. Так глядят на не слишком аппетитную тощую мышь. В тот момент Дик очень хорошо понял: случись по его вине что-нибудь с Марио - никакие соображения политики ромея не остановят. Отгрызет голову, не брезгуя тощей мышью...

Теперь вот это. Таддер - скотина, предатель, виноват по уши. Ему бы обе руки отрубить. И все прочее, что из туловища выступает. Голову - последней. Потому что хотел затеять одну войну, затеял другую, погибших будет много - и Таддера не жалко совершенно. Но не так же, Господи, не так? Это даже не возмездие. Это... невесть что. Невозможно представить себе Корво, участвующего в подобной затее.

- Как он там? - спрашивает Маллин. До того сидел себе в углу, пальцами шевелил, а тут вдруг вскинулся.

Сэр Николас встает, касается шеи Таддера, считает...

- Вполне. Очень крепкий человек. Вы зря беспокоитесь, это он не дышать, это он хрипеть перестал. Впрочем, кляп все равно уже можно вынуть.

И начинает развязывать, бережно и осторожно, будто до того ничего не было. Таддер со свистом втягивает воздух ртом, потом кашляет. И открывает глаза.

- Сесть хотите? - спрашивает Трогмортон. - Или сейчас лучше не вставать?

Дик убирает ладони за спину, прижимается к стене. Вдавливает кисти в камень, до боли, так, чтобы в глазах помутилось, чтобы только эту муть и чувствовать. Ничего не видеть, а, главное - ничего не слышать. Только бронзовые бляхи на поясе, вминающиеся в кость, до цветных пятен перед глазами, до хруста... до сих пор происходящее было тошнотворным своей непонятностью. Теперь это уже просто нестерпимо. Вот это вот участие заботливого врача, беседующего с пациентом. Не интерес палача, которому нужно работать. Интерес - да, того самого завсегдатая "Соколенка", кажется. Дурная тошнотворная комедия. С хорошими, черт их побери, очень талантливыми актерами.

Таддер с усилием поднимает голову, смотрит на опухший кусок плоти, которым теперь кончается его левая рука. Вид у обрубка какой-то... непристойный. Капитан, конечно, помнит, что с ним делали. Но глазам, кажется, не верит.

- Ты, - хрипит он, - ты, свинья черномазая вонючая, ты ж сдохнешь так, что...

Трогмортон внимательно слушает. Может быть, ему интересно. А может быть и это - часть процедуры. Зеркала вот только в подвале нет, как это они недосмотрели?

Потом у Таддера кончается воздух, а Трогмортон достает нож и начинает резать ремни. Тоже очень осторожно. Потом они с Маллином вдвоем пересаживают капитана в кресло. Большое, простое, деревянное, очень тяжелое, но, наверное, удобное. Позаботились.

- Я не люблю допросы с пристрастием, - говорит Трогмортон. - Долго, муторно - и никогда не знаешь, на что из сказанного можно положиться. А если допрашиваемый не верит, что с ним пойдут до конца, или надеется на помощь, тут просто пиши пропало. Вы, господин Таддер, теперь знаете, как обстоят дела и как далеко мы готовы зайти. Вернее, как далеко мы уже зашли, потому что как прикажете вас отпускать в этом виде? Так что подумайте, выпейте вина - и начинайте говорить.

- А какой мне резон? - спрашивает Таддер. - Именно что не отпустите.

- В худшем для вас случае дело кончится быстро и, за исключением уже произошедшего, безболезненно, - любезно поясняет Трогмортон. - В лучшем, если вам действительно есть, что сказать, я вправе дать вам статус коронного свидетеля.

- Идите вы... - говорит Таддер. Говорить ему трудно, в голосе - та сухая хрипота, которая бывает после сильной боли или при лихорадке, но он говорит долго. Куда идти, что делать, посредством чего...

Неправильно, думает Уайтни. Для него худший случай - не худший. Особенно учитывая обещание быстрого окончания. Худший - то, что сделают с ним его покровители, если он их выдаст. Таддер отчего-то уверен, что на его хозяев управы не найдется. Он гораздо сильнее боится будущего, чем настоящего - и по-своему прав, предательства ему не простят. И рукой не ограничатся, а уж тем более ударом кинжала. Убивать будут долго, чтоб остальным неповадно было.

- Я не последую вашим рекомендациям, - говорит со своего места Маллин. - А чтобы вы поняли ситуацию лучше, я добавлю кое-что от себя. Как только стало известно об исчезновении Марии, я написал не только своему начальству, но и кое-кому в вашем ведомстве. И получил очень злое письмо от господина третьего лорда-адмирала. Смысл письма сводится к следующему - мол, если уж взялись провоцировать конфликт, то стоит предупреждать заранее, чтобы подготовиться было можно. А теперь адмиралтейство сбивается с ног, пытаясь обеспечить все для войны на двух направлениях - ведь Толедо в стороне не останется...

Ага, думает Уайтни. Таддер был искренне уверен, что за его спиной стоит все адмиралтейство и, по меньшей мере, половина Тайного Совета. После того, как Аурелии объявили войну, уверился в этом окончательно и навсегда. Разумеется, он был намерен запираться: Маллин и Трогмортон устроили что-то от себя, мятеж, личную инициативу, пытаются выхлебать море... нужно прикусить язык и ждать, пока вытащат. Храни верность своим, и получишь награду, а вздумаешь сдать хозяев - сотрут в порошок.

На самом деле все куда хуже. Та часть, на руку которой играл Таддер, скоро начнет расставаться кто с постами, кто с головами. Чем больше будет потерь, тем больше слетит голов. В любом случае эта фракция может выиграть только чудом, если Аурелия отдаст Нормандию. А она ее не отдаст. Чуда не случится. И за провокацию, за потери и вредные игры кое-кто из адмиралтейства заплатит сполна, и спасать верного Таддера не будет просто потому, что не сможет.

Если он заговорит сейчас, если ему есть, что сказать, все может закончиться раньше, с меньшими потерями - для всех, кроме заговорщиков. Но это - обычное дело. Когда играешь "от себя", нельзя промахиваться. Спросят и за проигрыш, и за саму игру.

- Врешь, - говорит Таддер. Оскорбительное, нестерпимое "ты". Здесь, в Аурелии, так обращаются к низшим. Дома - почти ни к кому. Но Таддеру можно. Сейчас можно. У его положения есть свои преимущества.

- Почерк узнаете? - Маллин достает из кармана на поясе маленький, толстый белый квадратик, осторожно разворачивает, раз, еще раз и еще раз. Протягивает капитану.

Неожиданно тяжело смотреть, как человек, привыкший действовать двумя руками, пытается схватить лист. Дик видел калек, привык, не удивлялся, не жалел. Он знает, в чем виновен Таддер. Ему не жаль Таддера, но невольное неловкое движение культи и какое-то слепое изумление тому, что не получается - как, почему? - заставляют вздрогнуть и вновь вжаться в стенку. А тот берет правой, неумело, нет привычки, подносит к глазам. Читает очень медленно, шевелит губами. Лицо давно уже серое, а теперь оно выцветает до призрачного перламутра.

- Черт... - кажется, это не им, это про себя.

- Да уж, - кивает Маллин. - Особенно меня восхитила идея, что мы готовили этот инцидент дружной веселой компанией и по своей инициативе.

Дика никто не спрашивает, ему, независимому свидетелю, наверное, положено молчать. Но ему хочется, чтобы все это быстрее кончилось. Просто хочется наверх, наружу, глотнуть свежего воздуха. Если у Маллина, чертовой твари, было это письмо, то зачем все остальное?! Проще простого же - показать, объяснить, что ждет Таддера, если он не начнет говорить и не схватится за предложенный Трогмортоном статус коронного свидетеля. Выдача. Со всем, что к этому прилагается. Выбор простой и ясный - или заговоришь здесь, или заговоришь там. Поймет даже Таддер.

- Я бы предложил, - говорит он, - если господин Таддер будет упорствовать в молчании, наоборот, отправить его в Лондинум. Со всем его молчанием. Недели через три ему там будут очень рады. Такой свидетель...

- Господин Уайтни, - не поворачивая головы отзывается Трогмортон, - вы забываете, что мы в этом мире не одни. И что некоторым лицам, я не буду их характеризовать, может захотеться, чтобы данный инцидент продлился подольше. Чтобы их политические противники погубили себя полностью и наверняка.

В первый миг Дик сбивается. То ли сэр Николас не понял, то ли его не устраивает начатая Уайтни игра. Если так - то совсем плохо. Они могли обойтись без этого паскудства с ампутацией, могли. И решили развлечься? Но... Дику рот кляпом пока еще не заткнули.

- Ну, - пожимает он плечами, - зато господин Таддер будет очень жалеть о том, что не захотел беседовать с вами. Эти самые лица будут доставать из него сведения медленно, вдумчиво и без вашей доброты. И я считаю, что вообще стоило поступить именно так. А то теперь некоторые лица обидятся, в том числе и на меня...

Обсуждаемые, но не называемые вслух лица - это, скорее всего, его прямая родня. По той или по другой линии. Господин госсекретарь уже давно точит зубы и на адмиралтейские службы, и на само адмиралтейство. И такой казус он, конечно же, использует, как только может. И слова о доброте не ирония. Не потому что эти двое - добры. А потому что закон, запрещающий применение пыток, оговаривает только одно исключение: дела о государственной измене. Зато, если участие в таковой доказано, то ограничений нет. Никаких. Таддер после установления истины может прожить и год, и два...

Разговор ведется не потому, что Уайтни хочется, чтобы война на побережье продолжалась дольше, и не потому, что ему на это наплевать. Не наплевать, даже невзирая на то, что тут он расходится во мнении со всей родней. Прав Трогмонтон, который хочет прекратить все как можно быстрее. Так лучше для всех. Так лучше для Альбы. Гнилые зубы в адмиралтействе можно повыдернуть и потом, а если удастся заставить Таддера говорить, это будет не слишком сложно. Вот для того сказано. Чтобы до этой скотины быстрее дошло. Он слушает внимательно, понимает все, что не проговаривается вслух. Может быть, и игру Дика понимает. Но тогда и понимает, что Уайтни не врет.

- Я только выполнял распоряжения, - говорит Таддер.

Подействовало. Если оправдывается, значит, будет говорить.

- Какие, - устало спрашивает Трогмортон. - Чьи? Давайте сначала и подробно. И хотите еще вина?


Интересно, думал Кит, как будет закон непредвиденных появлений герцога Беневентского работать в отсутствие герцога Беневентского? Перенесет ли он герцога сюда из Эг Морта по воздуху, сотворит ли точную копию - будто одного случая Его Светлости миру недостаточно - или просто привлечет кого-то на замену? Пока что единственное пришествие было нематериальным - в процессе составления протокола к импровизированному секретарю в очередной раз явился Хан-Небо и принялся умирать прямо посреди показаний. А записать процесс не было никакой возможности - Кит сомневался, что Тайный Совет оценит плавающую рифму и совпадающий с неровным дыханием ритм - они там все консерваторы и зануды.

Другое несколько непредвиденное явление торчало в углу и титаническим усилием воли удерживалось от того, чтобы не грызть ногти. Поначалу страдающему влюбленному, навеки разлученному и так далее, еще было интересно, и слушал он крайне внимательно, потом стал слушать в пол-уха. С-свидетель, подумал Кит. Ладно, что не запомнит, то прочитает в протоколе. Непредвиденность же явления состояла в том, что Уайтни держался много лучше, чем от него ожидали. И углы не облевал, и на рожон не лез, и в обморок падать не собирался, хотя временами и откровенно зеленел. Что интересно - не от излишней чувствительности, она, как оказалось, ограничивалась только некоторыми сферами. От злости. И от той же злости взялся помогать, и встрял вполне дельным образом.

В последнее время молодежь взялась удивлять Кита, будто сговорились. В то, что у коннетабля Аурелии сын будет полным смазливым... пудингом, он никогда не верил. Но что это окажется молодой человек, из которого только что молнии не били - то самое ясное небо, с которого гром грохочет... Вот этого видно не было, пока он не двинул коня на толпу. В руке шпага, в каждом движении - желание перебить обнаглевших горожан. Что-то он там такое говорил, жаль, через ставни, которыми прикрыли окна, слышно не было. Орлеанцы прониклись.

- Да, я сообщил герцогу Ангулемскому о содержании проекта договора. В тот же день. Меня предупреждали о том, что подобное соглашение состоится и о том, что я должен немедленно поставить его в известность, - Кит кивает. Разумеется. Ему сказали, он и сделал. Где услышал, оттуда и понес нерадостную весть. Очень исполнительный человек...

А герцог, естественно, сделал выводы - и принялся объяснять Его Величеству, что договор не стоит того пергамента, на котором написан. И, наверное, если бы Его Величество был сколько-нибудь склонен слушать, ему бы предъявили Таддера - живого и целого, для подобающего потрошения. Но Его Величество в то время у кузена воды в пустыне не взял бы. Вот Таддер и уцелел в тот раз, не выбрасывать же ценный источник попусту.

- Что еще из услышанного в посольстве и не предназначенного для чужих ушей вы сообщили герцогу Ангулемскому? - флегматично спрашивает Никки. Свидетель оживляется, мрачно смотрит на Таддера. Есть у молодого человека определенные понятия о сотрудничестве между службами...

- О смерти регентши, об отбытии из Орлеана в Лондинум под видом секретаря Томаса Дженкинса искомого им сэра Кристофера Маллина, - монотонно перечисляет Таддер. - О...

- Что же вы не доложили, что искомый сэр на самом деле не отбыл? - Трогмортон не особо удивлен, разве что непоследовательностью, а молодой человек с честными понятиями выпячивает нижнюю губу и смотрит на допрашиваемого как на особо крупную мокрицу в салате.

- А зачем? - удивляется Таддер. - Что бы мне это тогда дало? Если б я знал... то, конечно, сказал бы. А так пользы никакой, а кого еще сюда пришлют, неизвестно.

- Если бы вы знали о чем именно?

- Об этом, - поднимает руку Таддер.

Трогмортон слегка улыбается. Герцог Ангулемский вовсе не желал свидеться с искомым сэром, он куда больше хотел, чтобы искомый сэр убрался из Орлеана и Аурелии как можно дальше - к чертям, к антиподам, на южную оконечность Африки... куда угодно. Таддер не угадал дважды.

- О чем вы еще сообщали герцогу Ангулемскому и как долго?

- Год и десять месяцев, - без запинки отвечает допрашиваемый. Посчитал, что ли, на досуге? - О том, что мне приказывали сообщать.

- Самое существенное?

- Смерть Марии Валуа-Ангулем, наши планы относительно Каледонии и Арморики, наши представления о том, какими силами располагает Аурелия, количество высланных к нему курьеров и их судьба.

Независимый свидетель не говорит вслух "это восхитительно!", но слова явственно звучат у него в голове. Очень громко. Произносит же он другое:

- По чьему именно приказу вы передавали сведения о планах и представлениях?! - Спокойнее надо, юноша, спокойнее... но вопрос снова дельный.

- По приказу моего руководства. Я исполнил первое распоряжение, но потребовал подтверждений. Меня вызвали обратно, я говорил с... сэром Энтони. Свидетелей у меня нет, бумаг тоже.

С сэром Энтони Бэконом. Начальником соответствующей службы адмиралтейства. Веселее некуда.

Впору подумать, что их всех приобрел герцог Ангулемский собственной персоной. Нет, к сожалению, эти дураки - не наемные, наши собственные, ретивые и считающие себя очень умными. И с лучшими намерениями. А господин тогда еще маршал Аурелии просто был достаточно умен, чтобы понять и направление, и смысл обмана.

А я-то ломаю голову, отчего в последний год в Нормандии и Арморике потихоньку укрепляют побережье. Без шума, без парадных спусков кораблей на воду, аккуратно так - там роту в крепость добавили, тут галера пришла из Толедо, да так и осталась. Вот почему. И кому, спрашивается, служит сэр Энтони?..

Но Бэкон-то ладно. Он дурак, он спустил лавину и он за это ответит - не перед Ее Величеством, так перед первым попавшимся своим соперником. Уж как-нибудь я это устрою. Но у Бэкона есть некоторые оправдания - он сидит сиднем через пролив в своей канцелярии и знает только то, что ему докладывают. А вот Таддер со своим "объектом" общался регулярно. И кое-какие последствия наблюдал. И он идиот, но не бездарь. Вот что он думал?

- Вы докладывали наверх, как герцог использует предоставляемые вашим начальством данные? - спрашивает Кит.

Недоумение. Глухое, испуганное недоумение, грозящее обернуться паникой. Не понимает. Даже не догадывается, о чем речь, чего хотят, чем чревато отсутствие ответа. Уже попал в колею, будет говорить, пока не расскажет все. Хорошо. Но - восхитительно же, и вправду.

- Вы не получали сведений с побережья?

- Это не входило в мои обязанности.

А самому интересоваться и не нужно. Не велено - не будем. Агент спит, служба идет. Удивительное все-таки, невозможное, невероятное бревно. Дуб мореный.

- То есть, - это не столько для Таддера, это уже для Уайтни, чтобы было сказано вслух, - вы не знали и не хотели знать, что все это время там проводились земляные работы? Что армориканскую систему сигнальных огней распространили на всю Нормандию? Что там теперь от маяка до маяка восемь-десять миль - как у нас? Что в последний год возобновлены обязательные стрелковые состязания для всех взрослых лично свободных мужчин? Опять же, как у нас... В Нормандии. В Арморике об этом сроду не забывали. Что гарнизоны усилены - в последние несколько месяцев?

- Нет... - говорит Таддер, и присовокупляет к ответу унылую и длинную брань, смыслом которой является то, что некто - может быть, покровитель, может быть, герцог Ангулемский, вступил с Таддером в противоестественную связь, имея целью совершение мошенничества, удовлетворением от коей связи жертва мошенничества глубоко потрясена.

Сообразил. Теперь - сообразил, когда носом ткнули. Что сам натворил, что в адмиралтействе натворили, и что в совокупности с задуманной провокацией уже вышло и еще выйдет на всем побережье.

- А хоть что-нибудь вы тогда поняли? - поморщился Трогмортон.

- Понял. - Таддер опять прикладывается к кружке. Вроде ожил, и глаза блестят. Жар у него начинается. Не страшно. Договорить мы договорим, а там посмотрим. - Понял, что не действует. И пять раз докладывал. А мне сказали - продолжайте. И я продолжил.

- А как должно было действовать?

- Не валяйте дурака. Я королеве побег не устраивал. И рот за нее не открывал. Оно все без меня случилось, и без меня случилось бы.

- Да нет же, - терпеливо качает головой Никки. - Каких именно действий герцога ждали в адмиралтействе? На что вы должны были его... сподвигнуть?

- Да как раз на то, что произошло. Ну или на что-то похожее. Марию Валуа ведь в Каледонии почти терпели - ну, по их мерке - у нее силы не было стать королевой всерьез. А наша партия там, она же на словах только наша, а обернись дело всерьез к нашей победе, половина перебежит, если не все, потому что под нами им воли не дадут. А вот господин герцог - это другая история. Если его в первую пару лет не своротить, его уже не своротить никогда. И это повод для войны.

- Уж своротили - так своротили, - усмехается Уайтни. - И Каледонию взяли. Без боя. - Саркастичный наш, думает Кит, за столько времени не понял, что на допросе не нужно вступать в диспуты, да и чувства лучше придержать.

- Я им говорил, - дергает плечом Таддер. - С прошлого ноября.

- И что вам отвечали? - продолжает Трогмортон.

- Что капля камень точит. И что внутренняя свара в Аурелии нам тоже сгодится.

Кит выводит последние слова, поворачивается вместе со стулом, смотрит на Таддера. Его, кажется, не устраивала только собственная бесполезность. Больше ничего. Не получается - доложил, велели продолжать - продолжил. Вот даже уже не намекнули, прямо объяснили, что именно сгодится. И куда едет эта телега. Все равно продолжил. Зачем думать-то? Как каторжник на галере: могу грести... могу не грести.

- Сохранились ли у вас какие-либо свидетельства, которыми вы можете подтвердить, что действовали по распоряжению?

- Да... и нет. У меня сохранилось около пятнадцати письменных приказов, но только в одном, в первом, о существе дела говорится прямо. Еще в трех можно понять, о чем речь, если знать. От всех остальных можно отпереться.

Молодой человек улыбается - этак многообещающе. Ну вот, думает Кит, так хорошо держался, считал нас за последних выродков и извращенцев - а разозлился, выслушав показания, и теперь с явным удовольствием думает о том, что отпереться Бэкону будет трудно: спрашивать станут умеючи, а умеючи - это долго. Только радоваться этому - не стоит. И с этим нужно что-то делать. У трепетного Уайтни было три пути - начать биться головой во все стены и просить выпустить его, вылететь домой и никогда больше в государственные дела не соваться по собственной воле; отделить мух от пудинга и начать заниматься делом - и испортиться вконец. Его обидели недавно, по-настоящему, всерьез обидели. Ему плохо до сих пор. Выглядит уже не так паршиво, как месяц назад - но видно же. И вот в таком состоянии, когда словно толченым стеклом накормили, и все никак не сдохнешь, некоторые начинают радоваться чужому несчастью. Мне плохо - пусть и вам всем будет не лучше. Хоть кому-то. Если от меня зависит...

- Ну что ж, - говорит Трогмортон, - это уже не слово против слова. Это уже совсем неплохо.

Другой на месте Таддера мог бы бумаги и придумать. Использовать эту ложь как шанс выбраться из подвала, а там... но этот уже все понял. И, кажется, жаждет мести. Причем, думает не о них с сэром Николасом - а о тех, кто поманил его карьерой и морочил его, утверждая, что он выполняет настоящие, официальные распоряжения.

Мститель... свою голову нужно иметь. Были бы они настоящие и официальные, но такие же глупые и вредные - так выполнял бы, и сейчас стоял бы до упора. Приказали - надо делать. И что он в армию служить не пошел?..

- Я передам все, что у меня есть, - обещает Таддер. - С пояснениями.

- Спасибо, - спокойно кивает Трогмортон. Вот он, как раз, в армии служил. Хотя ему такого приказа никто бы и не отдал. Ни официально, ни неофициально.

- Скажите-ка, господин Таддер, вам не приходило в голову задуматься о том, чем вы занимаетесь? - как бы по делу интересуется Кит.

- Я был уверен, что...

- Спасибо. - И вправду же был. - А вы предполагали возможность подобной неудачи?

- Нет, но... - Но письма все-таки хранил. На всякий случай.

- Скажите-ка, а вы были бы откровенны, не начни мы так, как начали?

- Нет... - сидя по уши в той же колее "правдивый ответ на любой вопрос", отвечает Таддер, и только потом осекается, что-то негромко шипит. Наверное, очередное "сволочь". Ну да, сволочь... а ответ предназначен для господина Уайтни. Для развенчания иллюзий.

Только нужно будет потом объяснить мальчику, что высоко начинать имеет смысл лишь когда есть настоящий шанс на этом и закончить. Это как мятеж. Сначала раздавить - сразу, окончательно - потом разобраться и удовлетворить все разумные требования. Тогда все успокоится и, скорее всего, на власти даже не будут держать зла.

Сэр Николас поворачивается, смотри на... наверное, партнера. Так надежнее. Он бы Таддера убил. Спросил, где бумаги, получил ответ и убил.

Нельзя, это лишнее. Наш капитан во всей своей красе должен отправиться в столицу. Свидетелем, разумеется, а свидетель из него выйдет хороший, злой и даже немного мстительный. Зато молчать больше не будет. Потому что то, что вскрылось, требует живого свидетеля. Практически вопиет об этом к небесам. И убивать этого свидетеля - непозволительная роскошь.

И затевать расследование на все адмиралтейство - непозволительная роскошь. Особенно во время войны. Нет уж. Пусть облизываются все стороны. И господин госсекретарь, и те, кто хотел бы замести под ковер все. У нас есть документы, есть конкретные имена и есть человек. Это Хан-Небо мог выбивать города и народы за сугубое непокорство. А мы так без страны останемся. Хотя... с каким бы удовольствием я напустил его на сэра Энтони Бэкона. И не в пьесе, а наяву.

- Ну что ж, господин коронный свидетель, - говорит сэр Кристофер Маллин... - будем считать, что мы договорились.

- А что мне прикажете, - Таддер кривит губы, облегчения ни по лицу, ни по позе не прочтешь. - свидетельствовать вот об этом?

Рукой ему шевелить больно, но для него дело явно стоит того.

- Правду, - поднимает брови Трогмортон. - Правду. В этом случае ваши слова не разойдутся с показаниями второго свидетеля.

Второй свидетель смотрит на всех, как на нечто доселе невиданное. Что он себе вообразил? Что его будут заставлять врать, скрывать отдельные эпизоды допроса и так далее? Мыслить стратегически молодой человек пока еще не умеет. Впрочем, и специально для него добытое признание Таддера тоже произвело на Дика, выражаясь языком протокола, который еще нужно перечитать, значительное воздействие...

Уже наверху, закончив с допросом, протоколом, обустройством свидетеля - который вполне согласился с тем, что в сухом, теплом, надежно прикрытом подвале, не этом, соседнем, ему пока что будет уютнее, чем в городе, - Кит припер молодого человека к стенке.

- Скажите-ка, господин Уайтни, а что вы поначалу думали о наших мотивах?

- Что вы мало отличаетесь от клиентов "Соколенка". От тех, кто был готов платить дополнительно. - Подумал, сам себе кивнул и добавил: - И что вы хотели преподать мне урок.

Замечательно честный молодой человек, вот только зачем своей честностью размахивать как франконской "утренней звездой"? Подумал глупость... точнее, долго и упорно думал глупость, вот что ему покоя не давало. Потом высказал. С вызовом, как будто его глупость может кого-то задеть. Это, юноша, могло бы задеть вашего отца, и должно беспокоить вас самого.

- Урок вы получили. Другой вопрос, как вы его усвоили. Ну и что вы думаете сейчас?

- Что вы учитывали характер Таддера. "Не поверю, пока не увижу, и даже тогда не поверю, если очень не захочу." Вам нужно было заставить его поверить - быстро и не причиняя ему лишнего вреда.

- Неплохо. Как вы думаете, что бы его ждало в Лондинуме, рассчитывай он на помощь и защиту?

- Слишком долгая жизнь. - А лихо мальчик умеет формулировать, такое и прибрать не стыдно.

- Хирургия, Ричард, учит как спасти большее, пожертвовав меньшим. Мой вам совет - займитесь на досуге, очень полезная в нашем деле наука.

Уайтни кивнул... нет, не кивнул, опустил голову. Потом поднял.

- Хирург может любить свою работу. Даже если иногда ошибается, не так ли, сэр Кристофер?

Да уж, сейчас ошибиться было бы совсем некстати. Ибо полушутливая беседа вдруг оборачивается операцией по живому Уайтни, а я все-таки устал...

- А что для вас главное в этой работе?

- Если бы мне мои отдали такой приказ... я бы, наверное, задумался слишком поздно.

- А теперь?

- А теперь я узнаю этот случай. - А есть еще сотни других.

- Ричард, мы все ошибаемся. Не думаем, слишком много думаем, не о том... Доверяем тем, кому не стоило, или наоборот. Вы не можете стать ни всеведущим, ни безупречным. Не здесь уж точно. Поверить в свою безупречность - очень некрасивый способ самоубийства. Стремиться именно к ней - то же самое...

- Но это значит, рано или поздно...

- Конечно. А рано или поздно - зависит от вас. Хотя можно успеть выйти в отставку, пока не стало поздно.

- Скажите пожалуйста, если можно, - спросил, подумав, независимый свидетель, - а почему вы все время рукой шевелили? Вот так?

- У меня строфа никак не получалась.

- А теперь получилась? - И никаких "что?" и прочего изумления. Тоже неплохо.

- Да. Вот он лежит, а впереди горит город, а рядом стоит старший сын его старшего сына... лучший из всего выводка, и хан говорит с ним, умирает и все говорит...

Мы расплавили в тигле восток и юг,

планеты идут чередой,

нам служит время, и ты, мой внук,

увидишь, как гнется солнечный круг,

над большой, последней водой...

А зрители уже знают, что между отцом и дедом мальчик выбрал отца. И не пойдет на запад, не станет покорять мир. Будет правителем, а не героем. И от великого хана останется то, что он ценил меньше всего.

Уайтни щурится, смотрит вдаль - как через море, - надолго замирает, потом это его несчастное дважды краденое движение головы... видимо, приросло навсегда. Что ж, в некотором роде явление состоялось. Хоть и в виде призрака. Лицо у юноши задумчивое. Можно спорить, что вместо кирпичной стены дома напротив он видит закат. Хотя закат ровно у него за спиной.

- Спасибо, - говорит слушатель.

- Не за что, - отвечает автор, актер и постановщик в одном лице.


3.


- Любезнейший конь, вы беспричинно саботируете важную часть нашей кампании, - сказали откуда-то сверху.

- Игг-гиот, - явственно ответили снизу.

- И нарушаете субординацию.

- Игг-гаа! - еще более четко высказался конь, совершенно безосновательно именуемый любезным.

- Уж не считаете ли вы, любезнейший конь, что имеете на это право?

- Иг-гга! - подтвердил жеребец.

- Возможно, мне стоит ввести вас в состав штаба?

- Закройте уши, юный синьор, - Мартен Делабарта усмехнулся. - Этот ответ точно нарушит всякую субординацию...

Следующий всплеск ржания был долгим и странно ритмичным. Кажется фриз не хотел в состав штаба. Зато очень хотел добраться до предложившего. И вряд ли с чем-то хорошим.

- Господин полковник, я, увы, ничего не понял, - солнечно сказал Марио Орсини. - Наверное, арелатский акцент мешает. Вас не затруднит перевести?

- Следует ли мне впредь, - поинтересовались с небес, - называть вас Инцитатом?

- Его зовут Шерл, Ваша Светлость, - повысил голос Делабарта. - Эй ты! - окликнул полковник фриза, с большим интересом разглядывающего крышу конюшни. - Оставь Его Светлость в покое, а не то он тебя повысит, а меня уволит.

- Я, - сияя улыбкой, ответил господин генерал, - знаю, но полагаю, что это имя не вполне описывает суть достопочтенного коня.

Генерал, герцог, командующий Южной армии, папский легат и прочая, сидел, поджав под себя ноги, на краю крыши конюшни и был счастлив, будто не только попытался оседлать Шерла, но и заодно нашел на крыше пяток птичьих гнезд. Фриз ходил у самой стены, пробовал ее копытом на прочность, поднимал голову и примеривался - не удастся ли дотянуться и стащить генерала вниз. Не удавалось.

К счастью для репутации генерала и здоровья всех остальных больше во дворе никого не было. Когда генерал Корво решил прокатиться на чужом жеребце, а жеребец решительно отказался, оба конюха, уже наученные горьким опытом, удрали прочь, закрыв ворота на засов, а вездесущий белобрысый Марио отправился звать Мартена. Правильно сделал. Терпения у фриза не меньше, чем у генерала.

- А может, все же договоримся? - поинтересовался ромей у фриза. - Ну хотя бы на счет штаба, тем более, что на штабе я уже езжу.

- Ваша Светлость, - Мартен прервал поток лошадиных прилагательных, - и вы тоже оставьте моего коня в покое. У него уже есть один хозяин, и хорошо, если не два. Трех он не переживет, и вы тоже.

- Мои извинения, Мартен. Я хотел проверить, получится ли... Похоже, что нет.

Полковник не стал говорить, что он думает о таких опытах, а просто - и очень бесцеремонно - прихватил уздечку и поволок фриза в конюшню, надеясь, что Его Светлость сегодня уже достаточно развлекся и у него хватит ума покинуть крышу бесшумно... и так же быстро, как он, по всей видимости, на нее забирался.

- Стареешь, - сказал он коню. - Упустил.

Шерл коротким совершенно не лошадиным ворчанием объяснил, что он как-то и не пытался лишить армию командующего. Вот проучить, чтоб неповадно было на чужих коней без спросу посягать, а уж с определенными целями - и со спросом, - это да. Совершенно необходимо. Без этого никак. А так-то - да пусть пока ходит... шагах в двадцати, не ближе. Делабарта, пока никого рядом не было, прижался щекой к теплой черной морде, похлопал Шерла ладонью по шее.

- Нарушитель... субординации. И этот шалопай нами командует, а?

Шерл согласился. Совершенное дитя. Но бегает быстро, и прыгает хорошо. И не боится, что обидно. Да ну его, лишь бы руками не лез.

Генерала Делабарта нашел в десяти шагах от конюшни, у колодца.

- А если бы он вас убил?

- Господин полковник, - улыбается ромский шалопай, - я очень рад, что вы сдружились с Мигелем. Но не до такой же степени?

- Я, Ваша Светлость, вообще-то думал о лошади, - объясняет Делабарта.

- Признаю свою неправоту, - улыбка исчезает. - Следующий раз я дам подробные письменные распоряжения на случай такой неприятности. Не думаю, что их нарушат.

- И зачем вам Шерл? - С фризом разговаривать едва ли не проще, но объясняет он не всегда внятно. Но разговаривает же... хотя этим Мартен ни с кем не делился.

- Я хотел несколько... как говорит господин коннетабль, противника деморализовать. - А господин коннетабль, видимо, утащил слово у альбийцев. Длинное, извилистое и колючее. Как гусеница. - Пленные рассказывают о мстительном неупокоенном духе...

- Ваш вороной недостаточно черен?

- Он не тех статей... - вздыхает генерал. - Слепой не ошибется. Так что теперь у противника начали поговаривать, что это вовсе не дух, а какая-то местная нечисть, которая просто так здесь водится, и от которой никакого особого вреда. Представьте, от меня никакого вреда.

- Господин генерал, - Мартен тоже вздыхает, чтоб не браниться. Что ж им всем арелатец покоя не дает, мало ему, что ли, уже досталось... - Имейте совесть. Забудьте про эту затею. Не дело. Просто грешно. Я же вам рассказывал.

- Да придется, видимо, - разводит руками Корво. - Все против меня.

Ребенок. Игрушку у него отобрали. И не человеческий ребенок, а вот какой-то нечисти болотной. Но вреда от него и вправду нет. Никому, кроме противника.

Второй ребенок, почти человеческий, крутился поблизости. Тоже не одобрял, правда, думал о генерале, а не о коне. Для члена семьи Орсини это не то что позволительно, это прямо-таки подвиг. Перепугался, особенно, поначалу - а теперь улыбка до ушей. Потому и почти человеческое дитя, что у него будто голова отдельно, сердце отдельно. Когда коннетабль забрал тихого каледонца, Марио принялся осаждать Мартена - и все-то ему было интересно. Пушки, порох, петарды, разрывные снаряды, салюты, сигнальные огни... в один прекрасный момент, когда разговор вдруг свернул на трагикомическую историю "женитьбы", мальчишка честно, прямо, нисколько не рисуясь, выдал: "Сердце совершенно разбито... но какая была сцена!". И расхохотался. Искренне.

Вот и теперь: испугался за герцога своего до полусмерти... но какая была сцена.

И вообще они тут все какие-то... не люди. А оно и легче так. На людей, если честно, смотреть неохота. Совсем неохота. Их даже убивать не хочется, тем более, что уже. От всего разумного, пригодного для жилья мира - чудовища, чучела и лошади. Ну и ладно.

- Господин полковник, все ли кулеврины удалось починить? - спрашивает генерал.

- Нет, - морщится Делабарта. - Две последние безнадежны. Одна венецианская, ее досверливали после покупки - дурацкая манера и плохо кончается. А во второй просто раковина.

- Только две? Не страшно. Благодарю вас. И вот еще что. Сегодня после заката я отправлюсь к устью, разведчики донесли, что видели там подозрительных рыбаков. Возьму с собой полсотни. Проверьте оружие. Если желаете, можете отправиться со мной.

Оставить это ему Делабарта не предлагает. Знает, не пустая прихоть. Корво недостаточно карт, отчетов, бумаг, рассказов. Он может воевать и так - из палатки - и справляться, но для настоящей работы ему нужно видеть, чувствовать, осязать. Тогда он точно угадывает чужое и лучше придумывает свое. Все уже убедились. Даже штаб.

- Да, господин генерал. - Два раза да. Почему бы и нет...

- А я? - Иногда это дитя вполне человеческое...

- А вы к моему возвращению рассортируете все карты, донесения и доклады, - качает головой генерал, и тут же утишает страдание: - У вас это получается вчетверо быстрее, чем у прочих. И в том, что рассортировали вы, я потом могу что-то найти.

Вот, пилюля позолочена и проглочена. Все рассортирует и доброго настроения не потеряет. Хорошо все же, когда вокруг... эти. Спокойно. Надежно. Можно заниматься своим делом.

Его Светлость очень хорошо ладит с младшими, а италийская, толедская и даже аурелианская армейская молодежь уже ходит за ним хвостом. Подражают, напрашиваются, пытаются перещеголять друг друга в храбрости. И пока не выслужатся, не удостоятся внимания - не понимают, что состязаются за право сунуть голову в капкан. Потому что отличившихся будут гонять в хвост и в гриву, спать они будут в седле и обедать во сне. Так, впрочем, и надо, а недовольных пока не нашлось. Да и пилюли всем золотят и расписывают по вкусу - кому похвалу, кому награду. И дело - по умениям и талантам и с запасом на рост. Не взгляд, а аптекарские весы: сразу видит, кто чего стоит, кого куда приставить.

Штаб он тоже уже объездил - и тех, кого оставил коннетабль, и толедцев, и явившихся с полуострова соотечественников... или толедцы ему ближе, Мартен так и не разобрал. Какие-то они все ни то, ни се, особенно де Монкада. Сам себя считает толедцем, а рот откроет - ромей как есть. Все одно - подчиняются, даже слушаются. Делабарта этот фокус никак понять не мог: порой господин генерал такое выдумает, впору его в мешок и в прохладную комнату, чтобы остыл - а не волокут же, исполняют. Может быть, дело в том, что потом оказывается - не безумие, и даже как-то удивительно легко обошлось. Раз решили: провалится затея с треском, тут-то мы этому необстрелянному все и выскажем, другой ждали, третий надеялись - и привыкли: не проваливается.

Допрыгается же господин генерал с этой привычкой, что все получается... хотя отступает он, где надо, легко - вот как сейчас. Нет - так нет, и никакой толедской спеси "как это мне, великому, перечить посмели?!". Не то что некоторые. Адмирала де Сандовала сняли со скалистого островка, где он сидел трое суток без воды и питья с еще четырьмя выбравшимися - сидел и все три дня об одном думал: если Господь явно встал на сторону еретиков, так неужели у него, у адмирала, вера не истинная? По коему поводу и пребывал в полном упадке и раздрае, а через неделю оклемался - и все по-прежнему. На хромой козе не подъедешь. Мы, говорит, дадим достойный отпор презренным еретикам - и каждое слово как по камню высекает. Он-то, конечно, даст, сидючи в штабе и раздавая непрошенные указания... Но Его Светлость и с адмиралом ладит. Сделает лицо зеркалом, вылитый де Сандовал, да и платье у обоих черное - и тоже долотом по скрижалям, только пыль летит...


Тамариск, солерост, луговик. Хоть пиши стихи, хоть суши гербарии, а смотреть нужно, потому что это здешние стены и здешняя брусчатка. Надежней надежного скажет, куда можно ставить ногу, куда нельзя. Камарго. Солончаки, тростниковые болота, илистые болота. Встал не туда, до страшного суда не найдут. И нельзя узнать, запомнить как свои городские кварталы - Рона несет ил каждый день, море дышит в спину, а прошлый шторм половину песчаных банок посмывал, новые в другом месте нарастил - даже местные рыбаки сейчас в дельте с дороги сбиваются, так все перекорежило. Правда и арелатцам не повезло. Ищи теперь безопасные пути через все это месиво.

Здесь воевать никому сроду в голову не приходило. Но если никому не приходило, значит, генералу де Рубо запросто может прийти. Решил же новый коннетабль перетащить войска чуть выше устья, и они сумели пробраться через болота - да и переправились бы, если б не буря. Но даже де Рубо не сунется сюда без разведки - никто не сунется, это уже не авантюра, просто самоубийство, у нас по обе стороны шалопаи, но не безумцы. С севера, где пройти легко, де Рубо ждут, там все укреплено. Можно проломиться силой, конечно - и на этот счет все подготовлено: куда отступать, где держаться, куда уводить, чтобы дать бой. А вот болота - та территория, где можно и поиграть на удачу.

Вот и шныряют по обе стороны устья Большой Роны подозрительные рыбаки. Половина, надо сказать, наша.

С малой силой сюда уже совались. И мы, и они. А большую держать здесь - смысла нет. Даже в сезон штормов тут - и комары, и гнилая лихорадка. Нет. Лагеря - в Святых Мариях Морских, в Эг Морте, в бенедиктинских аббатствах по берегу. Там, где можно дышать, где есть свежая вода, где соль не набивается повсюду. А вот как обнаружился кто... вот тут его ближайшие и встретят, будто всегда тут стояли. Благо, время на то, чтобы подготовить встречу, есть. Им через солончаки и болота, а нам по твердой земле.

Луна над здешними болотами - если смотреть, то только через плечо. Зеленая, покойничья. И все красит в тот же цвет. Песок болотной гнилью отливает, солончаки - словно сыр с плесенью, тростник, уже высохший, желто-хрупкий, тоже вдруг зазеленел, только нехорошо, светлячковым светом. Расстояния в этой зелени всех тонов путаются, то кажется, что до очередного солончака рукой подать, а потом лошадиные шаги устаешь считать, а то думаешь, что кривое мертвое деревце далеко, да еще на холме, дивишься, откуда тут вдруг холмы, и тут за него едва не цепляешься. И туман поверх всего - негустой, светящийся. Нехорошее место, и ночь нехорошая - немудрено, что про нечисть рассказывают. Самая подходящая для нее пора, да и место лучше не придумаешь.

Нечисть рядом едет тихо. И чем ему его лузитанец не нравится, всем хороший конь - быстрый, выносливый, послушный, в бою злой? Силы в нем той нет, что в этой фризской заразе, ну так зато, где этот как по ромской дороге пройдет, Шерл уже под ноги смотрит, чтоб не увязнуть.

В прошлый раз, на растущей луне, эта нечисть взялась спорить, что по самому краю берега, над водой, можно проскакать галопом - и проскакал, разумеется. Хоть там омуты, коряги, ямины... Конь вороной, камзол и плащ у всадника черные, плащ за спиной стелется... ночь ясная была, если на том берегу видели, понятно, откуда рассказы. Потом оказалось - тропочка там вдоль воды, хорошо утоптанная, Камарго-то не пустой, все-таки - быки, лошади. Тут желающих повторить трюк оказалось больше. Тоже, наверное, смотрелось - сначала черный всадник, потом разнопестрая компания с гиканьем - дикая охота, что ли? Деморализация, в общем, как она есть.

Шею свернут себе - и будет с нашей стороны полная потеря морали, в смысле боевого духа, а так пока выходит только полная потеря морали, в смысле совести.

Но этой ночью мы тихо. Этой ночью мы не себя показать, а на людей посмотреть. А лошадьми здесь никого не спугнешь - их тут стада бродят. И нужно еще смотреть внимательно, чтобы клейменых не напугать, не подстрелить и не прихватывать: с местными жителями ссориться нельзя.

Ночь вытворяла со звуками что-то непотребное. К обычным, ночным - птица вскрикнет, лошадь заржет, пастушья собака залает - примешивался тихий дробный стук. Словно за отрядом ехал еще один. Оглядываешься - нет никого, разворачиваешься в седле - опять кажется: сзади. Разбудили настоящую нечисть, подумал Мартен, глядя через плечо на луну. Доигрались. Заманит сейчас в болото, поминай как звали.

Стук, треск лопнувшей бечевы, плеск, придушенная брань. Нет, не нечисть, это хуже: люди. Далеко впереди, на оконечности берега, от которого намыло в устье длинную тонкую косу. В тумане их и не видно, да и слышно не было бы, кабы не вот эти странные фокусы острова. Нас, наверное, тоже не видно, не слышно: размеренный шум чужой работы не прерывается.

Вот вам и рыбаки. Течение тут сильное, просто так мост не наведешь, но, наверное, шторм намыл что-то для нас совсем лишнее, а противнику удобное. А рыбаки дно промеряли. Днем. И мост наплавной арелатцы заранее собирали, частями. Чтобы за ночь успеть. Если переправятся, то здесь они уже на твердой земле - и дороги им открыты. Драться придется всерьез.

- Какая красота, - тихо говорит болотная нечисть рядом. - Вы понимаете? Здесь и на севере, у Бокера переправиться - а дальше как пойдет. Удастся отвлечь наше внимание сюда, будут проламываться на севере. Застрянут там, пойдут отсюда.

- Откуда вы знаете? - спрашивает Мартен. Луна ему нашептала?

- По этой ниточке много не протянуть. И простоять переправа может до следующего шторма. Как основное направление - слишком опасно. А вот для отвлекающего удара, который при удачном стечении обстоятельств можно развить - в самый раз.

Отряд стоит, генерал подзывает к себе обоих юнцов, набившихся в порученцы, потом двоих из своей гвардии. Приказывает шепотом, ничего не слышно, но догадаться можно и так: парами - в лагерь. С вестями... нет, судя по длине распоряжений - не только. Четверка отбывает.

- Отъедем чуть дальше, - приказывает Корво, и уже после того, когда отряд оказывается за очередным болотцем, распоряжается послать разведчиков.

Выдвинуться - не производя никакого шума - и выяснить, что там происходит. Куда дотянули мост, как тянут, сколько человек в охранении на этом берегу. Внимания не привлекать. Лучше потратить немного лишнего времени. Противник от нас, увы, никуда не уйдет.

Разведчики возвращаются, кажется, под утро - нет, прошло едва ли больше часа. Сообщают неутешительное. Мартену все отлично слышно, он стоит рядом с генералом, по левую руку. По правую - толедский кузен де Монкада. Лица у обоих родственничков от луны зеленоватые, светящиеся и довольные: как же, впереди драка. Не одна, так другая.

А посреди русла намыло высоченную банку, песок слежался плотно, отряд стоит, хоть бы что ему, не вязнет. Что на том берегу - не видно, темно и далеко, но если по воде прислушаться - там много. Тысяча, две, а то и больше. И подходят. Между банкой и дальним берегом наплавной мост, уже закончен полностью. От банки к нашему берегу - еще не закончили наводить, работы часа на три. А самое неприятное напоследок: на нашем берегу - отряд в сотню с лишним. Сто десять, сто двадцать человек. Видимо, на плотах подобрались, а потом плоты вытащили на берег и поставили дыбом. И кулеврины перевезли, добрый десяток. Очень надежно прикрыто, и не зевают там. Нашими силами не сбросить. Подмоге ко времени высадки не успеть. Разве что ветер переменится средь ясного неба. Или еще что-то такое же произойдет. Но не переменится. Если, конечно... покойной Буре не взбредет в голову воскреснуть, не приведи Господи.

- А давайте с налету скинем их в реку, - предлагает толедский кузен. - Можно же сбоку зайти, там, где та тропинка. Стадо перед собой погоним - и скинем.

Генерал безмолвствует, стоит, положив руку на шею своего лузитанца, что-то прикидывает. Да уж, пока де Монкада это стадо найдет, пока пригонит - утро настанет, будет арелатцам провиант, они спасибо скажут.

- Легкая кавалерия у них есть. Значит, пошлют вплавь от второй банки. Холодно и течение сильное, но можно. На сколько нас хватит, кузен?

- Да пока они сообразят, пока вышлют, мы уже их кулеврины развернем. - Он, рассказывали, очень лихой вояка и удачливый как черт. А послушаешь, так и веришь: с такими выдумками удачу нужно у всех чертей клянчить. На что наша нечисть в любой омут сигануть готова, но тут только головой качает.

- Будешь поодиночке выцеливать?

- Как бы нам тогда поджечь этот их мост? - спрашивает де Монкада, и толкает Мартена в плечо. Ну конечно, полковник Делабарта вам все подожжет, и воду при помощи огнива, и землю при помощи воды...

- Никак. Был бы греческий огонь, много, можно было бы зажечь. А так, если они дело знают, они его и поливают еще.

- Давайте тогда...

- ...укоротим язык одному моему разговорчивому родичу, - заканчивает болотная нечисть. - По самую шею.

- Нет, чтобы сразу сказать - не будем, - фыркает толедец. - Кардинал...

- Мне нужны, - не обращает внимания Корво, - две вещи. Человек, который очень хорошо умеет плавать и нырять, даже в этой воде... и любезное соизволение вашего коня, Мартен.

- Зачем, - вздыхает Делабарта, - вам опять сдался Шерл?

- Представьте себе картину, - разливается соловьем папский сын, - ночь, луна, вода плещет, и на берег бесшумно выезжает... кстати, греческого огня у вас нет, но мел же, вероятно, есть? Вот тому невезучему человеку, которого ваш конь потерпит, придется, в свою очередь, смириться с косметикой. Я думаю, что такое явление отвлечет внимание людей и на берегу, и на банке.

- И что? Перерезать веревки у якорей?

- Надрезать. Сколько получится. Под дальним мостом, - добавляет Корво. - Так что мне нужен второй пловец.

- А кто первый? - де Монкаду сегодня ночью кто-то объел. Господин генерал даже на лошадь мою лично не посягает - что ж еще спрашивать, кто первый? Не напрыгался за сегодня.

- Я, - усмехается Мартен. - И второй мне не нужен, смотри еще за ним.

- Вы уверены, полковник? - Беспокоиться о себе Корво не умеет. О других... о других лучше бы он заботился поменьше.

- Совершенно. Жир у меня есть, а ныряю я... для этого дела сгодится. А что до коня... - Делабарта смотрит на фриза, который опустил морду ему на плечо, спасибо, что не на затылок, есть у этого зверя такая привычка. - Шерл, зараза ты этакая, сделай нам всем одолжение, прокати Его Светлость? Для дела ведь, а не для баловства.

Он же не отстанет, говорит Шерл. Спасибо, что негромко.

- Отстанет. Он пообещает. Не так ли... Ваша Светлость?

- Обещаю. - Генерал улыбается. Шерлу.

Впору противника благодарить, наконец-то эта глупость закончится.

- Господин генерал, мел у меня есть - а вот у вас кирасы нет.

- Зачем?

Бедные родители этой нечисти, бедная герцогиня, бедный коннетабль, стонет про себя Мартен. И бедный Мигель, такой душевный человек. Дитя же, упрямое, непоротое, избалованное, дурное...

- Для соответствия образу. У де Рэ все-таки осмотрительности хватало... кое в чем.

А вот этот аргумент работает. Господин генерал кивает и отправляется искать, с кого бы снять кирасу по размеру.

- Ну вот, - говорит Мартен, - напросился тут плавать на старости лет.

- Это вы кому? - спрашивает де Монкада.

- Это я лошади. Больше на этой стороне реки говорить не с кем.


Мартену Делабарта сейчас можно почти все. Беседовать с лошадью, ругаться, критиковать, отбирать самое вкусное. Чезаре сам бы не понял, что случилось с полковником, никогда такого раньше не встречал. Гай объяснил. Он-то навидался досыта. "Город у него умер, - сказал Гай. - Сам сожрал свое сердце и умер. Вот тогда, когда яму набивали. Может быть, там вырастет что-то другое, и будет жить. Потом. А сейчас там ничего нет - в том числе и по его вине. Не успел. Прозевал. Не устерег, городской стражник. Города нет, семьи нет, дома нет. Осталось: слово, данное тем самым дуракам, из-за которых все это началось, чужие люди вокруг - и чужая лошадь. Пусть делает, что хочет, - посоветовал Гай. - Пусть хотя бы решит, что он сам - живой"

С другим можно было бы бояться, что все это - полное одиночество, вина, собственное проклятье своему дому, - потянет вниз, ко дну. Зачем что-то делать, выныривать за воздухом, нет и не нужен, некому дышать, уйди в глубину, в темную воду. Но Делабарта вернется, если это будет зависеть от него. Не заставит остальных гадать, удалось ли, посылать следующего с тройным риском; назло вернется, потому что сразу понял, что Чезаре хотел отправиться сам. Злые заботливые люди, как их много, и почему-то всех притягивает ко мне... А со мной ничего не случится. Не здесь, не сейчас.

Жаль, что нет дождя. В дождь и вода теплее, хотя в устье Роны она много теплее ночного воздуха, и слышно много хуже - больше шансов для Мартена. Но он справится, иначе не взялся бы. А я дам ему время.

Ночь лунная, свет - замечательный, видно далеко. Наверняка именно такую и подгадывали, что ж, нам тоже пригодится. Вороной ведет себя так, словно я ему... нет, не хозяин, с Мартеном он вольничает и препирается, а напарник по неприятной работе, сделать и забыть. Замечательно умная лошадь. И главное - никакого колдовства, что бы ни думали наши суеверные аурелианцы и не менее суеверные толедцы. Медленно выезжаем на гребень, под ветер. Плащ сразу пошел летать, и грива, и хвост. Умная лошадь. И тщеславная, знает как себя подать.

Я тоже знаю. Между мной и Шерлом есть кое-что общее: для обоих это такая игра. В нее нужно выигрывать, как и во все прочие игры с людьми. Для этого существует несколько правил и множество уловок. Выучи - будешь побеждать, не задумываясь, не тратя на это времени, даже не обращая внимания. Герцог Ангулемский тоже это понимает, только даже лучше умеет. Вовсе не думая, не замечая и выигрыша.

Фриз вышагивает очень медленно, с вывертом - то наступает на мелкие камни, а то нарочно на траву, песок или в мелкую грязь. То звонкий, далеко слышный звук, а то тишина, словно он по воздуху плывет. Поводья можно отпустить, Шерл не хуже меня понимает, что надо делать. Пожалуй, даже лучше. Он года три возил на спине того арелатца, а я его только изображаю: говорили, что похож осанкой и движениями, хотя я и выше ростом.

Внизу заметили. И шорох стих, и ойкнул кто-то. Громко так, хорошо, полезно ойкнул и вода звук подхватила и понесла. Вот уже и на банке шевеление. Что происходит, не понять, далеко, но вот они меня, против луны, видеть должны неплохо, а что не заметят, то додумают. И хорошая же была идея проехать той ночью по тропинке над водой. Теперь даже те, кто не видел, будут помнить, что видели...

Жеребец идет прямо на укрепления на берегу. Уже можно пересчитать солдат по головам, разглядеть - луна яркая, удобно - мундиры и оружие. Наверное, арелатским монархам, когда они придумывали эти мундиры, казалось, что теперь солдаты смогут точно знать, где свои, где чужие. Зато не отличишь один отряд от другого, да и старших - только вблизи. Не додумались, не пошли дальше - разным родам войск разные цвета...

Если этот Шерл хотел отомстить за все притязания, то выбрал правильное место и время - правильное для мести, но не для затеи и не для своего нынешнего хозяина. Близко, совсем близко - видны лица, белые и кривые, слышно дыхание. Надеюсь, прямо через щит фриз не поедет, хотя вот так вот раскатывая по чужим позициям, шагом, под ветром, чувствуешь себя настоящим призраком. Очень удобно им быть; опять же - можно днем спать, никому в голову не придет беспокоить. Даже поговорка есть, мол, не стоит спящую нечисть будить.

Конь все же слушается намека, сворачивает, вбок, по дуге, обходя. Что узнают, опасаться нечего, у меня сейчас не лицо, а лунный блин - с черными пятнами чуть пониже глаз. Мел и сажа. Плывем. Медленно. Теперь вокруг совсем тихо, даже на банке, кажется, застыли все и смотрят. Мартену не на что жаловаться.

Гай молчит. Смотрит и наслаждается. Удивительно, но он любит такие дела едва ли не больше меня.

Сбоку по левую руку - щелчок. Что ж вы, вам такое зрелище показывают, а вы... низкие, приземленные люди. Шагом, шагом, призракам человеческое оружие не страшно. Река светится тусклым матовым блеском, будто не вода, а ртуть течет от Арля к морю. Ил. Густая взвесь, пахнущая солью и болотом. Тумана над водой нет, рано еще. Мне бы не повредил - так красивее, а вот Шерлу, наверное, было бы обидно, щетками у копыт он, кажется, гордится. Странные существа, если уж стрелять - так раньше, аркебуза хороша шагов на шестьдесят, а дальше уже и попасть тяжело, и толку от того мало.

Призрак не обиделся, призрак не разгневался - он попросту не заметил нелепого выстрела. Заметили только вокруг стрелявшего, что-то ему внушают - возможно, не только словами. Неважно, это все сзади, это все человеческое и нас не касается. Мы вот сейчас на самый край тропы отъедем, там покрасуемся в лунном свете, рукой на тот берег покажем - убирайтесь, мол, предупреждаю по-хорошему, - и растворимся во тьме. Для тех, кто остался на косе - как будто растворимся, а на самом деле тут обрыв, а прыгать Шерл умеет восхитительно, почти бесшумно, при его-то весе...

И - обогнув с запасом - обратно в лагерь. Готовить вторую половину дела.

Мартена еще нет, но и рано. У него там противников - больше чем нужно человеку. Сильное течение, мутная вода, усталость, холод. Быстро он не справится. У меня теперь тоже холод. Раньше не чувствовался, призраку не положено, а теперь пробирает до костей. Вряд ли этот стрелок мне что-то слишком уж повредил, иначе бы дышать было не просто больно, а очень больно. Ну, посмотрим сейчас.

Вмятина на кирасе... нет, на мне вмятины нет, просто кровоподтек по всем ребрам, от ключицы до грудины, вполне умеренная плата за крайне убедительную подробность нашей мистерии. Пожалуй, полковник Делабарта был прав, о чем ему следует сказать. Эти не ценящие ни романтики, ни высокого искусства люди со своими аркебузами... без кирасы все вышло бы менее приятно. Хотя думаю, что в седле я удержался бы. Мистерия должна завершаться поучительно.

В нашем случае финал у нее поучителен вдвойне. Порок в моем лице наказан, добродетель в моем же лице восторжествовала, зрители остались довольны. Зрители на берегу, конечно. Зрители здесь стараются не чертыхаться. Знают - не люблю.

Вино на платок, протереть лицо. И еще раз. А теперь можно водой.

- Как женщины это носят часами, ума не приложу.

- У сестры поинтересуйся, - говорит Уго. - Мне тоже интересно, но не говорят же... а тебе скажут. Что теперь будем делать?

- Дождемся возвращения Делабарта и перед рассветом будем имитировать атаку передового отряда. Налетим, откатимся - разведка боем. Нужно, чтобы они стали переправляться. Или ушли совсем.

- Ты с весны воевать научился, - тихо фыркает кузен, достает из поясного кошеля банку с мазью, рыкает на гвардейца. - Кыш отсюда, я сам...

- Это лишнее. Перетянуть - и все.

- Намажем - перетянем. Ты же отсюда на север поскачешь, так?

Кузен иногда бывает не только скор на выводы, но и наблюдателен. К сожалению, пока что именно иногда. В лучшем случае через раз. Едкая пахучая мазь жжется вдвое сильнее, чем болят ребра. Негодный из Уго лекарь...

- Конечно.

- Ну вот и не спорь, я-то знаю. Вот распухнет у тебя все - как доедешь и какой потом будешь? А у них же, наверное, все по времени согласовано... и там если не началось, так завтра точно начнется.

Начнется... а, может быть, и не очень. Может быть, попробуют на зуб и откатятся. Особенно если мы их здесь повернем. Не хочет де Рубо никуда ходить и проламываться. Он пробует и, если мы его пустим, воспользуется - но ему и так хорошо. Все, что нужно, он взял, нас здесь держит... так до весны и ладно.

Делабарта возникает ровно посреди стоянки - какое там возникает, просто Чезаре поворачивает голову, а рядом, на краю того же плаща, уже сидит человек с мокрыми встрепанными волосами, но в сухой одежде. Усталый, сердитый, замерзший, кутается в попону - успел где-то взять. Сколько здесь сидит, мгновение или четверть часа - непонятно. Лазутчик...

Ему протягивают флягу, и не одну, шепотом расспрашивают - как и что, Делабарта, разумеется, грубит, причем вдвое нахальнее, чем обычно.

Значит все получилось - и даже лучше, чем он рассчитывал.

- Спасибо, господин полковник, что напомнили про кирасу, - за все остальное его благодарить нет смысла.

Хорошо, что стрелок метил во всадника, а не в лошадь. Могло бы получиться неловко.

- Я про шлем забыл, - отвечает Мартен. - А надо было. Отскочила бы пуля, зашибла кого-нибудь...

Уго набирает воздуха в грудь, хочет разразиться тирадой о подобающем поведении - и осекается. Мои люди разговаривают так, как позволяю им я. А дорогому кузену можно и еще раз напомнить, за что сразу после его прибытия он сам едва не лишился головы.

Это нужно было придумать - соваться к Трибуналу с семейными делами. Да еще из-за чего? Из-за того, что Лукреция с мужем... кстати, в кои-то веки ей повезло с мужем - предпочли чужака родичу. Ну конечно, это колдовство, не может быть иначе. А додуматься, что Лукреции в городе просто разговаривать не с кем? А додуматься, что чужак у нас Петруччи и у них в семье сроду никто никому не верил - не то, что у нас... Но это ладно, но доносить на своих? Просто чудо, что этой глупостью никто не воспользовался. А воспользуйся - быть бы Уго на две ладони короче.

В Трибунале Уго объяснили то, что касалось колдовства, а в ставке генерала Южной армии - все насчет семейных дел и настоящих посторонних. Судя по звукам, которые под конец беседы издавал де Монкада, в Трибунале с ним обошлись куда более ласково. Неудивительно... хорошо еще, повода не нашлось.

В общем, лучшее, что может сделать кузен - следить за своим собственным языком и поменьше обращать внимание на чужие. Мне нужны люди, которые будут спорить, дерзить и упрямиться. Слишком легко ошибиться, если близкий круг только подчиняется и одобряет.

- Зашибла бы, сами были бы виноваты. Стрелять по сверхъестественным явлениям - опасное и неблагочестивое занятие.

- Я, - усмехается полковник, - канаты большей частью перерезал. Надрезать там неудобно на ощупь, я попробовал... дело гиблое. Ну этак четыре из пяти. Мост пока держится, но если человек тридцать ступит - уже унесет.

- Вы истинный христианин, господин полковник. "И кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два".

- И что вам в кардиналах не сиделось? - щелкает клювом бойцовый петух марсельской породы. Уго смеется, зажав себе рот рукавом, аж зубами в шов вцепился, чтоб не расхохотаться на весь берег. Кажется, и здесь взаимопонимание достигнуто - или будет достигнуто в ближайшие часы. Ибо сейчас я проверю, кто из отправившихся со мной - истинные христиане. Я звал их в разведку, а получается - в сражение, а потом мы еще и отправимся на север.

- Итак, господа, и господин полковник в особенности, наша задача - произвести как можно больше шума. Шума, грохота и беспокойства. Мы не разведка, случайно обнаружившая переправу, мы - передовая часть, которая торопится начать - и обозначить место для тех, кто идет следом.

Противник должен обеспокоиться - и подтянуть кавалерию с того берега на банку. Они уже опробовали дальнюю часть моста. Наверняка и с лошадьми проходились, и с пушками. Второй раз проверять не станут... но если обнаружат беду во время проверки, тоже сгодится. Лишняя пара десятков солдат в Лионском заливе будет лишней во всех смыслах. Хватит, это море мы уже накормили досыта.

- Наши должны подтянуться через час после рассвета. То есть, у нас есть два с небольшим часа на то, чтобы выманить их подкрепление с того берега, проводить его вместе с мостом и уговорить тех, кто останется здесь, сдаться в плен. Попробуем обойтись без жертв. С нашей стороны.

- Шуму... - говорит Делабарта. - Хорошие пращники есть?

- Есть... - улыбается кузен. Что правда-то правда. Есть. Даже за вычетом меня.


Вылететь россыпью, остановиться, якобы впервые обнаружив врага. Переговариваться так, чтоб слышали - но стреляли, не доставая. Продвинуться вперед и тут же отступить - а зачем нам рисковать, зачем бросаться в бой, у нас за спиной настоящая сила. Построиться цепью и - по кругу, выстрелил или метнул камень, и тут же отъехал, уступая место следующему. Древняя тактика, еще от варваров. Древняя и действенная. Пока арелатцы соображают, по кому стрелять, пока выбирают, куда нацелить кулеврину - такой хоровод уже успевает сменить место. Вреда мы причиняем немного, впрочем, и до нас не достают. Зато тем, кто удерживает берег, уже ясно: неприятности. Пока небольшие, но скоро будет хуже. И нужно поторопиться, благо, со второй половиной моста почти закончили. Пока там аурелианская армия доберется, ее уже будет ждать сюрприз. Да и этим нахалам покажем, как швыряться чем ни попадя...

И тут очередное попадя перелетает через верхний край бывшего плота - и там, за краем, взрывается. Очень много лишнего можно уложить в чужое снаряжение, если в твои обязанности входит проверка лошадей. Много, но недостаточно для настоящей атаки. К счастью, настоящая нам и не нужна, достаточно, чтобы противник поверил, что ему нужно торопиться.

Взрывается раз, взрывается два... пауза, еще раз. Редко, неравномерно, заставляет ждать и бояться. То ли камень летит, то ли очередной подарок. Сейчас арелатцы передают по цепочке на тот берег, что держаться без подмоги считают неразумным. Чего ждать-то? Пока всех не перебьют и за мост не примутся?

Вот теперь можно слегка отступить - и подождать. Благо, с небольшого обрыва выше по течению видно и банку, и наплавные мосты. На дальний как раз ступает небольшой отряд, десятка три, как Мартен и говорил. Не конница, а эти новые арелатские части, изобретение Его Величества Филиппа. Отлично подготовленные стрелки с наилучшими аркебузами. Жаль аркебуз, утопят же.

С конницей проще было бы. Да и эти выберутся, лодки друг с другом сцеплены хорошо. Вот они пошли, кажется, в ногу даже... говорят, где-то во Франконии так мост обрушился. Пошли, пошли... и мост пошел. Дернулся, и повело его влево, по течению, в океан. Целиком - нет, не целиком. Дальний конец держится еще...

Бегут, поняли, нет, и он оборвался. Ветер небольшой, а течение сильное. Быстро сносит. Но беззвучно почти, до нашего берега не долетает. Даже красиво. А с той стороны лодки и не спускают, и тех, что с банки, не ждут - оказывается, у них что-то под берегом наготове стояло, молодцы.

И луна все это освещает с удовольствием, хотя совсем уже съежилась и скукожилась.

Теперь они могут двинуть к банке только кавалерию, вплавь. Но это будет совсем уж глупостью. Хоть вода и не такая уж холодная. Но течение - и начинающийся отлив. Их будет сносить в море, как сносит ставший сейчас огромным плотом мост. К тому времени мы скинем с нашего берега ту сотню, что еще тут сидит, не забыв поблагодарить за дополнительные пушки - а там и наши подойдут, и встретит арелатцев надежный заслон.

Но атаковать никто не собирается. Те, что устроились на банке, переправляются к себе кто вплавь, кто на лодках, не пошедших на строительство моста. А оставшиеся на нашем берегу - перестают стрелять.

Сейчас кто-нибудь на том берегу сопоставит время явления призрака с расстоянием до ближайшего соляного аббатства... и рассчитает более или менее точный срок подхода наших сил. Правильно. За час-полтора мост им не восстановить, даже если они вовремя поймают уплывшую секцию - значит коней и людей губить нечего.

- Кузен, отправляйтесь парламентером. - С призраком они вряд ли захотят разговаривать. К тому же призрак хочет отдохнуть, ибо его ждет путь отсюда на север - а ребра, наспех затянутые полотном, все-таки болят, и, что хуже, мешают дышать полной грудью.

- Что мне им предлагать?

- Да что хотите.

Это все как бы не война. Школьные игры в мяч часто кончаются худшей кровью. Как бы и не война. Разошлись. Обошлось. Повезло. За этим касанием - нежелание бить иначе, как наверняка. Уверенность в себе. Большая сила.


4.


Наверное, так мавры, пришедшие из пустынь, когда-то смотрели на франков. У них в небесах, на земле, вокруг, под носом, повсюду - чудо, настоящее, неописуемое, невообразимое... а эти бледные дети севера не понимают. Каждый день ныряют по уши, черпают ведрами, полощут в нем белье - и не замечают, не чувствуют, что это чудо, льющееся по земле и с неба, скапливающееся во рвах и канавах. Вода. Невиданное ее множество. Столько, сколько не бывает... а они даже не могут понять, какое это диво, небыль, сказка!..

Жан де ла Валле смотрел на каледонца, как мавр на франка. У него перед носом, за спиной, по левую и правую руки, и даже над ним, поскольку разговор шел на крыльце, происходило чудо, а этот... нет, не франк, франк здесь я, в общем, этот дикий неотесанный каледонец не понимал и понять не мог.

- Господин коннетабль всегда так делает, - второй раз пожимает плечами Гордон. И хоть кол на голове теши - для лагерного укрепления, хороший такой кол. - И господин герцог Беневентский говорит, что так правильно.

Да, как же тут забудешь... И господин герцог Беневентский. Если два божества из трех - третье, к счастью, застряло в своей Каледонии и пить с ним придется не скоро - на чем-то сошлись, то, значит, так оно и есть, и всегда было. Было... пожалуй, что и было. При Гае Марии, например. Хотя кто его знает, получали ли тогдашние центурионы простенькие и слепому внятные кроки с маршрутом на следующие три дня?

В другое время наступать по разным дорогам имело бы смысл еще и из-за снабжения. Сейчас это вопрос только скорости... но черт меня побери, пять лет назад это бы просто не получилось. Потеряли бы друг друга. Отец говорил, губит инициативу. Да пусть губит, в конце концов. Если оно воюет хоть вполовину так хорошо, как ходит... зачем нам эта инициатива? Впрочем, Жан не очень понимал, о какой загубленной инициативе может идти речь. Раньше понимал, теперь перестал. Вот часть армии движется по территории, только что оставленной противником. Ежечасно, ежеминутно возникает огромное число вопросов, которые нужно решать. И столько из них, сколько можно, решается внизу. Теми, кто должен их решать. До верха, до командующего этой частью, доходят только самые важные, там, где без него действительно не обойдешься. Доходят - никто не лезет вперед чертей в преисподнюю, нарушая субординацию. Это оно и есть?..

Конечно, играет Жан за отца, хороший командир, которому приходится уметь все, рано или поздно будет уметь все. Но сколько их - таких хороших? И станут ли они хуже, если им не придется - каждому - сызнова решать одни и те же простые задачки, будто это первая в мире война?

- Позвольте спросить, - перебивает мысль Гордон, - вы не знаете, почему здесь повсюду поля такие узкие и длинные? Я даже видел на три-четыре борозды, странно очень.

- Плугом вспахивают, его разворачивать тяжело, - в крестьянском хозяйстве Жан разбирается поверхностно. Знает то, что необходимо, а досконально вникают пусть управляющие поместий. - А у вас это как-то иначе?

- Да, - кивнул Гордон, - у нас иначе. Квадратиками. Под соху. Здесь тоже так было. А потом все поменяли и межевые камни переложили - видите? Как только не передрались...

- У нас, видимо, крестьяне не такие самостоятельные. - Без инициативы, добавляет про себя Жан. - Они обычно по другим поводам дерутся... и не между собой.

- Наверное. Надо будет у кого-нибудь потом спросить, почему это так устроено...

А оно устроено, конечно. И за всем этим, наверное, есть такой же смысл, как за множеством мелких движений, позволяющих разбить большую змею на три десятка маленьких шустрых ящериц. И заставить противника откатываться просто тем, что он не знает, вокруг какой именно ящерицы снова нарастет целая змея. Быстро нарастет. Поймать по частям не получится, пробовали.

На трое суток одна из ящериц досталась де ла Валле. Когда герцог Ангулемский не объяснял словами, а выдавал несколько письменных приказов и очередной список исправленных им за последние годы уставов, все делалось ясным и понятным. Задача, подсказки, как ее решать, правила. Хорошо, удобно, просто. На всякий случай - есть заместитель. И еще есть каледонец, обычно пребывающий при герцоге, отправленный с коротким напутствием "поглядите в действии". Валуа-Ангулему вопросы задавать не слишком получается, мало времени - так Гордон принялся за Жана.

- Хотите съездить с разведчиками? - Ну он же года на четыре моложе меня, если не на все пять, что бы ему не согласиться?

Каледонец решает. Медленно, тяжело - как мельничные жернова вращаются. Он вовсе не дурак, но изрядный тугодум. И способен обдумывать каждую мелочь.

- Да, господин граф, - ни малейшего воодушевления, так что ж не отказаться-то?.. - Позволено ли мне будет взять с собой тот трактат по фортификации?

- Вы в седле читать будете?

- Если не выдастся иного случая. - Это Гордон шутить изволит, на свой лад.

Трактат свеженький, с полуострова. К счастью, на латыни, потому что в их местных наречиях черт ногу сломит и кочергу тоже.

Нет, в седле этот читать не станет. В седле он будет по сторонам смотреть, если на марше, а если в разведке - втройне. И за что они с альбийцами друг дружку так не любят? Мы вот с Арелатом тоже родственники и тоже воюем, и ничего похожего.

- Берите.

- Благодарю, господин граф.

Говорите всем "спасибо" и обращайтесь ко всем по титулу или званию. Эта безупречная вежливость, повторенная сто сорок восемь раз на дню, неизменно приводит в исступление всех, кроме Валуа-Ангулема. Немудрено, что каледонца многие считают слишком надменным. Дескать, приближенная к правителям и верховной знати трех держав особа, как же он будет с нами разговаривать не свысока? На самом деле, думает Жан, есть такая надменность - от застенчивости. Кажется, его случай. Так и хочется подставить Гордону подножку - чтоб споткнулся и в ответ ткнул в плечо; но этот же извинится за то, что невнимательно смотрел под ноги...

Я бы на его месте тоже не торопился возвращаться домой. Потому что его манеры не говорят об этом доме ничего хорошего.


Должно быть, Эсме не понимал чего-то важного. Так случалось часто. Тогда он спрашивал - но чтобы верно задать вопрос, нужно знать половину ответа, а если знаешь ее, то можно и самому понять. А если спрашиваешь людей о привычном или очевидном для них, они часто не могут ответить и сердятся. Хуже только вопросы о больших вещах. Тут самые вежливые говорят, что это неведомо, остальные посылают к черту. Или отвечают, что такова воля Божия. Почему небо голубое? Потому что такова воля Господа, сотворившего мир, а помыслы Его непостижимы. Все, стенка.

Дома священник говорил, что изучение всесовершенного и бесконечного Бога составляло для Адама в раю делание, достойное всего его внимания, и сопряжено было с высшим духовным наслаждением. Лучше бы сформулировать юноша не смог, сколько ни подбирай слова.

По мнению Эсме, Адам и Ева были кромешными дураками, не понимавшими своего счастья. Ну вот кем нужно быть, чтобы отвлечься от этого на какое-то добро и зло? Вопросы, вопросы, десять тысяч вопросов - и дают же ответы, настоящие, верные и такие, что их можно понять, а если понять не получается - так можно спрашивать до бесконечности. Поделом этих дурней выгнали из Рая, вот только за что теперь остальным мучиться?

Граф де ла Валле опять расстроился, что не смог передать очевидное. Сегодня его очередь. Обычно это он совершенно не понимал господина коннетабля, если только тот не записывал приказы на бумаге. Господин коннетабль тоже плохо понимал графа, а не понимая сходу, называл его рассуждения чушью. Де ла Валле говорил, уже не при коннетабле, что у него на третьей фразе в голове образуется полная паэлья - валенсийское блюдо, где сразу и утка, и колбаса, и каракатица, а между этим всем рис. Непонятно, как это есть - а складывать морское к морскому, летающее к летающему, а земное к земному уже поздно, приготовлено.

Эсме понимал обоих. По его мнению, оба обычно говорили одно и то же, об одном и том же, но разными словами. Должно быть, все дело в том, что Эсме - иностранец, аурелианский для него не родной, вот и легче вслушиваться в смысл. Хотя господин коннетабль переходил и на латынь, и на толедский, и на альбийский; не помогало. Только Гордону становилось сложнее понимать объяснения - но и слова потихоньку запоминались. Паэлью он тоже попробовал - в Нарбоне. Вкусно, хоть и непривычно; и зачем ее разделять, берешь в одну горсть сразу и каракатицу, и утку, и перец...

То, что делал господин коннетабль - не чудо, не неисповедимый замысел Господа. Сложная, требующая умения, красивая большая вещь. Но выполнимая. Господин коннетабль объяснял господину герцогу Беневентскому, как именно все это осуществляется. Тот, конечно, понимал раз в сто лучше Эсме, с полуслова - но из правильных кусочков можно собрать целое. А де ла Валле говорит: чудо. Потому что не улавливает целиком то, что ему объясняют, теряет куски мозаики, вот у него и не складывается ничего. Но граф очень редко спрашивает у Гордона - считает, что если он сам не понимает, так и остальные тоже, а тем более какой-то совсем молодой чужак, который путается в ударениях и родах слов. Навязываться же и показывать, что знаешь лучше - недолжно, не подобает. Нужно молча слушать и ежечасно благодарить Господа за невероятную милость: тебя не выгоняют.

Не выгоняли на юге, не выгоняют и здесь. Позволяют сидеть и слушать, но только пока молчишь и не мешаешь. Господин коннетабль - очень занятой человек, он не может тратить ни минуты на чужие глупости, невежество и любопытство. Летом Эсме считал его слишком высокомерным и самовлюбленным для принца крови. Таким мог бы быть мелкий дворянин с сомнительной родословной, которому каждый день нужно утверждать себя перед всеми. Помнилось - нестерпимое, ничем не заслуженное презрение в каждом жесте, в каждом слове, руки, толкающие его в кресло, оскорбительное для дворянина требование выдать все секреты спутника... и плевком в лицо в ответ на попытку объяснить хоть что-то - "Вы вздумали меня поучать?!"

Потом Эсме стал замечать, как относится к герцогу Ангулемскому другой герцог, настоящий благородный правитель: с искренним уважением. Это заставило задуматься. Такие разные люди... сначала любое сравнение оказывалось не в пользу аурелианца. Один в обращении неизменно внимателен и ласков, другой каждым словом, каждым жестом словно пытается оскорбить. Один терпелив и выдержан не для виду, по природе - другой словно шаровая молния, попадись на пути, испепелит. Один держится, одевается, живет строго и предельно просто, у другого во всем режущая глаз роскошь; рядом с герцогом Беневентским легко и прохладно, как у ручья в жару - с принцем каждый миг нужно быть настороже, не уронить себя, постоянное испытание...

...а потом Эсме предложили выбирать, и вдруг оказалось, что это невероятно сложно, потому что из двоих именно герцог Ангулемский был тем, кто учил. И потому что еще до того, в три дня после шторма, Гордон вдруг понял, что из всех дураков был первостатейным дураком, почище того Адама. Смотрел на грань и считал ее целым. То, сколько было сделано за трое суток, не мог бы сделать ни один другой человек, а к концу третьего дня тогда еще маршал не позволил себе ни часа отдыха, не стал ни медленнее, ни невнимательнее. Когда Эсме в четвертый раз отправили - резким презрительным приказом - отдыхать ровно, минута в минуту, когда он уже не мог держаться на ногах, ему стало очень стыдно за все прошлые глупости, подуманные и сделанные.

Здесь точно есть система. Деревня, поля, роща, лес, роща, поля, не квадратами, не кругами, но границы видны, будто их воронами по небу прочертили.

Господин граф де ла Валле совершенно не желал понимать, что представителю Каледонии, наполовину порученцу, наполовину обузе господина коннетабля не слишком-то интересно отправляться с разведчиками. Выслушать доклад разведки - да, конечно. Отметить все нужное на карте, подумать, когда все разойдутся. Спросить, когда появятся вопросы. А так... нет, едва ли граф поймет. Он свято уверен, что если тебе шестнадцать лет, то каждая возможность проехаться верхом, рискуя налететь на альбийцев для тебя дороже золота. Переубедить его - себе дороже, сочтет трусом. Следовательно, едем.

Господин граф прав - у нас никто не любит соседей с юга. Но от меня в поле им не жарко и не холодно. Убить одного-двух... может быть, что-нибудь заметить - но и любой другой кавалерист на моем месте сделает то же самое. От того, что я пойму и запомню, пользы куда больше. Я смогу рассказать тем, кто имеет возможность эти знания применить. И меня выслушают, несмотря на возраст и разницу в положении. Если мне будет что сказать, меня выслушают. Внимательно. И воспользуются всем, чем могут. Но для этого я должен понимать, что делается - и как.

От Аргентана на Флер ведет хорошая дорога. Не ромская, конечно. Новая. Старый король Людовик построил много хороших дорог, а в Нормандии - особенно много. По этой дороге, тянущейся до самого Котантена, очень удобно отступать альбийской армии. Правда, много дальше Флера они не продвинулись, а Флер осадить не успели, только разграбили окрестности городка, да попытались с налету взять замок - но узнали о том, что с востока идет армия, отступили. Может быть. Может быть, просто ушли чуть южнее или севернее, в направлении Фалеза. Может быть, даже идут навстречу, рассчитывая дать бой, а потом закрепиться в городе. Отряд небольшой, человек восемьсот или тысяча, но для трехтысячной части армии Аурелии это препятствие. Не опасность, но помеха. Рискуем задержаться. А мы не должны терять скорость. У господина коннетабля все расписано по дням.

На юге даже осенью день длиннее, но пока все видно хорошо. Черное, зеленое, рыжее. Видно, а главное - слышно. Птицы. Птиц вспугиваем мы. Это значит, что пока впереди разве что засада, улежавшаяся уже, тихая.

У господина коннетабля все расписано по дням, но во всем этом есть какой-то зазор. Меня пускают и я слушаю... Его Величество потребовал разгрома. А вот так мы разве что столкнем противника в море. Которое для него дом родной. Это дешево, а войска нужны и на юге, и на востоке. Это быстро, а время едва ли не дороже, чем люди. Но это не разгром.

Мы должны выйти к деревне Тесси на реке Вир. А дальше приказов нет, кончаются. Дойти туда - и все? Если бы целью был хотя бы Сен-Ло, следующий крупный город Нормандии, все стало бы ясно. Все равно что суешь руку в перчатку, заполняешь ее, выдавливаешь воздух. Но тогда альбийцы просто удерут в море по всему побережью, целые и невредимые, с добычей. А что если... об этом нужно сказать сегодня же господину графу. Если вдруг понимаешь, как что-то случится, нужно сразу кому-то сказать. Лучше пусть назовут выдумщиком, посмеются - лучше даже обхохочутся, надежнее запомнят. Потому что если угадываешь и молчишь, то потом поздно говорить "я же знал!". Не поверят, назовут лжецом. Это много хуже.

Но будь я проклят, если господин коннетабль не отправил не меньше половины из имеющихся у него войск вдоль побережий Нормандии, и южного, и западного.

Мы видим то, что мы видим. Мы получаем свои распоряжения. Каждая сороконожка получает. И знает только о себе и о соседях. И это имеет смысл. Противник тоже не спит - и следит, и кого-то прихватывает. А вдоль побережья, наверное, еще и идут чуть медленнее и тише. Это мы тут - громко. Громко, стремительно, сразу отовсюду, чтобы смотрели сюда, чтобы гадали, в какой точке или точках состыкуются войска - чтобы решили, в конце концов, что мы просто выдавливаем их с побережья.

Еще одна роща. Если впереди и есть противник, то разве что разведчики. Отряд спрятать негде. Его было бы видно, как на ладони даже в сумерках. Поля, поля, поля - полосы и квадратики, изгороди, тропки, прозрачные островки деревьев. Нас, конечно, тоже видно. Это не разведка даже, разъезд. Так можно и до самого Флера доехать. Завтра мы до него просто дойдем маршем, а сейчас нужно проверить, нет ли препятствий.

Вдоль дороги деревенька лепится к деревеньке. Дома целые. Либо альбийцы досюда не дошли, либо просто пограбили, но не жгли. Торопились, видимо.

Вечереет, холодает. От деревень слегка тянет дымком. Очень чистый воздух, ни тумана, ни пыли. Тихо, слышен вдалеке коровий колокольчик. Нет, никого мы здесь не найдем. Не разведка, а прогулка... и когда лошади спускаются с небольшого пригорка, шум кажется оглушительным. Нашли, кажется.

Старший отряда показывает на восток, в сторону очередной деревушки. Близкое зарево, уже не дымок - дым, треск огня, крики.

Как поглядеть - так либо ловушка, либо все же не противник, а грабители. Невезучие грабители, не рассчитали скорость армии. Неосторожным всегда не везет.

Командир разъезда вскидывает руку.

- Вы! - ну, конечно, самый младший. И лошадь у меня лучше. - С докладом.

- О пожаре? - Если там просто банда, одно дело. Если ловушка или фуражиры того почти тысячного отряда явились за припасами в деревню - другое. Разные действия. Разное число солдат нужно.

- О пожаре. Лучше перебрать, - поясняют.

- Будет исполнено. - Теперь до самого лагеря - галопом, лошадь выдержит... и за это тоже нужно благодарить господина коннетабля.

Две хорошие лошади - не такие, чтоб окружающие слишком завидовали, но хорошие, -оружие, доспех и еще целая седельная сумка необходимого завелись почти сами собой. Прежние свои припасы Эсме потерял, когда его похитили. То, что он получил взамен, нельзя было считать восполнением потерь: слишком много, слишком дорого стоило. Но спорить, отказываться? Даже и думать об этом не хочется. Пришибут же, не глядя. Господину герцогу некогда спорить, объяснять и доказывать. Он просто обращается так, как выходит быстрее и надежнее. И с людьми, и с вещами. Эсме бы упирался, отказывался - и отдыхать, и принимать дорогое снаряжение...

На обратную дорогу ушло меньше часа. Не очень-то далеко и заехали...

Гордон осадил коня рядом с домом. Не такой уж он был лихой наездник, просто лошадь очень хорошо выезжена.

- Сообщите, пожалуйста, господину графу, что мы нашли противника.

- Где? - Де ла Валле возник рядом, будто все время там и стоял, даже воздух, кажется, не шелохнулся. Вот бы так научиться.

- Впереди, в трех четвертях часа быстрой езды. Две фермы горят. Возможно, фуражиры, возможно, грабители. Возможно, приманивают. Мне приказали ехать, как только мы заметили дым.

- Ага-а, - улыбается временный командующий. Доволен: впервые хоть какой-то след противника. Разворачивается, начинает отдавать приказы. - Четыре сотни со мной сейчас, еще шесть поднять и ждать вестового с приказом. Гордон, перемените коня, покажете дорогу.

- Да, господин граф. - Если в сумме тысяча, то отряд сотрем в порошок, не промедлим. Но - вряд ли. Разве что ловушка. Но это они напрасно. Приказа ловить альбийские отряды по всей Нижней Нормандии у нас нет, есть приказ дойти из Аргентана до Тесси, не отвлекаясь. За три с половиной дня. Половина дня уже прошла, через Орн мы переправились...

Главное, не терять времени. Но мы и не потеряем, разве что...

Уже в седле, уже на дороге он спросил:

- Простите, господин граф, а вот если посмотреть, как ответят на пожар, а потом сделать так, чтобы горело не в одном месте, а в пяти или пятнадцати - просто обозначать угрозу с нескольких сторон... так можно и задержать, и вымотать.

- Хорошо, что альбийцы дурее вас, Гордон, - смеется де ла Валле. Шутит, конечно. Они не дурнее. Просто вся нормандская кампания, с самого начала - одна большая ошибка. - Нет, они нас так не задержат. - Графу даже не приходится перекрикивать ветер, топот, голоса. Он просто говорит себе, и его отлично слышно. - Мы не будем бросаться на каждый горящий сарай. Мы не местное ополчение. Если вы правы - и это они проверяют, как быстро мы ответим и какой силой, то пусть проверяют. Пусть тратят на это время, пусть отстают. Их же потом и добьют вернее. В такие игры можно играть, если земля знакома и чистые пути отхода есть.

Очень сильный человек, очень быстрый. Красивый. Злой. Он потом станет другим, не добрее, но мягче. А пока ему засыпать трудно, каждый день пытается так устать, чтобы упасть, а если не выходит, готов беседовать о чем угодно - хоть до утра, неважно, что вставать с первым светом... и это если ничего не случится. И ничем ему не поможешь, само должно отболеть. Сейчас графу хорошо - вечер, скачка, пахнет дракой. Надолго не успокоит, конечно.

Сараи почти догорели, вокруг пепелища суетятся крестьяне. Разведчики - чуть подальше, кругом, держа на прицеле небольшую кучку солдат. Те стоят на коленях, руки за головами. Один к груди прижимает придушенную курицу. Похоже, что четыре сотни были лишними...

Выяснить у них за это время ничего, конечно, не удалось. И неудивительно. Де ла Валле внимательно слушает панический лепет, морщится недоуменно.

- Вы знаете, на чем это они?

- Это Гиберния, кажется, Коннахт... я немного понимаю мюнстерский диалект, совсем немного, но это другая провинция.

- Какой диалект? - Де ла Валле дергает щекой. - А, да. Не тот Мюнстер, что во Франконии. И, конечно, на альбийском никто не говорит, - граф переходит на армориканский. - Если никто не говорит, да повесить их... хотя веревки жалко. Не снимать же потом. Что они там натворили? - громко спрашивает он.

- Ферму сожгли, хозяина ранили, хотели лошадей увезти. - У одного из разведчиков жуткий выговор, но все-таки это альбийский. И говорит он тоже громко и внятно.

- Он драться. Топор брать. Сын - вилы. Мы только еды просим, они... - ну разумеется, при упоминании веревки язык начал вспоминаться.

А местным крестьянам такие просители до смерти надоели. Хотя хвататься за топор было неразумно. Вдвоем не отбиться все же, даже от этих куроедов.

- Остальные ваши где?

Не знают. Тут и веревка не поможет. И правда не знают. Заблудились. Оторвались. Представляют себе, где море. Примерно.

- Оружие их хозяевам отдайте. Обыщите, все, что найдете - тоже хозяевам. Сапоги заберите. Пусть идут... к морю, - пренебрежительно машет рукой де ла Валле. - Дойдут, так их счастье.

Счастья потребуется много. Ближе к побережью местные жители еще более... расстроены. И вряд ли будут особенно милосердны к безоружным. Но вешать и снимать - и правда морока, а мы торопимся.


- Господин командующий, к нам движется большой отряд. Тысячи полторы.

- Наконец-то, - усмехается Жан. - Состав? И кто это?

Де ла Валле уже понял, что "альбийская" армия - это не аурелианская, более-менее однородная. Противник может оказаться кем угодно, и неумелыми, несуразными полубандитами, и отлично подготовленным полком. У островов нет постоянной армии. А поскольку войну, как выяснилось, заваривало меньшинство, то им приходилось прятаться. Потом к их спрятанному добавили то, что готовилось к отправке на юг, за экватор, и те городские и окружные части, которые были обязаны службой в этом году, и которые можно было прибрать быстро.

Валуа-Ангулем предупреждал, что на лес Серизи найдутся желающие, а пропускать их в эту чащу, где черт ногу сломит, ни в коем случае нельзя. Вот и нашлись. Объявились. С ночи их ждали, уже полдень миновал. Пожаловали.

- Стрелки, конница. Лучников под полтысячи, аркебузиры, арбалетчики еще до тысячи, остальное кавалерия.

- Лучшее, что тут осталось - и к нам, - де ла Валле рад. - Ну что ж, встречайте дорогих гостей!

Гостям, желающим укрыться в лесу, еще нужно преодолеть небольшую речку Эль, а следом подняться на возвышенность, где их, жадно глядя в долину, ждут уже давно. Запаздывали гости, обидеть норовили...

Состав странный - значит либо подтаявшая большая часть, либо кто-то толковый собрал вокруг себя все, что мог. В пользу второго - выбор направления. Молот ударил - изо всей силы, всем тактическим и численным превосходством, там, позади, наверняка ад кромешный - и если кто-то в этом аду сообразил, что у моря наверняка уже ждет наковальня, этот кто-то стоит тех денег, что ему платят. А что не ждал второй... ну так Жан бы на его месте и сам не ждал.

Одно донесение, другое, третье... идут хорошо и очень быстро. Так быстро, как только можно заставить идти людей, едва вырвавшихся из первого круга бойни. Одна беда: осматриваться им некогда, можно только выслать вперед несколько групп верховых, и то совсем недалеко. Если бы отряд не вел опытный командир, могло бы выйти по-всякому. Могли бы остановиться перед рекой, развернуться обратно, сдаться, тупо полезть вверх по склону... а эти быстро поняли, что на Серизи-ла-Форе идти нельзя, это самоубийство, что южнее Туза прорваться не выйдет, там все плотно перекрыто, а тут... тут есть шанс. Единственный, но внятный.

Южная оконечность леса Серизи выдается вперед как коса. Огибает эту косу неглубокий ручей, впадающий в речку Эль. Единственное место, где нет подъема. Там, напротив, небольшая долина - но, к счастью, не овраг. А все аурелианские войска стоят выше. Неудобно стоят, неудобно для себя: арбалет не достанет, а вот длинный альбийский лук - вполне. Спускаться же - налететь сразу на огонь всех стрелков, а потом и попасться кавалерии.

И почему слабое место не прикрыли получше - понятно. Потому что слабое оно только для не потерявшей голову большой группы, у которой и стрелки, и конница. И не просто стрелки, а стрелки со вполне определенным оружием. Много. Потому что длинный лук арбалет по скорострельности бьет вдвое. Если не втрое.

Можно пройти. Да, опомнятся быстро, да, стрелять в спину будут. Но можно. Пройти насквозь, нырнуть в лес и поминай как звали.

Через лес просочиться далеко на восток, а там, обходя второй котел у Байе, прорваться к морю за спинами аурелианцев.

- Прикажете подтянуть туда еще войска?

- Да, - кивает Жан заместителю. - От Туза по краю леса и от холма - тоже вдоль леса. Из них в бой не вступать никому. Никому, - еще раз повторяет он в ответ на немое удивление заместителя. - Тем, кто у ручья - держаться, но отступить на четверть лье, когда потеряют две трети. Тем, кто с севера - на склон повыше, тем, кто с юга - в лес. Когда альбийцы наполовину пробьются в долину, выдвигайте вдоль реки конницу, им в тыл.

Ему эта долина сразу не понравилась. Трудно оборонять, дорого. Но дуракам - везет, начинающим тоже. Видно дожди удались не по сентябрю сильные и русло ручья попросту провалилось в трех местах. Сейчас там не болото, не настоящее болото, по крайней мере. Но топко и вязко. И не видно - потому что случилось недавно. Топко, вязко. И сыро. А некоторые предметы очень не любят сырости.

Жан мельком думает о том, что только что приговорил примерно четыреста человек. Восьмую часть своей ящерицы. Наверное, это очень небольшие потери. Потом будут еще. Но трехтысячный отряд очень легко запомнить за те пять дней, что он им командует. У долинки стоят сержанты Бардуа и Гийяр, оба из Лютеции, приятели, дельные солдаты... выполнят приказ.

Когда де ла Валле привел вверенную ему часть к Тесси, то получил новое распоряжение Валуа-Ангулема: занять позицию у леса Серизи. Его собственное сражение, пусть маленькое, пусть одно из полусотни, которые сейчас идут вокруг Кутанса и Байе. Такого подарка, как преподнесли альбийцы он не ожидал: к соседям у Сен-Кантена все больше стучались мелкие группы человек по сто-двести, севернее, за Серизи-ла-Форе, и вовсе скучали.

А сейчас перед ним во весь рост стояло то, чему учил его отец. И научил, кажется. Потерь следует избегать. Их не следует бояться. И они не должны останавливать. Противника пропустят в долину. Правдоподобно пропустят. А потом зажмут. И тогда мы посмотрим.

Гордон держался рядом, смотрел как всегда: взглядом впитывает все, словно войлок - воду. Ему хорошо было видно, что творится внизу. Жану - тем более: и сам выше, и конь - фриз, а не нормандская, здешняя порода.

Альбийские лучники работают на зависть. Кладут стрелы как на состязаниях, в яблочко. Только нервничают, стреляют вдвое чаще, чем надо бы. Торопятся, хотят прорваться. Значит, потратят много. Очень хорошо. Очень. Арбалетчики почти не достают - но как двигаются, есть чему поучиться. Три шеренги, не мешая друг другу, даже сейчас соблюдая счет. Чекан. Пробивает чувствительную брешь в доспехе. Ряды наших постепенно тают, стрелы уже не падают, как снег - и вот заслон начинает отходить, альбийцы ускоряют темп. Делятся на две части: конница - вперед, вдоль ручья, чтобы не карабкаться по склону; пешие - на склон, сразу в лес.

И останавливаются. Паники нет, ставшая двухголовой змея сворачивается в клубок, потом разворачивается уже головой к выходу из долинки... и замирает. От силы пять минут, и начинает перестраиваться для круговой обороны. Все поняли. Еще не увидев выходящих из леса аурелианских стрелков, еще не зная, что сейчас враг покажется и на склоне. Быстрый у них командующий.

Понял, зачем их сюда пустили. Мне бы подошел кто-то чуть похуже. Чтобы метался и подставлялся. Чтобы потерял чуть побольше сразу. Чтобы не прикидывал, в какую сторону прорываться - и где его зажмут в следующий раз. Мы их дожмем - мы взяли их в мешок, на нашей стороне склоны и речка, и то, что коннице негде взять разгон... а когда подтащат легкую артиллерию, станет совсем весело. Но хотелось бы побыстрее. И подешевле. А не получится. Вот сунулись к ним - еще стрел выманить - а встретили сунувшихся огнем. Рискованно - у аркебуз дальность крепко поменьше, но и разумно, особенно если пороха и пуль вдосталь.

Быстрее всего было бы, реши они прорываться назад. Тут с трех сторон зажать, а четвертую - пробку - заткнуть поглубже. Но это очень дорого. Для нас. Для них - полная безнадега, но хоть не даром умрут. Там, внизу, думает Жан, не шваль, крадущая кур у крестьян. Там настоящий противник, заставляющий себя уважать. Парадокс: с куроедами воевать противно, а с достойными врагами - трудно. Чего ж мне надо для полного счастья? Чтоб дешево и сердито? Не бывает, давным-давно отец объяснил. Но - хочется все-таки.

Так, остро и бессмысленно, всегда хочется невозможного: чтобы не было и нынешнего августа. Не оставаться вдруг, в одночасье, старшим. Не слышать с утра, безобидным будним днем, что ты проснулся, а отец - нет. Даже зная, что это когда-нибудь случится, отплакав свое вволю еще лет в семь, когда отец, вернувшись как обычно из дворца, объяснил, что в любой день, хоть завтра, Жан может стать главой семьи и дома. Неважно, что единственному сыну может быть совсем мало лет. Здесь нет маленьких. Не в этом городе, не в этой стране...

Тогда он рыдал взахлеб несколько дней подряд. Отец не утешал. Говорил, что пока можно. Потом будет нельзя, нужно будет действовать, не тратить времени на чувства. Так и вышло. Королевские глупости, дурацкая толпа у посольства, похороны, а потом - дорога на Алансон... и пустота, которую так плохо заполняли дела и люди вокруг. В их семье мужчины редко доживали до пятидесяти, но кого это может успокоить?..

- Ждем, - говорит де ла Валле. - Теребите их помаленьку, но только прикрываясь. Посмотрим, что решат к вечеру.

Бывает так, что люди, которые вот сейчас готовы драться - и умирать готовы, особенно если с противником в обнимку - потопчутся на месте, охолонут и сердце потеряют. И тут не повезло. Стоят, соображают, прикидывают - а людей крутят и лошадям отдохнуть дают. Не просто крепкий кто-то там у них. Умный. Понимает, что мы тоже рискуем. Конечно, шансы, что еще одна такая же компания да как раз на нас набежит - невелики. Но они есть, потому что знающий дело человек пойдет как раз сюда... а у нас руки заняты.

Вот только когда герцог Ангулемский мастерил свое второе кольцо, он его части клал внахлест. Пока до нас кто-то дойдет, тут же дойдут и к нам на подмогу из Сен-Кантена или от Котюна. Альбийцы об этом не знают, хотя могут и догадаться. Что ж, пусть пока подумают - а перед закатом отправим к ним парламентеров. С честнейшим рассказом, кто еще где стоит, и почему подмоги им ждать не стоит, а полагаться на нее тем более нельзя.

Наглый у них командир. Наглый до неприличия. У посланного офицера поинтересовался, в какую цену пойдут вскоре на востоке те люди, которых я не потрачу на него сегодня.

Ночью они сами ткнулись. Не на прорыв, а так, проверять, насколько у нас все прикрыто и пристреляно и нельзя ли застать нас врасплох. Проверили, откатились.

- Гордон, а отправляйтесь-ка вы, - Жан прикусывает улыбку. Это жестоко, зато убедительно. Каледонец, искренне считающий, что неплохо бы этих окруженных перебить всех, предлагающий условия сдачи от лица де ла Валле. Другого де ла Валле, конечно... но у Эсме, несмотря на полумрак, на лице будет все написано. Что думает лично он, и что велел командующий, добряк такой, не сказать еще хуже.

К тому же экс-Марию не впечатлишь ни шуткой, ни дерзостью, с него все скатывается. Он как клещ, пока своего не добьется, не выпустит.

Гордон вернулся, когда уже было совсем светло. Привез аккуратно исписанный листок бумаги. Протянул, сказал:

- Я не смог их сдвинуть дальше. И они требуют вашего слова. Как графа де ла Валле. Или так или... как он сказал "лошадям уже надоедает". Тоже гиберниец.

В том смысле, что разные они бывают, будто Жану это неизвестно.

- Жить им надоедает? Лошадям не может, - буркнул Жан, потом поднес лист с условиями к глазам. Принялся читать. - А?.. Э-э... Хм. И это?

Парламентер стоял, заложив руки за пояс, то ли любовался утренним небом, то ли скучал. Поросенок каледонский, ну хоть бы улыбнулся, хоть бы гордую морду сделал в ответ на все эти изумленные междометия. Нет же, изображает дерево. А гордиться есть чем. Полная сдача, с передачей всего оружия, лошадей и боеприпасов, под выкуп - не для всех, правда, только для тех, за кого могут заплатить, - обещание переместиться, куда будет указано и не присоединяться к войскам Альбы даже при наличии возможности. Под подобающее обращение с пленными, помощь раненым, довольствие и право выкупить все сданное. Очень хорошо. Одна беда: решать нужно сейчас, а Валуа-Ангулем может и не согласиться. Ну и к черту...

- Слово им будет. Идите отдыхать, я сам закончу. - Нет, ну как его, такого, хвалить-то? А надо как-то. - Гордон, я доложу обо всем герцогу Ангулемскому.

Кивает, будто не ждал иного...

А с командиром и вправду нужно познакомиться. Он уже понял - разгром. Все, что можно - оторваться и уйти и кому-то еще помочь. Больше не получилось бы при самой большой удаче. Без удачи - сохранить своих, хоть как-нибудь. Эти условия я приму. Потому что мне дорого время и дороги мои люди. Я их приму - и они достаточно хороши для нашей стороны, чтобы любой, сколь угодно жестко настроенный командующий подумал, стоит ли искать лучшего от того, что и так неплохо. Да еще и переступать на этом через мою честь... со всеми последствиями.


Голос звучит ровно, хорошо заполняет помещение - правильный, отчетливый, но мягкий и не очень громкий звук. И в нем все, что положено: гордость, удовлетворение, признательность - и тень улыбки. Мы сделали дело, мы сделали его хорошо, все собравшиеся - и не только они - заслуживают похвалы, а некоторые - особенно. Нормандия практически очищена, что осталось - бежит и молит Бога, чтобы их нашлось кому подобрать. Потери невелики, лишнего времени не потратили. Воля Его Величества исполнена дословно.

Все это так. И люди должны слышать, как признают их заслуги. Им это помогает - знать, что их видели, заметили, ценят. А еще люди должны слышать, что все хорошо. Все правильно.

А остальное - гнев, злобу, горечь, разоренное, потерянное, пропавшее, тринадцать лет... и половина из них прахом из-за дурацкого слова и мелочных интриг, - мы прибережем для северо-востока. Для другого противника. Он не виноват в том, что произошло здесь, но он все равно ответит.

Коннетабль удивил командиров полков и сводной сформированной на ходу Западной армии, созвав военный совет не по итогам кампании, а перед финалом. Сейчас все уже понимают, зачем их оторвали от текущих дел. С делами справятся заместители, а командиры должны представлять, что будет дальше. Дальше одних ждет марш на Шербур, ловля оставшихся альбийцев, восстановление разрушенных крепостей, восполнение поредевших гарнизонов, а других - уже с завтрашнего дня, - возвращение в Алансон. Да, уже. Да, прямо сейчас. С оставшимися задачами справитесь вы, вы и вы. Сегодня-завтра из центра страны начнут подвозить оружие и амуницию, пригонят лошадей, подойдут подводы с припасами. Заново вооруженная, переформированная армия, которую поначалу раскидали альбийцы, закончит кампанию. А перед нами, господа - Шампань.

Да, я говорил - три месяца. Но мы сделали быстрее. И грех этим не воспользоваться. Его Величество Филипп слишком много откусил и слишком жадно поглядывает в сторону Лютеции. Известия о том, что произошло здесь, нас обгонят... но вовсе не так надолго, как будет думать Его Величество. И, у меня есть для вас прекрасная новость. В Шампани нет моря.

Начните с хорошего, сообщите важное, закончите лучшим. Простое правило, и действенное. Посредине можно вставлять разбор ошибок, выговоры, недовольство - все равно офицеры покинут совет в правильном настроении, а ошибки будут исправлены без лишнего рвения, без лихорадочной спешки или желания прикопать их, лишь бы избежать второго выговора. Но сейчас это не нужно. Просчеты, неверные решения и недоразумения были, конечно. Об этом можно будет побеседовать с виновными зимой в столице. Приватно. Сейчас нельзя перебивать настроение. Так что - о лучшем.

- Признаюсь, господа, вам удалось меня удивить. - На две трети правда. Все было подготовлено так, что развалить можно было лишь по глупости. Но тем и удивили, что ничего подобного не случилось. - Многим. Наиболее удививших я назову поименно. - С описанием заслуг. Люди должны знать, что именно я ценю больше прочего. - Полковник де Витри занимал участок побережья к западу от Кутанса. Ни один альбийский отряд не прорвался к морю. Сколько было атак, господин полковник? - Коннетабль знает ответ, но пусть его слышат и остальные.

- Восемь, господин коннетабль.

- Благодарю вас от лица Его Величества, господин полковник. Под Сен-Ло господа полковники де Шоне и де Вир, - последний был предметом шуток в нынешней кампании, имя совпадает с названием города и местной речки, а, между тем, полковник родом из Лангедока, - обнаружив, что рядом с ними произошел прорыв, не дожидаясь распоряжений перераспределили свои силы, снова замкнули окружение и удержали линию. - И не дали противнику выбить из котла дно. - Прорвавшийся отряд был позже почти полностью захвачен в плен капитаном де ла Валле. - Молодой человек, нужно отдать ему должное, не стал тратить время и силы на то, чтобы первая одержанная им победа оказалась более героической.

И так далее, и так далее. Наиболее удачная атака, наименьшее число потерь... и даже наиболее удачные переговоры о сдаче. Почти каждый из присутствующих отличился тем или иным образом. Все это должно прозвучать вслух, а потом быть записано в представлениях к наградам. Когда западная сторона страны наполовину захвачена Альбой, а восточная - Арелатом, людей нужно поощрять и воодушевлять. И показывать им всю картину, которую они до сих пор видели фрагментарно, каждый свою часть.

- Еще раз благодарю вас всех от имени Его Величества Людовика, короля Аурелии. - Король, отдадим и ему должное, выбрал правильную стратегию: выбить зубы, потом договариваться. - До вечера вы все получите приказы, вечером приглашаю всех на ужин. - Одна из неплохих старых традиций. Хотя настоящий праздник будет много позже и не здесь.

В самом лучшем, в самом благоприятном случае, через год. Если не повезет - через три-четыре. Когда мы объясним всем, почему желание прирастить нечто за наш счет следует давить в зародыше. Вернее... не всем. Арморика - это сейчас, да альбийцы и не станут ждать, уйдут сами, очень быстро. Шампань и север - Франкония вмешается непременно - это от года до трех. А вот Марсель и все прочее... это надолго. Даже если Корво удержит реку не очень дорогой ценой. Это надолго.

Офицеры расходятся. Впрочем, не все. Де ла Валле остается, ему деваться некуда, командование он уже сдал. Каледонский представитель, отличившийся в переговорах - тоже. Его, к счастью, не видно - устроился в углу за плечом в ожидании распоряжений. А их нет. Передачей приказов есть кому заняться, а господин коннетабль ближайшие три часа планирует посвятить отдыху.

Впрочем, сейчас де ла Валле - не капитан королевской армии, а глава королевской партии. И задержался именно в этой связи.

- Господин герцог, - капитан истолковал движение как приглашение говорить. В кои-то веки правильно. - Надеюсь с поставками и сроками не было никаких затруднений?

- Если вычесть все, что зависело от господина начальника артиллерии д'Анже. - Который был одним большим затруднением с того дня, как ныне покойный де ла Валле выхлопотал ему этот пост у ныне покойного Карла. Люди уходят, а вот последствия их действий остаются. Нынешняя кампания не стала исключением.

- Господин коннетабль, если я вас правильно понимаю...

- Нет, вы меня понимаете неправильно. Господин д'Анже не руководствуется партийной враждой. У него просто есть свое мнение о том, что такое пушки и как их применять. И, право слово, я предпочел бы любую личную злобу, если бы он при этом закупал то, что действительно нужно, и приглашал тех кто и вправду что-то умеет.

- Тут я почти бессилен, - де ла Валле устраивается на стуле поудобнее. Забавно, этакий фризский жеребец, а двигается легко - почти как тот же Корво... - Если бы можно было объяснить все это враждой партий... У меня есть к нему претензии как раз по этой части. - И пауза. Молодой человек изволит изъясняться намеками.

- Я слушаю вас. - Я выслушаю любые предложения, которые позволят объяснить господину д'Анже, что такое "цапфа", не доводя дело до убийства.

- Он принимал живейшее участие в моей судьбе еще до отъезда. Спасал. От вас. Его Величество, дескать, совершает опрометчивый поступок, позволяя вам как-то дотянуться до этой моей судьбы. - Интересно, ему отец голос и ритмику речи ставил, или учителя? - Он мне надоел. Его Величеству уже тоже. Я хотел бы после Шампани представить королю подробный доклад. По каждой ошибке.

Да, вот так хлопочешь, заботишься, а несчастный молодой человек с размозженной судьбой тем временем говорит о тебе "он мне надоел". Почему я не могу сочувствовать господину начальнику артиллерии?

- Что ж, я предоставлю вам нашу переписку и копии всех сделанных им распоряжений... известных мне. По окончании первой части кампании мы сможем обсудить обнаруженные вами ошибки.

Судя по выражению лица, я господину капитану тоже надоел, не до смерти, так до остервенения. Кажется, господин капитан хотел подсунуть королю мой отчет от своего имени, а не ковыряться в переписке, да еще и если речь идет об области, где сам он не очень-то уверен в собственных познаниях. Просто взять и представить жалобу, что д'Анже мало того, что господину графу де ла Валле под ноги суется и мешает дружбе, так еще и глядите, не то дурак, не то вредитель.

Но он, увы, дурак. И если господин де ла Валле не научится отличать таковых... то мы рискуем тем, что следующий начальник артиллерии, не соответствующий занимаемой должности, не надоест главе королевской партии достаточно быстро. Ибо не станет так настойчиво спасать главу партии.

За плечом - полувздох. Господину Гордону смешно. Действительно, смешно. Капитан проявил инициативу, ему предоставили возможность ее довести до конца, а он щурится так, словно у него в руках арбалет.

- Это, - не оглядываясь, говорит коннетабль, стуча пальцем по стопке книг, - ждет вас. Возвращать не нужно.

Легкое шуршание в углу смолкает. Кажется, там перестают дышать. И правильно делают. У вас, господин Гордон, весьма толковый глава рода, знающий цену бумаге и умеющий замечать последовательности. Господину де ла Валле в этом смысле повезло куда меньше.

А награду - как и многие прочие - представитель заслужил. Разумно провести переговоры о сдаче сумеет не каждый офицер, а тут вообще мальчишка, да еще и каледонский. Книги он любит, это хорошо.

- Еще что-то, господин капитан?

- Есть ли что-то, что я могу сделать заранее? Я имею в виду ситуацию в Шампани...

Можете, молодой человек. Не знаю, насколько вам это понравится.

- Я не знаю, понимаете ли вы, насколько текущее положение провинции играет на руку нашим противникам.

- Я был в Шампани, господин герцог. Точнее, я был с отцом в Лионе, мы ехали через север. Когда мы пересекли границу, я поинтересовался, почему в нашей части так редко поднимают восстания, да и вообще еще не отделились к чертовой матери.

- Резонный вопрос. Ответов на него много, но самый простой... в Арелате достаточно долго смотрели на шампанских ткачей и шампанские ярмарки не как на возможное приобретение, а как на конкурентов, которых следует разорять. И продолжали смотреть - видимо, по привычке, даже когда конкуренты перестали представлять особую угрозу... по вине других людей. Так что у местных жителей не было особых причин стремиться под руку соседей. Сейчас положение изменилось. И чтобы положить нечто существенное на нашу чашу весов, полномочий коннетабля недостаточно - они кончаются с войной.

- Господин герцог, если вы будете наместником Шампани, когда вы будете заниматься всем остальным? - Де ла Валле поднимает брови. Однако, у него и амбиции. Вопрос королевский, а не капитанский.

- Думаете, что справитесь - просите эту должность для себя. - Молодой человек откажется. Молодой человек неглуп.

Де ла Валле на глазах начинает надуваться. Что его на этот раз не устраивает? Что ему на этот раз непонятно?

- Благодарю, господин герцог, это не входит в мои интересы.

Как будто нас кто-то спрашивает, что входит в сферу наших интересов, а что нет. И как будто дело может обстоять иначе. Это ваша обязанность, молодой человек: знать и уметь. Привилегиями вам платят именно за это. Впрочем, большую часть времени вы это понимаете.

- И в силу понятных причин, господин граф, я предпочел бы, чтобы это предложение исходило от вас.

Хотя, как ни странно, у меня нет уверенности, что Его Величество мне откажет, если об этом попрошу я. Что-то донельзя странное случилось с кузеном, пока я был на юге. Его не то что бы подменили - он по-прежнему не видит общей картины и начинает кричать, натыкаясь на то, чего не понимает. Но вот очевидные вещи он теперь замечает сам. И ни одного абсурдного обвинения, что самое поразительное. Если на него так подействовала смерть старшего де ла Валле, то хорошо, что я не подозревал о возможности такой метаморфозы. Искушение могло оказаться слишком сильным.

- Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вы получили назначение наместника. Если вы позволите, я завтра отправлюсь в Орлеан для беседы с Его Величеством. Вряд ли я застану вас здесь по возвращению. Мне направляться в Реймс или Суассон?

- В Суассон. Зайдите ко мне завтра утром перед отъездом.

- Слушаюсь, господин... коннетабль. - Капитан с явным удовольствием покидает кабинет.

Если бы с ним можно было общаться только посредством бумаги, цены бы не было молодому человеку.

Совет закончился, господин глава королевской партии ушел надуваться с досады, текущие дела, что удивительно, сделаны, все - такое бывает очень редко. Но там, где случается одна огромная неприятность, редко лезут еще и мелкие. В нормандской кампании их почти не случалось. Разнородные детали сводной армии сложились в единый механизм и не требовали особой притирки. Три часа можно потратить на отдых... но сначала придется выяснить, чего еще изволит желать каледонский представитель.

Представитель умеет вопросительно молчать и вопросительно смотреть в спину.

- Что вы желаете сказать, господин Гордон?

Молодой человек делает несколько шагов вперед и поворачивается. Предположительно, чтобы на него было удобнее смотреть. Вид задумчивый. Наверное, решает, желает ли он сказать, и если да, то что именно.

- Ваша Светлость, я осмелюсь спросить, изменится ли мой статус после окончания кампании? И если изменится, в каком качестве я мог бы остаться при армии, если это представляется возможным?

Странное существо долго готовило эти две фразы. Первая из них - лишняя, ибо ответ очевиден. Вторая - смешная, и ответ не менее очевиден. На службу в королевскую армию может поступить даже каледонский юноша, благо, он уже отличился и может на что-то претендовать. Коннетабль Аурелии разглядывает королевский подарок. Представитель - о диво! - смотрит прямо в глаза.

- Вы хотели задать другой вопрос. Эти два не имеют смысла.

- Простите, господин коннетабль. Я хотел бы, если мне будет дозволено, просить вас о разрешении и далее находиться при вашем штабе.

Исключительно мстительный молодой человек. Если я скажу "нет", то по своим детским правилам он выиграет. Если я скажу "да", штаб обретет завершенность провинциального родового гнезда - это там дом не дом без строго расписанных по покоям и галереям призраков.

Каледонский представитель еще не наигрался. Впрочем, играет он тихо и преимущественно сам с собой, а правила игры требуют быть полезным, терпеливым, исполнительным... в общем, безупречным. Перед лицом несправедливого тирана и чудовища. Что ж, пусть.

- Господин Гордон, с момента нашего прибытия в Суассон вы назначаетесь переводчиком при господине капитане де ла Валле. Ваши обязанности - сделать так, чтобы господин капитан понимал все, сказанное при нем. Еще было бы неплохо, чтобы окружающие могли понимать его самого, но я не требую от людей невозможного. Вы можете идти.

Бесшумно прибрав все подаренные книги, существо проплывает к выходу. Да, фамильное привидение как есть. Штабное.

На пороге, уже закрывая дверь, штабное привидение оборачивается через плечо - как бы ненароком, придерживая стопку книг подбородком, - и обнаруживается, что оно умеет смеяться. Беззвучно, как и подобает добропорядочному призраку.

Все, больше людей рядом нет. Свои, свита - не в счет. Можно остановиться. Вокруг что-то будет происходить. Но без него. На три часа.


5.

"Философское познание исходит из того, какими законами управляется мироустройство - и затем пытается определить, как эти законы будут реализовываться и взаимодействовать в конкретных случаях.

Главная опасность: отвлеченность. Даже если общий принцип выделен правильно, практические следствия будут оцениваться, исходя из умозрительных представлений об этом принципе.

Пример. Аристотель писал: "...если слепить из воска сосуд и, заткнув его горлышко так, чтобы вода не проникала внутрь, опустить в море, то влага, просочившаяся в сосуд сквозь восковые стенки, окажется пресной, ибо землеобразное вещество, чья примесь создает соленость, отделяется, словно через цедилку". Это положение великого натуралиста в течение столетий считалось ошибочным, ибо противоречило всем известным теориям. И каждый комментатор считал нужным указать, что в этом месте Аристотель излагает древнее заблуждение. Я изготовил сосуд из воска, запечатал его в присутствии трех свидетелей и опустил в морскую воду. После того, как сосуд на треть заполнился водой, я вскрыл его в присутствии тех же свидетелей. Вода, содержавшаяся в нем, обладала всеми свойствами пресной, но была более прозрачна и приятна на вкус.

Опытное познание исходит из эксперимента и практики - и затем пытается определить, какие общие законы могли бы описывать существующее.

Главная опасность: произвольное установление связей, принятие части за целое, ограничение результата видимыми последствиями.

Пример. Насколько мне известно, злое деяние, называемое "порчей земли", доселе считалось самодостаточным и рассматривалось как способ, которым малефик стремится угодить врагу рода человеческого и навлечь вред на ближних. Однако, в процессе постановки опыта совершенно иного свойства, обнаружилось, что данный ритуал дает возможность совершать или вызывать значительные противоприродные действия по воле и желанию - и если за последние полтора тысячелетия чудеса такого рода не происходили, то только по невежеству малефиков, которое в этом случае следует считать сугубым благом. Особенно в связи с тем, что, как выяснилось в ходе того же опыта, использовать накопленное может не только тот, кто проводил ритуал, но и любой достаточно решительный знающий человек.

Кстати, следует отметить, что предварительные предположения о том, что принесенное от себя, добровольно, в среднем обладает большим потенциалом, чем попытки воспользоваться другими живыми существами или людьми, подтвердились полностью и самым решительным образом. Ближайший теологический вывод из этого обстоятельства, впрочем, скорее всего неверен, поскольку является редукцией по одному свойству - но зато хорошо объясняет, почему малефики с таким упорством пытаются инвертировать обряды церкви и ключевые пункты священной истории."


Следующая страница, заметки италийским карандашом:

"1. Привлечение сущности заняло чуть больше четырех часов - примерно вдвое больше, чем обычно. Что повлияло? Присутствие второго человека? Масштаб предполагавшейся просьбы? То, что внимание было всецело поглощено едва не состоявшейся катастрофой? Внешнее вмешательство? Случайность?

2. Что или кто? До сих пор разумность была неочевидна. Сейчас вопрос: одно существо или несколько? Если одно - безусловно, разумно, но, видимо, в слое или сфере, с которыми человек может соотноситься только в процессе умирания. Это объяснило бы многое, но пока полученных сведений не хватает даже для гипотез.

3. Общение: прямое понимание. Механизм не вспоминается. Как стало ясно, что моя просьба и цель сущности, не совпадая по задаче, сходятся по результату, и, что, осуществив ее желание, я попутно осуществлю и свое - не знаю. Сведения просто появлялись, осознавались как истинные.

Пометка на полях: взаимодействие в ходе опыта и беседы с очевидцами, все подтверждается.

3а. Мешало: воспаление, кровопотеря. Кроме того, ощущался сильный холод, за пределами переносимого. Кажется, внешний. И раздражение, тоже внешнее. Направленность не удалось уловить.

Пометка на полях: внешняя кровопотеря по истечении определенного времени с неизбежностью (исключая чудо) ведет к смертному исходу. Внутренняя кровопотеря еще и не позволяет регулировать скорость и, соответственно, сроки. Необходима помощь знающего врача, однако, само действие противоречит клятве Гиппократа.

4. Вопреки теориям о подвижности и неустойчивости эфира, управление погодой, оказывается, требует больших вложений. В отсутствие дополнительного фактора в виде деятельности марсельских малефиков/малефика и желания сущности эту деятельность пресечь, получить стихийное бедствие нужного масштаба было бы невозможно.

Пометка на полях: что и к лучшему.

Пометка ниже: постановка дальнейших опытов такого рода может быть слишком опасна. Вероятно, потребуется незаинтересованный и решительный внешний наблюдатель."


Человек в черно-белом светском костюме орденского образца сидит в уютном кресле, пьет изумительно вкусное горячее вино со специями, ест не менее вкусный слоеный пирожок со свежим творогом и шпинатом и думает о пользе предвзятости. Если бы он по случайности обнаружил хозяина дома сам, он ожидал бы увидеть в нем своего и разочаровался бы. А так он рассчитывал встретить нечто достаточно гнусное - и как же приятно было ошибиться. Ну злопамятен синьор Петруччи, так для его семейства это не удивительно. Ну тщеславен как рыба-луна, так из настоящих ученых кто же не падок на признание? И грехи по меркам Города невелики, и хозяин о них знает и поставил на службу делу. Смотри и радуйся.

Если бы другой... памятливый синьор написал настоящий, по всем правилам, донос, согласившись стать свидетелем, да нашел бы еще одного свидетеля под пару, то сюда бы пришли совсем иные гости. А еще вероятнее, хозяин сам оказался бы в роли гостя в ромском Священном Трибунале. Но молодой синьор проявил достохвальную умеренность в суждениях. Особенно же начал ее проявлять после двух часов беседы, вращавшейся, как тележное колесо вокруг оси, вокруг одной-единственной мысли - "ну и фантазия же у вас, многоуважаемый синьор де Монкада, знатная выдумщица, наверное, была ваша толедская нянька...".

К концу беседы де Монкада осознал, что поступил умно, обратившись со своими подозрениями к людям, способным оные подозрения развеять. Поскольку лучше двадцать пять раз выслушать обидные слова о силе своего воображения, чем незаслуженно заподозрить в колдовстве даже очень неприятного тебе человека. А уж обвинить...

А вот те, кто беседовал с ним, поступили не вполне хорошо. Поскольку сказали синьору де Монкаде правду и только правду, но не всю правду. Правда заключалась в том, что Господь создал волю человека свободной, а потому никакое колдовство, никакие чары неспособны склонить ее туда, куда она сама не стремится. Только правда заключалась в том, что если злая сила нашла трещину и все же проникла внутрь, знающему человеку ее след виден, как путь кометы через небо. А родичи, о которых так беспокоится синьор, чисты как голуби. А вот вся правда...

Всей правды заботливый синьор попросту не понял бы. Как не понимал ее пока что гость синьора Бартоломео Петруччи, Бартоломео Сиенца.

Хотя от синьора де Монкады гость отличался не только медлительной рассудительностью, но и без малого тридцатилетним опытом в пресечении любых происков пресловутой злой силы, то, что он увидел, требовало тщательного обдумывания и внимательного изучения. Разобраться с самим хозяином было не в пример проще. Умен, необыкновенно тщеславен, мыслит широко и свободно... если речь не идет о нем самом. Там нарисовал себе игольное ушко образа, и через него выглядывает в мир. Бескорыстный щедрый добрый Бартоломео да Сиена. Что ж, пусть дурачит сам себя, многие по сути своей таковы, что лучше как есть на люди не показываться, хотя от смирения братьев Ордена до суетного желания сиенца выглядеть смиренным - как от Ромы до земель антиподов. Пешком.

Но это - обычное, человеческое. И не самое худшее из человеческого. А легкая обида, которую все еще чувствует гость - от того, что от человека такого ума и такой отваги и во всем остальном ждешь настоящего, а не подделки. Но - человеческое. И не более того. И это - самое поразительное.

Синьор де Монкада ушел, успокоенный. И не узнал, что самое странное в деле его родича, Альфонсо Бисельи, заключается как раз в том, что Альфонсо не околдован. Попал в руки чернокнижников, встретился с врагом рода человеческого, общался с ним - все это у него буквально на лбу написано... и ничего. Малефики умерли страшной смертью, а молодой человек как был невинным агнцем, так и остался. Даже тень на него не упала. Удивительная история.

Но пока речь шла об одном Альфонсо, происшествие не выходило за пределы вероятия. В конце концов, молодой человек, сохранивший свои неудобные для вельможи, но заслуживающие искреннего восхищения душевные качества при дворе короля Ферранте, способен, наверное, устоять перед любым соблазном. Кроме того, чистые душой всегда могут рассчитывать на помощь свыше. А вот когда братья внимательно присмотрелись к предполагаемому совратителю и малефику - тот как раз впервые вышел из дому после болезни - тут всем троим наблюдателям показалось, что они Божьим попущением слегка сошли с ума. Бартоломео да Сиена выглядел так, будто он с этой тварью, по меньшей мере, пил вино каждую вторую пятницу. И это общение не оставило на нем никакого следа. Ни малейшего. А кроме того, он не делал зла - ни ради того, чтобы получить силу, ни при помощи самой силы.

Что оставило на сиенце следы, видимые обычным взглядом - это довольно интересный вопрос. На нападение разбойников он не жаловался, никакой вражды ни с кем не затевал, люди Монкады оставили его в покое - не только потому, что синьору Уго объяснили про его воображение, но и потому что синьора Уго спешно вызвал к себе двоюродный брат, и де Монкада отправился заниматься делом, к которому годился в десяток раз лучше: войной.

Однако синьор Петруччи сильно пострадал месяц-полтора назад. Может быть, просто избили, а, может быть, выспрашивали какой-то секрет. С усердием, не слишком заботясь о последующем телесном здоровье допрашиваемого. Это очевидно, если знать, на что смотришь, а гость сиенца разбирается в данном вопросе много лучше, чем сам хотел бы. И никаких жалоб. Интригующая история.

Как выглядят бывшие одержимые, если из них удалось выселить злого духа, гость знал тоже. Ничего похожего.

И - хрустящая корочка пирожка - радушие, с которым здесь приняли дознавателя ордена, было искренним. А примешивалось к нему разве что сильное любопытство и легкий, дальний, прохладный запах иронии.

Бартоломео-сиенцу было очень интересно знать, что он может извлечь для себя из внимания Священного Трибунала. И он не боялся ни визита, ни более подробного изучения или даже расследования. Что заставляло сходу предположить, что о том, чем занимается Трибунал, синьор Петруччи знает много, много больше Уго де Монкады. Это слегка настораживало, отчасти удивляло, но само по себе опасности не представляло. В Роме очень многие знают о существе дела не по слухам и страшным россказням, а по годам обучения в Перудже и других университетах. Там в головы будущих иерархов церкви вкладывают верные, хоть и ограниченные, представления об Ордене и его задачах.

- Синьор Петруччи, нам совершенно случайно стало известно, что вы посвящаете часть своего времени общей теории магии, - гость отхлебнул еще вина. - Да, вы правильно меня понимаете. Вы не нарушили ни светских, ни церковных законов. Об этом и речи нет. Но предмет ваших исследований опасен. Для вас и для окружающих.

Хозяин дома пожимает плечами. Ему немного больно это делать.

- Механика опасна. Медицина опасна. А уж химия... - синьор Петруччи фыркает себе под нос, видимо, ему есть, что вспомнить. - А если судить по дальним последствиям, то я не знаю дисциплины опаснее теологии.

Скучный ход, думает гость. Избитый. Те, кто поглупее, приводят совсем смешные отговорки. Почему мне нельзя, а соседу можно. А что мне еще было делать. Я не хотел, оно как-то само. Не думал, что получится так плохо. Более сообразительные любители запретных исследований обычно говорят, что все опасно. А что нож, что нож... да убить и пальцем можно! А что теория магии, да от обычного инженерного дела - глядишь, и крепости нет!..

- Так что, - говорит хозяин дома, - если вы предложите мне отказаться от занятий, я не смогу вам этого по совести пообещать. Но я не рискну сказать, что понимаю, с чем имею дело. Некоторое время назад я был уверен, что способен хотя бы приблизительно оценить и масштаб, и природу, и характер взаимодействия... ну вы представляете себе, что временами происходит с такими уверенными людьми?

Да уж. В лучших случаях их приходится потом долго учить снова быть людьми - жить, думать, чувствовать, принимать решения. О худших и вспоминать не хочется. Но синьор Петруччи, кажется, отделался легким испугом. И даже не испугом, а недоумением и чувствительным щелчком по самолюбию. Повезло. Или он что-то сделал правильно, сам того не понимая.

- Чем же вас не устраивает официальное объяснение Церкви? - Еще один, желающий на своем опыте убедиться в том, что это правдивое, честное, абсолютно точное объяснение. И конца-края этим желающим нет. От вечных льдов на севере до вечных песков на юге.

- Тем, что оно не совпадает с результатами, полученными опытным путем, - спокойно отвечает Петруччи. - У меня самого сейчас ничего не сходится, просто загадка на загадке, непонятно даже, с чего начинать и за что тянуть. А как я жив остался, я и вовсе не понимаю. Но в одном у меня сомнений нет - то, с чем я имел дело, чем бы оно ни было - не злая сила. Очень опасная. Очень страшная. Очень большая. И недобрая, по нашим меркам. Но она не любит зла и не толкает творить зло. Возможно... теперь мне это кажется куда более вероятным, Орден прав на уровне практики. Но на уровне теории - пока что оно выглядит много сложнее.

Чтобы узнать, о чем именно сиенец говорит, нужно его допрашивать с пристрастием. А законных оснований нет. Колдовских обрядов он не совершал, зеркала не портил, жертвы не приносил. Ни в прошлом месяце, ни в прошлом году, да вообще никогда. Что ж, настаивать пока необходимости нет...

- Кто же толкает на зло, синьор Петруччи? А кто обезволивает человека, превращая его в инструмент совершения зла? - Не буду спрашивать, кому я противостою почти три десятка лет, думает гость, не поможет и не убедит. А вот одержимые - весьма поучительный предмет для беседы.

- Зло внутри нас, - убежденно сказал сиенец. - Настоящий дьявол. Ему не нужны зеркала, мы ему все открываем сами. А то, что вселяется в одержимых... вот это одна из тех вещей, которые у меня не сходятся.

- А почему, собственно, вы пытаетесь наделить... предмет нашей беседы строго ограниченным набором качеств? Об этой силе недаром говорят, что она - обезьяна Господа нашего. А у обезьян весьма разнообразные ужимки.

- Потому что я еще не видел обезьяны, которая в одинаковых условиях вела бы себя одинаково. Предсказуемо.

Он не боится. Он меня совершенно не боится - и это говорит о синьоре Петруччи в сто раз больше, чем все остальное, взятое вместе. Он убежден, что я честен и что меня интересует истина. Он знает, что невиновен. С его точки зрения, у него нет никаких причин для страха. И, кажется, кажется, это ощущение правоты, допустимости - оно не только внутри него, но и отчасти вокруг. Совсем странно.

- Изучение того, что вы называете силой - дело благое. Чем больше мы узнаем о нечистом духе, тем надежнее сможем противостоять его искушениям и стремлению причинять вред. А оно есть, это стремление, как бы вам не хотелось разделить разные маски, увидеть в притворном добре, творимом только чтобы запутать и надежнее увлечь, разные сущности. Нет, это разные ипостаси. Ложь простая и ложь утонченная... - слегка сбился, нужно вернуться к сути дела. - Но это, как я уже сказал, еще и крайне опасное дело. Мы очень хорошо это знаем. Когда с Сатаны срываешь маску, он ведет себя сообразно своей природе. Синьор Петруччи, нужно ли вам открывать уже открытое и лично убеждаться в уже известном, рискуя гибелью и души, и тела?

- Я не думаю, что убеждаюсь в уже известном. Поверьте, у меня есть к этому основания. У меня, к сожалению - или к счастью - нет таланта к магии, поэтому там, где вы просто чувствуете или слышите, я могу полагаться только на умозаключения и опыты. Но если бы вы увидели во мне то, что узнали - вы бы разговаривали со мной не один и иначе, не так ли? Рассматривайте это как... косвенное доказательство того, что я, нет, не прав. Могу быть прав.

- Вы сделали ошибочное умозаключение, синьор Петруччи. Ваше доказательство правоты не является доказательством. - Видел бы он себя со стороны...

Заключение инквизиционного суда стало бы однозначным и единогласным: состоит в сношениях с Дьяволом. Но судить его пока не за что: сам колдовства не творит, других к тому не побуждает. Просто, извольте осознать, завел дружбу с Сатаной. Бескорыстную, питаемую лишь ученым интересом.

И как это вообще возможно? Метода какова?..

- Вы не представляете себе, в какое искушение меня вводите, - улыбается хозяин. - Но моя откровенность может повредить другим делам и другим людям, не имеющим отношения к предмету спора.

Синьор Петруччи складывает руки перед собой, ладонь к ладони. Вид у него, будто он придумал какую-то очень веселую каверзу. А если еще раз приглядеться, очень тщательно приглядеться, то выходит странное: помимо Сатаны, вонь которого не спутаешь ни с чем, сиенец состоял, сравнительно недавно, в связи с одной из тех древних сил, которые не дружественны, а порой и враждебны Дьяволу. Они существуют, они порой даже вмешиваются в людские дела, но редко или никогда не обнаруживают себя перед людьми... Этот смелый человек, кажется, добрался и до одного из таких духов. У философа разнообразные интересы, но, увы, к Сатане он обращается много чаще. То-то у него концы с концами не сходятся. Что ж, посмотрим. Может быть, он разберется раньше, а, может быть, и мы.

- Я не собираюсь уезжать из Ромы, во всяком случае, уезжать надолго. Я всегда буду рад видеть вас или любого из ваших коллег. Впрочем, возможно это не вполне удобно для вас... как только я смогу свободно передвигаться, мне не составит труда регулярно появляться в любом подходящем месте. Я допускаю, что я не прав. И если я ошибаюсь, я вряд ли замечу ошибку вовремя. И потом, это просто слишком большая сила. Даже если я прав, я могу зайти чересчур далеко.

Пожалуй, больше говорить пока не о чем. Только, кажется, когда появится тема для беседы, предмет изучений синьора Петруччи придется отдирать от синьора Петруччи... или выдирать из синьора Петруччи вполне обычным образом. Что, конечно, убедит упрямого синьора, но доставит ему не слишком много удовольствия. Кроме чисто научного.

Что ж, мы подождем. Мы умеем ждать. Сиенец может открыть что-нибудь новое - деталь, штрих, особенность. Это окажется полезным. Но рано или поздно он оступится. Тех, чье тщеславие толкает на подвиги и добрые дела, нечистый дух улавливает также надежно, как тех, кто обуян гневом или алчностью.

- Вы предлагаете достойные условия. Нам и самим интересно, что ж, пусть так и будет. Но... послушайте, что я вам скажу сегодня. Вы не покупали у этой силы возможность открыть клад, уничтожить соперника, добиться любви, вновь обрести молодость или получить признание. Вы не приносили ей в жертву ни человека, ни петуха. Вы не можете быть преследуемы Трибуналом. Пока. Пока, синьор Петруччи. Потому что то, с чем вы заигрываете - это все тот же Сатана. Не только я вижу это. Я никогда не позволил бы себе делать выводы на основании лишь своих наблюдений. И когда предмет ваших интересов подтолкнет вас на скользкую дорожку, мы будем говорить не так и не о том, вы это понимаете?

- Если это произойдет, - кивает хозяин дома, - вряд ли я, конечно, буду этому разговору рад. Но сейчас я вам очень признателен и за визит, и за обещание.

И не лжет. До чего же полезный смертный грех - тщеславие.


В посещении друзей инкогнито, без свиты и надлежащей пышности, есть свои недостатки. Если тебя все-таки заметят, то потом не миновать разговоров, а особенно - предположений, кто была та красотка, которую Его Светлость не пожелал показывать никому, даже своей скромной свите. Объясняйся потом с супругой...

Есть и свои преимущества: если все-таки не узнают, то ведут себя так, как с любым другим жителем Ромы, определяя положение по платью и оружию. А темных плащей и вполне обычных клинков местной работы в городе - в избытке. Молодой синьор в неброской маске определенно из благородной семьи, но, вероятно, младший сын среднего сына. Вокруг говорят, не стесняясь, толкают или пропускают как всех прочих - да и к хозяину проводят не с громкими объявлениями о том, какая важная персона пожаловала, а по-простому. Как раз пока уходит предыдущий гость.

Невысокий, очень приятный на вид человек в строгом черно-белом платье... похож на синьора Бартоломео, не лицом, не манерами, чем-то внутри. Наверное, тоже ученый.

- Ваша Светлость, - говорит синьор Петруччи... прощай инкогнито, - позвольте вам представить высокоученого отца Агостино, старшего следователя Священного Трибунала города Ромы.

Человечек в черно-белом платье, в черно-белом, конечно же, Орден Проповедников, как, ну как я мог не заметить, наклоняет голову, приветствуя. Хорошо, что положенные слова и движения складываются сами, а то можно было бы сбиться. Старший следователь Трибунала. Здесь? Зачем?

Нельзя выдавать свои чувства. Но, наверное, уже поздно. Эти всегда все подмечают - страх, неуверенность, колебания, неприязнь. Любое из чувств трактуется как доказательство вины. Какой, в чем? Неважно. Вина всегда найдется, достаточно человека напугать и заставить сомневаться в своей невиновности. А уж герцог Бисельи... его никак не назовешь невинным. Те люди умерли. Да, они пытались похитить и принести в жертву, но ведь вышло-то наоборот. Они умерли, Альфонсо жив. Он отдал их... скажем так, собаке. Это можно говорить себе. Синьору Бартоломео. Доминиканцу - бесполезно. Он сам настоящая собака. С чутьем.

- Могу я поинтересоваться, чем синьор Петруччи обязан вашему визиту?

- Интересом к его ученым занятиям, герцог, - улыбнулся отец Агостино. - И не более.

Синьор Петруччи слегка опирается на край стола. Ему все еще больно двигаться, а что с ним произошло, он рассказывать отказался. Если дело в этих... ищейках, я не знаю, что я сделаю. Вернее, я знаю.

- Если ваш интерес будет хоть сколько-то обременителен для его ученых занятий, я сообщу Его Святейшеству.

- Ваша Светлость... - но почему обиделся синьор Бартоломео, его-то я никак не хотел задеть? - Интерес Трибунала для меня не обременителен. Ни в какой мере. Более того, он мне полезен. И как раз перед тем, как вы пришли, я благодарил отца Агостино за то, что он обратился ко мне.

Доминиканец слегка улыбается, кажется, у него свое мнение на данный счет. Может быть, и обратился так, что его можно благодарить - чтобы проверить, насколько сиенец осведомлен. Лишнее доказательство не помешает. Альфонсо не знает сам, боится ли он старшего следователя, или все-таки в нем говорит разумная предосторожность. Зато знает, что пока опасаться нечего. Тесть весьма недолюбливает эту братию и при возможности вмешивается в их дела. Не из мстительности, а пользы ради. Толедский Трибунал выжил из страны доктора Пинтора - и таких докторов, ученых и философов при дворе Его Святейшества наберется десяток. Чернокнижники как на подбор, не иначе...

- Ваша Светлость, - вступает следователь, - перед тем, как синьор Петруччи действительно высказал мне благодарность за визит, я объяснил ему, что его действия не подпадают под юрисдикцию Трибунала. И, чтобы не оставлять места для недомолвок, ваши тоже.

- Вы позволяете себе лишнее, - медленно цедит Альфонсо, тем временем соображая, что и откуда может быть известно Трибуналу. - Ваши намеки неуместны.

- Но я не намекаю, - снова улыбка. Этот человек старше, чем кажется, ему больше сорока. Может быть, больше пятидесяти. - Вы стали жертвой предательства и обмана, вас хотели вовлечь в преступление, а когда не получилось - отдали тому, кому поклонялись. Попытались отдать. И ошиблись. Они умерли, вы - уцелели, не сделав при том никакого зла. Это скажет вам любой инквизитор, просто посмотрев на вас.

Не сделав?.. Непостижимые люди. Что они тогда называют злом? По его слову умерло девять человек, а сам он поначалу, конечно, попал в переделку, но зато потом испытал нечто, весьма приятное. Все происшедшее и несоразмерно, и противозаконно, с какой стороны ни взгляни. Их должны были судить светские власти - за покушение, или вот, Трибунал - за колдовство. И не будь просьбы Альфонсо, ничего не случилось бы. Он же мог просить иного... мог. Тогда не понял, слишком ненавидел и слишком боялся, что выплывет та история, а потом сообразил. Это не зло?

- Никакого зла, - повторил инквизитор. - Эти люди умерли от того, что совершили сами. Вы могли быть милосердны к ним... хорошо, что вы это теперь понимаете, но не вы привели их туда.

- Откуда вам известны такие подробности?

- Мы побывали на месте событий. И видели вас.

И не воспользовались этим. Хотя скандал вышел бы убийственный. Именно что убийственный, такие улики против семейства тестя... тут можно много требовать и многое себе позволить. Но что-то не верится в доброту Ордена. Ходят кругами, собирают сведения... улики для них на лбу написаны, а круги становятся все уже. Добрались до синьора Петруччи. И все из-за того, что один спесивый идиот решил, что притвориться больным или уехать из города - уронить свою честь... Что они еще знают? О том, кто научил герцога Бисельи, как защититься? Могут. Получается совсем скверно. Одна ложь, другая, третья - теперь эту веревку не распутаешь, узлы будут только затягиваться.

- Вот как...

- Ваша Светлость, вы ошибаетесь, - а вот синьор Петруччи, кажется, больше всего обеспокоен тем, что в его доме поссорятся гости. - О происшествии с вами Трибунал, насколько я понимаю, узнал сразу же. В первые несколько дней. Я был неправ, мне следовало сказать вам... такое событие никак не могло пройти мимо их внимания, ну а вас просто достаточно было увидеть. Как мне объясняли, знающие люди могут читать такие вещи как открытую книгу. Но вам ничего не угрожало, потому что вы не делали ничего дурного. Вы не принимали участия в обряде, вы не поклонялись духам, не пускали их в себя, не обещали службы. Вы просто нарушили ход обряда, зная, что это будет стоит вашим похитителям жизни. И сделали это, защищая себя.

- Вы действительно мне не объяснили... - Ох. Слово... м-да, не воробей. Вылетело, а доминиканец поймал, разумеется. - Я имел в виду, что вы посоветовали мне полагаться на силу молитвы, и я считал, что этого достаточно.

- Действительно? - Глаза у доминиканца округлились от изумления, и он стал похож на веселую и чем-то огорошенную сороку.

- Да, - поморщился синьор Бартоломео, - Его Светлость, видите ли, разделяет ваши убеждения относительно природы этого существа... В то время Его Светлость начал получать приглашения от людей, которым не имел оснований доверять, но не хотел оскорбить. И заподозрил неладное. Он обратился ко мне за советом - и я объяснил, что это может быть, чего следует ждать, как распознать малефициум - и что делать, если сбудутся самые худшие опасения, а вырваться не удастся.

- Почему же вы дали совет, расходящийся с вашими представлениями? - крутит головой отец Агостино.

- Потому, что самым вредным в такой ситуации является паника, а вверить себя высшей силе - верное и сильное средство от нее. И потом, простите меня святой отец, я еще не слышал, чтобы искренняя молитва Христу или Матери Божьей хоть кому-нибудь повредила. Особенно, когда речь идет о смертельной опасности.

- Что ж... хорошо, что вы не вовлекли Его Светлость в свои опыты и исследования, - улыбается доминиканец. - Наверное, соблазн был воистину велик. Столько всего сразу можно проверить опытным путем... от действия молитвы до действий Трибунала.

- Поверьте, если бы я не проверил то и другое раньше, я бы дал Его Светлости другой совет. Еще раз простите меня, отец Агостино... но это свою жизнь я вполне доверю добросовестности ордена. Она принадлежит мне и я за нее ни перед кем не в ответе, кроме Творца. И если вы совершите ошибку, это будет ваша ошибка. С другими на такой риск я не иду.

- Я, - кивает доминиканец, - задержался более, чем могу себе позволить. Надеюсь, Ваша Светлость простит меня. Думаю, что в нашем случае лучшим прощанием будет "нескоро увидимся", не так ли, герцог?

- Мне очень жаль, святой отец, но это действительно так, - кивает Альфонсо, - Я надеюсь, что со временем это положение изменится. - Если вы достаточно надолго оставите нас всех в покое.


После ухода гостя Альфонсо садится в кресло. Он только что совершил целый ряд ошибок. Не нужно было ссориться со следователем, достаточно было его милостиво поприветствовать и не обращать внимания. Высокопоставленной особе нет дела до каких-то там следователей Священного Трибунала, особенно, когда они являются чужими гостями. Не стоило и угрожать ему.

- Синьор Бартоломео, я сильно вам повредил?

Синьор Петруччи тоже садится, медленно и осторожно, и становится видно, как он устал.

- Нет, мой дорогой друг, вы мне совсем не повредили. Вы только зря обидели хорошего человека.

- Я привык их остерегаться. И я поначалу подумал, что именно из-за них вы...

- Нет, что вы, это был очередной опыт. Видите ли, я ведь правда предпочитаю ставить их на себе. И вовсе не по доброте душевной. Просто так больше видно и больше можно записать точно, - хозяин дома нашел, не глядя, простой глиняный колокольчик, позвонил. - Здесь Трибунал не забрал той силы, что в Толедо. Этому мешает Его Святейшество. Так что большей частью они занимаются именно тем, чем должны. И если бы мы с вами не были по уши замешаны в государственном преступлении, то в ту ночь я предложил бы вам обратиться к ним.

- Они подозревают вас в малефициуме? - Вот это было бы издевательством судьбы. Покойного Хуана Трибунал трогать опасался, а тут - извольте, пожаловали.

- Нет. Они не подозревают меня в малефициуме. Они твердо знают, что я этим не занимаюсь и никогда не занимался. То, что сделали вы, и то, что делаю я, по закону - не преступление. Ни по букве закона, ни по духу. Они пришли сюда из-за моих опытов. Им кажется, что я играю с огнем. Господь свидетель, они правы. А поскольку бросать игру я не согласен, они предложили мне помощь.

- Это же Трибунал. Они могут и нарочно предлагать... как вы можете им верить?

- Мы не в Толедо, мой друг. И я не беспомощен. Они не посмеют меня тронуть без доказательств, даже если захотят, а я не думаю, что они захотят. Им тоже интересны результаты моей работы. Но... скажите мне, вы помните, как чувствовали себя сразу после? И что было, когда это ощущение прошло?

- Я вам тогда рассказывал, - удивляется вопросу Альфонсо. - Поначалу - как будто пережил что-то... лучшее в своей жизни. И бездумно. Как после снотворного питья. А потом... это было большое искушение - и большое разочарование. То, что я сделал... что бы ни говорил этот инквизитор, я себя не прощу. А я был настолько очарован и ослеплен, что с радостью отдал этих несчастных. Людей, как бы дурны они ни были, невесть чему. То ли древнему духу, то ли Сатане. Не знаю кто или что это, но потом я чувствовал... приглашение, просьбу, внимание. Такая разница... - кажется, получается исповедь, ну да ладно. - Сначала ведь казалось, что это совершенно бескорыстное существо. Если бы не это его желание, я бы не удержался. Не чтобы что-то получить, только чтобы вновь пережить. Но вы меня предупредили...

- Да. Приглашение, просьбу, внимание. Совершенно верно. И желание испытать это счастье еще раз. Оно ведь не понимает. А вы - один из немногих, кто мог бы его кормить, не убивая, да и вообще не причиняя зла... Один из немногих, кто знает, что ему на самом деле нужно. Так легко согласиться, не правда ли? Я поэтому вас и предупреждал так настойчиво. Вы уничтожили бы себя, в самом лучшем случае. В худшем... - Сиенец замолкает, входит служанка, вносит подогретое вино и блюдо с пирожками и сушеными фруктами. При ней продолжать не стоит, да и не нужно. В худшем случае Альфонсо стал бы таким, как те люди, что пытались его убить. Таким, как герцог Гандия.

- Но вы можете уйти, - греет руки о кружку синьор Петруччи, греет и не пьет, - и закрыть дверь. Я был уверен, что у вас хватит на это воли, и ее и вправду хватило с достатком. А я пытаюсь это существо исследовать. Его и сами механизмы магии. И нужно быть очень глупым человеком, чтобы считать себя неуязвимым для искушений или простой слабости. Я не пошел бы к ним сам, но с сегодняшнего дня я буду спать много спокойнее.

- Я соврал отцу Агостино. Интересно, он заметил? Я начисто забыл про молитву...

- Наверняка заметил. Он куда больше удивился, что я вам такое посоветовал. Жалко, что вы забыли, может быть, вы бы чувствовали себя лучше.

- Да у меня бы ничего не получилось.

- Ну это же не заклинание, чтобы получаться или нет, - смеется синьор Петруччи.

- Нет, не молитва, - тоже смеется Альфонсо. - Ее действительно трудно забыть, ну вот с той молитвой на устах я бы и отправился... вряд ли на небеса.

Все лето он молился, когда искушение становилось слишком велико - и тихий зов смолкал. Значит, желание и вправду было во вред. Значит этот дух... возможно, что древние язычники и правда поклонялись таким, не от Бога. Молитва отпугнула бы его.

- Не льстите себе, друг мой. И не будьте так жестоки ко мне.

- Я убийца, - спокойно говорит герцог, - и каяться в этом нарушении заповедей я не буду. А что вы имеете в виду?

- То, что я дал вам этот совет. Полагая, что он вам не повредит. А вы... вы не убийца. Вы пытались защитить. Как могли. Вышло плохо, и вы это знаете. От настоящего убийства это отличается... как обычная стычка от того, что произошло в том подвале. Надеюсь, что вы никогда не узнаете разницу на себе.

Впору почувствовать себя капризным ребенком: и сиенец, и святой отец наперебой уговаривают Альфонсо, что он не сделал ничего плохого. Ни в первый раз, ни во второй. Нет. Он знает разницу, давно выучил. В Неаполе и здесь на него несколько раз нападали - и он убивал без лишних размышлений, но своим оружием, сам. А засады и древние духи - совсем другое дело.

- Герцог... не путайте, - кажется, сиенец тоже умеет читать мысли. - Когда вы исполняете долг начальника, носящего меч на благо другим, вы делаете доброе дело, пусть и несовершенным способом.

- В сущности... я же не спорю, - улыбается Альфонсо. - Дело не доброе, конечно, но необходимое. Но это не значит, что оно называется как-то иначе. Понимаете?

- Да. - И ясно, что сиенец и правда понимает. Не головой, костями. Знает по опыту.

- Синьор Бартоломео... а в чем состоял ваш последний опыт?

Сиенец поднимает голову. Думает, отвечать ли. Принимает решение.

- Я не могу вам рассказать о существе дела, простите. У меня недавно умер коллега. Он оставил работу незаконченной, очень нужную работу, важную и для меня. От его успеха многое зависело - в будущем - а время ушло и поправить все можно было только чудом. Я попробовал получить это чудо - и заодно выяснить, возможны ли такие вещи и приобретаются ли они по допустимой цене. Ответ меня, признаться, огорошил и очень испугал. Кстати, то, что вы видите, это... легкий побочный эффект. Если бы все пошло по моим расчетам, я бы умер. Понимаете, друг мой, оказалось, что нам следует благодарить Бога за Трибунал и за то, что наши чернокнижники - бездарные злые дураки без малейших проблесков научного мышления.

- У меня тоже нет никакого научного мышления, - вздохнул Альфонсо. - Я запоминаю прочитанное, но не больше, а если разные книги противоречат друг другу - оставляю разбираться тем, кто лучше сведущ, таким, как вы. Но я... но мне показалось, что наши чернокнижники просто находятся в плену привычки. Чего можно просить у Сатаны? Разумеется, чего-нибудь, так или иначе приводящего к впадению в смертный грех. Не исцеления же дядюшки, от которого ждешь наследства. А этой силе... Сатана она или не Сатана, все равно. Был бы корм. И так можно сделать все, что угодно.

- Вы почти правы. Ей, как выяснилось, не все равно - в том смысле, что есть мера зла и бедствия, которая ей явным образом неугодна. Но приобретаемое при помощи такого зла могущество тоже крайне велико. Можно... разрушить вражескую столицу. Или вражескую страну, буквально. Нет, я этого не делал, меня... по существу, меня позвали на помощь. Эта сила, кажется, не может хотеть сама, не способна действовать без чужой воли. Ей нужен был кто-то, кто пожелал бы отвести беду.

Зло и бедствие, и вражеская столица... или страна. И время отъезда синьора Петруччи из города, и то, что он явным образом обращался к этому невесть чему. Бедствие... обрывки разговоров у Его Святейшества, в которые, для разнообразия, не посвящали и любимую дочь. Глава ромского Трибунала, машущий рукавами одеяния, как перепуганная курица крыльями - это было еще летом. Это слово тоже звучало, взлетая над сдержанным тревожным гулом. Другие - дьявольщина, чертовщина...

Синьор Бартоломео уехал из Ромы дня за три-четыре до Великой Бури.

- Вы?.. - и осекся: может быть, лучше не спрашивать, не знать?

- Не вполне я, - усмехается сиенец, - Вернее, почти не я. Я только пожелал, чтобы не случилось того, что должно было произойти. И произошло другое, куда менее страшное. Теперь вы понимаете, почему я был рад гостю? Я бы обрадовался... кому угодно.

- Нет, не понимаю. Я ведь не знаю, что там должно было случиться, могло случиться. Почему об этом городе вдруг стали говорить шепотом после письма сына Его Святейшества, - моего дорогого родственника, и так далее, который воюет под Марселем, но мне ни о чем, к счастью, не пишет - и к себе не зовет...

- Если судить по тому, что я видел, там могло случиться то, что случилось с Содомом, Гоморрой и землей вокруг них.

Даже так... да, тогда многое становится ясным. И паника, и ужас, и доминиканцы, из-за которых приходилось обходить покои тестя десятой дорогой, и полное молчание, и пустые вежливые письма, на которые так обижалась Лукреция, - любимый брат на войну уехал, а ничем поделиться не хочет, все у него времени не находится. А еще рассказы выбравшихся из города после бури и взятия его Арелатом, звучавшие дико и бессмысленно - кого-то они там казнили, раз казнили и два казнили, а потом арелатский генерал казнил особо отличившихся... вроде бы все как всегда, обычные неприятности при осаде и штурме, но говорили эти люди так, словно очнулись после кошмарного сна, невнятно, но со страхом.

- И эта сила вмешалась, чтобы этому воспрепятствовать?

- Я не могу вам ответить точно, я и сам не знаю... я старался вести записи, пока мог - и потом по свежим следам, но я ведь еще и совершенно бездарен, там где речь идет о магии. - морщится синьор Бартоломео. - Судите сами, я даже не понимаю, имел ли я дело с... аспектами одного существа - или с разными сущностями. Но ответ скорее - да. Воспользовалась мной, чтобы получить возможность вмешаться и воспрепятствовать.

- Вы умеете улавливать, чего она хочет? - Это возможно. Тогда, в том доме, Альфонсо тоже чувствовал что-то - интонацию, направление.

- В некотором смысле мне просто сказали.

Нет, думает Альфонсо, я не хочу дальше. Еще что-то узнаю, и мне нестерпимо захочется присоединиться к исследованиям синьора Бартоломео, а этого я не могу себе позволить. У меня слишком много обязанностей перед другими - перед новой семьей, перед любимой супругой, которая скоро подарит мне ребенка, перед сестрой и прочими. Может быть, когда-нибудь потом, в почтенном возрасте, если я до него вообще доживу, я тоже буду изучать магию и покровительствовать тем, кто ее исследует...

- Но понимаете, друг мой, сложность в том, что исходная катастрофа была, кажется, порождена попыткой призвать ту же силу. Ту же самую. Я знаю этот обряд. К счастью, я, кажется, единственный, кто разобрался, что это можно использовать как оружие - и какое это оружие. Теперь знаете и вы, но вы не имеете представления о механике дела - и не захотите его получать. Так что, герцог, поймите меня правильно, если когда-нибудь мои отношения с Трибуналом испортятся... я не могу вам запретить интересоваться моей судьбой, но я прошу вас не вмешиваться. Пусть лучше ошибутся они, чем я.

- Мне трудно это понять, но я вас слишком уважаю, чтобы не выполнить эту просьбу. Только скажите, Трибунал заинтересовался вами потому, что у меня и у вас на лбу написано, чем мы занимались?

Сиенец смеется:

- Нет, что вы. Вами они не заинтересовались вовсе. А в моем случае они явно ожидали найти что-то иное - мой уважаемый гость смотрел на меня, будто у меня изо лба растет витой золоченый рог. Скорее всего, кто-то привлек их внимание, но это был не донос.

- Кто бы это мог быть? - Я даже подозреваю, кто - но моего подозрения слишком мало для уверенности.

- Не знаю. А вы разве хотите узнать?

- Разумеется.

- Зачем? Скорее всего, это был доброжелатель. Донос, даже если свидетель всего один - это совсем другая процедура. Думаю, что ему объяснили меру его заблуждения и он вряд ли совершит ту же ошибку дважды.

- Ладно, пусть доброжелателю воздастся по делам его, - усмехается Альфонсо. - Как ни странно, я пришел к вам вовсе не для того, чтобы обсуждать Трибунал, доброжелателей и духов...


Глава тринадцатая,

где купцы, ремесленники, военные и политики ищут место под небом,

а кардиналы и полковники приносят благие вести


1.


Достопочтенный орлеанский негоциант, мэтр Эсташ Готье сидит в просторном - и неожиданно удобном деревянном кресле. Неожиданность заключается в том, что у кресла нет ни обшивки, ни подушек. Оно просто очень хорошо вырезано и подогнано - а часть спинки и сидение сплетены из тонких гибких полосок, упругих, но не жестких. Какое-то южное растение, наверное. Забавная вещь это кресло, островная, характерная. Дешево, уютно, надежно, долговечно. И содержать легко: пыль не липнет, царапины снимаются полировкой, а если что-то износилось или сломалось, можно отсоединить и заменить. И весит немного. Определенно, стоит задуматься...

Младший секретарь альбийского посольства ушел к начальству и задерживается. Оно и понятно. Вот потому-то мэтр Эсташ и явился со своим делом сам, а не послал кого-то из младшей родни, как мог бы. Чтобы испугались, забегали, чтобы покрутились, чтобы попрыгали как караси на сковороде, прикидывая, зачем это ему нужно, что он знает, чего хочет, как далеко зайдет.

Гость разглядывает приемную. Снаружи посольский особняк мало чем отличается от других зданий на этой улице. Посольства, дома, принадлежащие церковным орденам или королю. Богатые, солидные, но вполне обычные - ряд крепких зубов. И этот - зуб как зуб. А вот внутри - уже Альба. Не так пахнет, не так мебель стоит, потолки - белые с коричневым, и оттого кажутся выше и светлее, цветные стекла в окнах - но все это и в Аурелии встретить можно, а тут и воздух не местный, не орлеанский. Никак не поймешь, в чем же именно разница - не разглядывается, не находится, словно бисер сослепу собираешь, а все-таки есть. Альбийцы и сами такие же - издалека люди как люди, руки-ноги-голова, и почти той же веры, и почти все такие же белые, как аурелианцы - а вот вблизи опять натыкаешься на эту разницу.

Ну и нечистый с ней. Пусть хоть на голове ходят, как антиподы по ту сторону мира. Антиподы, не антиподы - некоторые доводы все понимают.

Доводы оружия, например, и эти поняли прекрасно. Хотя тоже не так, как все вокруг. На материке после такой войны вслух могли бы говорить что угодно, чтобы лицо сохранить, но зло затаили обязательно, вот, как арелатцы. И люди у себя болтали бы совсем не то, что послы на переговорах. А на островах - на тебе, ничего такого. Мол, обороняться всякий вправе, а ты или не лезь, или считай лучше. Просчитался - сам виноват.

Эта война нам кое в чем на пользу. Начали на три стороны - а сейчас она идет даже не на две, только на севере и воюем. Марсель, конечно, упустили, в Нормандии убыток, но в общем и целом... а в общем и целом вышло загляденье. Кто куда пришел - тот там и ответ получил. Теперь соседи еще нескоро попробуют зашевелиться. Кроме Франконии, конечно, но с этими все ясно - выродки, да еще и непоследовательные.

А кроме того - преимущества на море от Нарбона до самой Африки, у нас-то торговый флот бурей почти не зацепило, не там он стоял. Новый договор с Альбой. Новый договор с Галлией. Прочный союз с Ромой и Каледонией, а Каледония хоть и бедна, как церковная мышь, зато это - северные моря, а при перемирии с Альбой и загнанной в свои порты Франконией - почти свободные северные моря. В ближайшие три года многие умные люди разбогатеют, и малые мира сего, и великие. Те, которые сочтут нужным снизойти до такого "неблагородного" занятия, как торговля и счет.

И это вторая причина, чтобы сидеть здесь самому. Потому что еще во время прошлого перемирия три торговых корабля ушли на юг. Через Африку в Индию, а там уж, с индийским серебром - к Мускатным островам. Только с тех пор война успела начаться и закончиться. А концы немаленькие. А большие торговые суда для открытого моря - штука надежная, насколько вообще может быть надежной коробка из досок, но не особо шустрая, даже при попутном ветре. И только черт морской может знать, какие новости эти коробки в дороге обгонят и какая беда из-за этих новостей может стрястись с ними и с грузом - что на пути туда, что на пути обратно. Идти-то кораблям через Кап, нет к острову Ран другой дороги - только в обход Африки... А Кап - это уж два поколения как Альба.

Конечно, если груз прибрали, а корабль затопили - концов уже не найдешь. Дело рук пиратов, разумеется. Пираты - они прямо как нечистая сила, в любую щель просочатся, в любой порт зайдут, любой корабль отобьют, и ищи потом ветра... в море. Но если пока обошлось без крайностей, то непременно нужно подстраховаться. Потому что шум поднимет не орлеанский торговец, которых в Аурелии, в общем-то, не так уж мало - высказывать свое огорчение понесенными потерями будет второе лицо в державе. А наше лицо уже донельзя огорчено потерями и убытками в Нормандии. Так огорчено, что даже отчасти вышло из себя... после чего альбийцы вышли вон, ибо места им не осталось.

В ином случае хозяевам груза такое заступничество обошлось бы дорого. Пришлось бы делиться прибылью, а аппетиты у вторых лиц в государстве обычно соответствуют их положению. Но в нашем... в нашем грабительских условий можно не ждать, ибо кто же в здравом уме станет грабить собственное имущество? Особо ценное тем, что нигде, ни в одной росписи не числится твоим. Тем, что "ни друзья, ни враги", как любит выражаться это самое лицо, не знают, что у тебя под рукой есть и этот источник дохода. И не только дохода.

Господин коннетабль, он же герцог Ангулемский, он же пока еще наследник престола - персона не жадная. Жадным может быть сосед-торговец, лоточница с горячими пирожками, начальник городской стражи. В случае господина коннетабля следует применять какое-то другое слово. Если вспоминать греческие байки - водился там бог, который и всех своих детей пожрал, и камнем тоже не подавился... вот и у герцога Ангулемского примерно тот аппетит. Как его звали-то, того божка? Кронос? Черт с ним, все равно все это язычество. Но сравнение подходящее. Господин коннетабль заглотил, не поморщившись, орлеанских негоциантов со всеми делами и связями, от северных льдов до экватора - и не скажешь, что наелся.

А с другой стороны... если тебя сглодала мышь, нет тебе счастья. А если проглотил дракон - то вполне возможно, что и внуки твои состарятся у него в желудке, и ничего с ними не сделается.

Мысли это пустые, потому что выбор не за тобой. И все, что могло произойти, уже произошло. Вот и сидит мэтр Эсташ в странно удобном кресле в приемной. Извлекает из нового положения вещей пользу и удовольствие.

А тут и секретарь возвращается. И глаза у него один к другому наискосок. А на губах - улыбка, будто перед ним не второй руки негоциант, а вовсе неизвестно кто.

- Глубокоуважаемый господин Готье, - говорит секретарь и не замечает, что мэтр Эсташ встать даже не попробовал, - вы можете быть уверены, что если с вашим товаром и вашими судами произошла хотя бы доля недоразумения, все будет исправлено на месте и не станет причиной беспокойства. Впрочем, скорее всего и исправлять ничего не потребуется. Как вы понимаете, корона и страна крайне заинтересованы в том, чтобы между Альбой и Аурелией не возникало и тени непонимания. Поэтому сообщения о новом положении вещей ушли по всем направлениям, как только было подписано перемирие.

Секретарь опускается на свое место, улыбается еще шире.

- Все, что я говорил ранее, я говорил как слуга короны. Но сэр Николас велел мне также передать от его собственного лица, что вам, мэтр Готье, не стоило прибегать к такому высокому покровительству. Достаточно было обратиться лично. Ваши просьбы, мэтр Готье - разумные просьбы, конечно - не встретят отказа ни у господина Трогмортона, ни у его преемника.

Ну вот, об Африке можно не беспокоиться. Даже если бы не было королевского приказа. А господина Трогмортона, младшего из главной линии Капских Трогмортонов, стало быть, от нас убирают - видимо, награждают за заслуги. Жаль. Ему, кажется, тут нравилось, да и дело с ним иметь всегда было приятно, никто не жаловался. Не то что... не будем лишний раз поминать, хотя до ночи еще далеко, то дьявольское отродье, из-за которого все вышло. Кого же назначат в преемники? Может, это секрет, может, это еще и неизвестно самим альбийцам - но осторожно поинтересоваться для поддержания беседы, коли секретарь сам преемника помянул, не помешает. Главное, без особого любопытства. Только из вежества.

- На бумаге еще ничего не решено. - заговорщицки подмигивает секретарь. - И никто ничего не знает. Но... это не такая уж тайна. Во всяком случае, не от вас. Новым представителем Ее Величества, а вернее полномочным послом будет сэр Кристофер Маллин.

Господи, за что? За какие еще грехи - это наказание? В чем я перед Тобой еще не покаялся?..

Опытный уважаемый торговец мэтр Готье, конечно же, ничего такого вслух не говорит. Любезно улыбается, кивает, радуется за сэра Кристофера, который, оказывается, теперь в великой милости за свои труды по прекращению нелепой войны. Про себя же он то вопрошает Господа, то тихо радуется, что их всех проглотил дракон. Эта альбийская сволочь хоть и рыцарь - но дракона едва ли одолеет. Очень уж крупное у нас чудо-юдо. Будем надеяться - и молиться, чтобы оно рыцаря зажарило. А не съело целиком. Потому что второй встречи мне точно не пережить. Я и первую-то не пережил, если честно.

Но за что это, первое, наказание было - полгода спустя догадаться несложно. За клевету на порядок вещей в мире и дворянское сословие. Сколько раз втихаря разговоры заводили, что худших дармоедов и нахлебников еще поискать. Не сеют, не жнут, только невесть за что деньги собирают - то ли дело пятьсот лет назад, всякому ясно было, зачем владетель нужен, какая от него и тебе, и землепашцу, и монаху польза. И защита, и закон, и помощь. Щит для слабых мира сего. А теперь? Одни непотребства.

Дожаловался. Утомил Господа - и послал Он живой пример обратного, чтоб неповадно было хулить божий замысел. Два примера. Один другого хуже. Достаточно, чтобы знать, что ты так не можешь и не хочешь, и упаси все на свете близко подойти. Да, Господи, извини, все правильно. Нужны они на своем месте - как, наверное, нужны на своем месте волки, львы и все такое прочее. Но я лучше на своей ветке посижу. В смирении перед властью, Господом данной. А господин герцог Ангулемский, аки лев рыкающий, пусть исполняет то, что ему положено. Львы - они, рассказывают, как кошки: выберут себе и своему семейству надел и охраняют, так что ни один другой хищник не сунется. А мы где-нибудь с краешку.

Не верь, шепнуло что-то внутри, не верь, Господи. Это он сейчас такой. А через месяц, через два - самое позднее через три - опять сюда придет. С делом. И торговаться будет. Даже с этим... с этим... с нечистью этой белоглазой, зачем ты все-таки, Господи, столько всякой пакости на свет произвел?

Буду, буду. И с тварью этой - тоже буду. Потому что каждому - свое, и для купца торговля - его дело, как для монаха молитва, а для солдата война. Наше дело прибыль. Для детей, для семьи, для налога, да и для покровителя, само собой.

Но это мое, а чужого мне больше не нужно. Высоко залезть - дело хорошее, видно далеко, но у вершины ствол делается тоненький, ветки хрупкие, подломятся, так лететь будешь до самой земли. И никакие перепонки не помогут. Нет уж, птице гнездо, белке дупло, кроту нору... и так далее. А секретарь, бедняга, внутри аж винтом свернулся весь. Думает, чем это торговец шелком, известный, крепкий, но в деле своем не первый, так хорош, что за него такие люди вступаются - а другие ему пеняют и объясняют, что двери открывать ему и своего имени хватит.

Но секретарю такие вещи знать не положено. Если свои не рассказали - пусть или сам землю роет, или так и линяет от неудовлетворенного любопытства. У всего есть причины, конечно, и альбийцы, хоть не так спесивы, как наши вельможи - тоже попусту кланяться не станут. Но только мелкий приказчик, из самых молодых да глупых, расхвастался бы знакомствами и связями, и тем, как их нажил. Кто постарше, поумнее - те обычно молчат.

Кстати, и подумать стоит - а почему они стали мне кланяться? Навредить я им не могу, верней, что мог, уже сделал. Рассказал - и что знал, и что прикинул, и где землю рыть. Дружить с ними мне не с руки, и не из-за прошлого, а из-за дракона. Сами должны понимать. Один раз не сжег, проглотил только. Второго не будет. Так в чем же дело?

Что же до них могло дойти? Летняя история? Да, после нее и мои товарищи считают, что я к нашему дракону ближе многих прочих. Потому что господин герцог до личной беседы - и не до одной - снизошел, лично разбирался, за собой таскал. Показывал, объяснял. Сам. Ни на кого из младших своего дома не перевалил.

Снизошел, да... Приблизил. Так, наверное, чувствуют себя грешники в аду. Ты вспоминаешь и описываешь все. Что произошло, что ты решил, почему - да не те причины, что ты другим рассказал или себе потом сочинил, а настоящие - что говорили и делали другие, чего боялись, в чем видели выгоду... Тебя выворачивают наизнанку, а больше ничего не делают. Лучше бы уж делали.

А потом вызывают и говорят, что дебет не сошелся с кредитом. Нет, никто мэтра на лжи не поймал - просто дел оказалось слишком много, а он слишком часто просил за других. И на себя ему не хватило.

Можно было бы - потом показалось, что можно было бы, - развести руками, мол, я по вашим правилам проиграл, и делайте теперь, что считаете справедливым. У всех свои причуды, у Его Высочества среди любимых причуд - справедливость, польза и соразмерность. Для всех. От князей до бродяг. Но это же сразу не поймешь, что можно. Когда на тебя смотрят даже не как прах под ногами, не как на червя, а как на кусок смальты, который нужно вставить на положенное место, чтобы завершить узор, взвешивают на ладони, оценивают цвет и блеск - и не видишь себя живым в глазах мастера, как ни старайся...

Вот и не сказал ничего. Стоял и губами дергал. Все силы уходили на то, чтобы ни одну просьбу не взять обратно. Даже не смерти боялся, а казалось как-то, что будет оно хуже смерти. А вернее, что просто ничего не кончится. С его телом сделают что-то, а он так и останется... неживым.

И еще казалось, что забери назад хоть одно слово - сейчас уцелеешь, но вот когда не спасенные тобой воскреснут к жизни вечной, ты рассыплешься прахом окончательно и навсегда.

Господин герцог смотрел со своего места со скверным любопытством. Как на камень или стекляшку. Правильно смотрел.

- Пожалуй, я выкуплю у вас этот проигрыш, - сказал. - Я отпущу вас. При одном условии.

Спросить, каком, было нечем. Это, кажется, поняли.

- Перед тем, как покинуть этот дом, вы прочтете все, что написали и рассказали ваши... соучастники. Некоторые беседы вы будете слушать. Из-за ширмы или из-за стены. На некоторых, по моему выбору, будете присутствовать. Не беспокойтесь, ваша репутация не пострадает.

Мэтр Эсташ слишком хорошо помнил, что и как говорил сам. И что при этом чувствовал. Никогда, даже в молодости, когда телесные соки начисто вытесняют разум из головы, ему не хотелось брать женщин силой. Да что там, при одной мысли о таком всякое желание пропадало. Засыхало на корню. А то, что ему сейчас предлагали, было во много раз хуже.

- А если я откажусь?

- Мои люди позаботятся о том, чтобы ваше тело быстро нашли и ваши дети могли спокойно вступить в наследство.

Терять было нечего. С каждым мигом небрежно описанный герцогом вариант казался все более завлекательным. Простым, надежным и - важнее всего, - чистым. Кого смог - вытащил, постарался никого не утопить, баланс не сошелся - и ладно, детям герцог мстить не будет, это понятно, а для тебя все кончится, и подсуден будешь уже одному лишь Господу. Потому и спросил:

- Зачем мне читать и слушать, Ваша Светлость? - Хотелось понять. Напоследок, но понять хоть что-нибудь о герцоге Ангулемском. - Для чего?

- Вы пытались вести этих людей. К тому, что считали своим и их благом. Если вы не поймете, куда и кого привели, не имеет смысла оставлять вас здесь. - "Здесь", вероятно, означало "на этом свете". - Я бы с удовольствием сделал нечто подобное с множеством других людей, но у меня нет права располагать их жизнью и душевным спокойствием. Вы мне такое право дали.

И почему-то после этого объяснения вдруг захотелось жить. Для этого нужно было дочитать, дослушать и досмотреть до конца. А где-то там, за краем испытания, как за горизонтом, была жизнь. Право ходить по земле и дышать воздухом даже после всего, что вышло.

Это было совершенно неправильно.

- Вы не Бог, - повторил давешнее мэтр Эсташ.

- Никоим образом, - кивнул наследник престола. - Поступать так с теми, кто не зашел за черту, не имеет права даже Бог.

Что ж, согласился, и слушал, и читал, и за герцогом Ангулемским бегал, как веревочкой привязанный. Сначала тошно было - впору отказаться или руки на себя наложить. Вранье, клевета, оговоры, скулеж, попытки подольститься, подкупить - всего навалом. Еще до того, как половину хоть пальцем тронули. Заранее. И грязи лилось - на всех без разбора. Все виноваты, все согрешили, соблазнили и принудили, а очередной негоциант - агнец невинный.

В возрасте Готье, да при его роде занятий трудно людей не знать - и трудно о них хорошо думать. Но от своих он все же другого ждал. Не храбрости, нет. Понимания. Желания жить. Способности прикинуть, что на пользу, что во вред, а что и вовсе самоубийство... не бежать, наобум Лазаря, прямо к обрыву, а подумать. Ведь все - бывалые люди, и не от родителей свое унаследовали.

Про себя самого услышал столько всего - то ли плакать, то ли смеяться, не то гордиться, не то каяться. Что сам торговец Готье среди них - лет пять уже как старший и слово его последнее. Что его всегда преемником более уважаемые и видели. Что искуситель торговец Готье такой - Сатану облапошит как младенца. И говорить умеет гладко, и планы строит такие мудреные...

Ну не высовываться ж из-за ширмы, чтобы спросить, не рехнулся ли очередной товарищ по торговым делам? Да и верили, вроде, все эти сказочники тому, что говорили. Герцог в очередной раз оказался прав. Мэтр Эсташ этих неразумных и вел. Слепой - слепых. Вот и свалились в волчью яму.

Он-то себя числил одним из десятка, человеком важным, но не самым главным. А его уже годы как считали вожаком. Он каждый раз пытался пробить свое, рассчитывая на сопротивление - и не знал, что многие уже просто шли за ним, не очень раздумывая. Господи Боже мой... он мог не убивать мэтра Уи. Ему не нужно было защищаться, ему попросту ничего не угрожало. Вот оно что такое - сунуться в чужое дело.

А потом вдруг стало из этой грязи что-то такое проступать, прорастать, как в Египте из-под мутной водной толщи - зеленые побеги риса. И не все врали, и не все себя выгораживали, а соседей - топили. Или - вот уж изоврался человек, никого не пожалел, а речь дошла до его приятеля, с которым не один год пиво попивали - тут и уперся. Не виноват тот ни в чем, я, все я - меня и карайте. Много разного. Оказалось, понимал он в людях только вершки, а вот тут и корешки показали.

И это тоже неправильно было. Нельзя людей так знать: до настоящего донышка, до того места, где край. Даже хорошее - нельзя, даже жалеть - не отсюда. Особенно, если самому обещано, что выйдешь живым.

А для господина герцога ничего в этом новом не нашлось. Совсем. Он слушал о делах, ему нужны были подробности, а о людях не думал. Знал наперед, что скажет тот или другой, редко-редко удивлялся, да и то несильно. Значит, уже все видел раньше. Где, когда - разве кто расскажет? Да мало ли. Тот же север вспомнить - половина страшных слухов яснее становится. Вот то-то он меня выслушал тогда, вначале. И сразу все понял...

Негоциант Готье идет по прозрачной от холода орлеанской улице. Зима нынче выдалась морозная, даже снег выпал под Рождество. Надвигает пониже шапку, прячет руки под плащ. К вечеру будут жечь костры, но сейчас еще не вечер - хмурое зимнее предвечерье. У негоцианта Готье все хорошо - в делах порядок, дома уют, жена покладиста, дети разумны. С тех пор как его проглотил дракон, у него почти что все хорошо. Почти - потому что прошлый год вряд ли когда-нибудь забудется. Не забудется. Ни страх, ни допросы, ни погубленный им ни за что мэтр Уи, ни альбийская тварь. Все это остается грузом, мешком на плечах - мешком грехов, которые так и тащить на себе. Господь, понятное дело, милует всех, кто хочет милости, но сделать так, чтобы и память о сделанном болеть перестала, и человек от того не попортился, может только там, потом. А здесь...

Но жить все-таки можно. Ходить по земле, дышать, делать дела, учить наследника, баловать жену. Потому что отчаянье - смертный грех. Потому что люди не могут предусмотреть всего, а еще они любят обманываться - и никто не может и не должен отвечать за чужой самообман, если не растил и не поощрял его. Потому что люди совершают ошибки, все люди. Эти ошибки могут кончиться очень плохо, но сами по себе они всего лишь... ошибки. Глупости. Неверные решения. Их нужно избегать, но смешно думать, что это будет получаться всегда.

Сам мэтр никогда бы до этого не додумался. Не привык так рассуждать, не по нему шапка. Но понять сказанное напоследок, когда дракон отпускал его домой - смог. Запомнил, обдумал, повторял сам с собой наедине. Сомневался, спорил - а приходил все к тому же. Ни с кем к этому пойти не мог. В грехах исповедовался, а вот рассказать о драконе - да кому это все расскажешь? Вдруг понял, что полжизни болтался между землей и небом: с такими, как Его Светлость не поговоришь, кто ты для него, мелкая букашка, как ни крути - а приятели не поймут, жена и вовсе скажет "благодари, что жив остался, а почему - не нашего ума то дело, милость и есть милость".

Место каждой вещи на земле - и каждому человеку нужно место на земле, чтоб не быть вечным маятником. Королю - трон, монаху - келья, крестьянину - нива, а ему, негоцианту Готье, что? Лавка и дом? Стало быть, так. Но мало же, Господи, мало - хочется чего-то еще, и никак не поймешь, чего именно. Всякий человек должен знать свое. Должен. На том мир стоит. И место есть, думает мэтр Эсташ, подходя к дому, уютное, теплое, родное - так чего же мне не хватает?

Вот почему это было. Вот почему не только я, мы все, умудренные жизнью люди, ухнули в этот заговор как в омут, полезли в ловушку так охотно. Нам тесно. Нам мало своего места. И быть недодворянами неохота. И мятеж не манит. И соседский обычай не по нраву. От такого устройства, как на полуострове, смертоубийства выходит больше, чем от нашего покойного короля, прости Господи... и не нужно мне, чтобы мои дети вина спокойно выпить не могли или на улицу выйти. Мы хотели чего-то, чего в мире вовсе нет, и сами себе в том не признавались - конечно, мы забрели в болото.

И не царства, которое не от мира сего, искали. К тому царству путь известен, каждый с малолетства его знает. "Блаженны нищие духом..." - и дальше, до последних слов. Но хочется-то чтобы здесь. От мира сего, прости, Господи, в очередной раз. Того, чего нет - но нужно, чтоб было.

Может быть, когда-нибудь и будет, думает человек, заходя в теплый протопленный дом. Может быть, когда-нибудь будет здесь.


- Да полно вам, господин комендант, - говорит Мадлен Матье, ставя перед гостем здоровенную, еще дымящуюся миску рыбного супа. - Все у вас хорошо. И у нас все хорошо, а будет еще лучше.

Господин комендант, арелатский капитан Дени де Вожуа, дует на ложку, уныло шевелит усами - как бы улыбается. Видный мужчина, и молодой, и красивый, и ладный, приятно на него смотреть, но хмурый вечно, как марсельское зимнее утро. С первого дня как назначил его генерал де Рубо комендантом города - так и хмурится. Все думает, у него не ладится. Тут что-то случилось, там что-то не вышло, значит, он не так велел, не о том распорядился. Одно слово - арелатец. Никак не поймет, что такое Марсель, как со здешней вольницей управиться. У них там на севере, где снег выпадает, есть такой цветок - подснежник. Еще снег не стает, а эти уже головки поднимают, к солнцу тянутся. Вот и марсельские жители - еще не поняли, как живы остались после осады, шторма и разбирательства, а уже тянутся все сделать на свой лад, городские свободы отстоять и старые обычаи.

Им бы раньше за это хвататься, может, не дошло бы дело до греха. Но задним умом все крепки. И не ей, Мадлен Матьё, других упрекать... сказано же было, что имеющие глаза - не увидят, а имеющие уши - не услышат. Ведь даже тогда, на площади, она если и считала епископа слугой Сатаны - так только потому, что все злые и жестокие слепцы на деле помогают врагу Бога. Ей и в ум не встало, что он и вправду служил Сатане в самом прямом смысле слова. Так что ж ей теперь прочим пенять, что вперед нее не додумались?

А и додумались бы - один, другой, поодиночке, а даже и заговорили бы между собой, так кто бы поверил? Как бы уличили? Он же черную мессу не служил, жертвы не приносил. Тут доминиканцы бы могли объяснить, что он такое, им бы поверили - но обитель за городом еще в первые дни осады сожгли. Ни за что людей сгубили, в общем-то - аурелианские "псы господни" сроду за правильную веру никого не преследовали, не то что арелатские. Но под горячую руку никто не разбирался, чем одни лучше других. Может, с того все и началось. Неправедные дела - как путь под горку, сами делаются, только успевай замечать.

Зато теперь горожане как та пуганая ворона, пыжатся, наскакивают на страшный куст, права свои отстаивают. Будто не понимают, что если бы Его Арелатскому Величеству, дай ему Боже всего хорошего, помешали марсельские права, он бы не хартию новую городу выписывал, а просто назначил бы, кого захочет. А жителей - хоть на месте оставил, хоть во внутренние области переселил, для порядка и чтобы измены не было... хоть в залив поголовно. За те кресты, мог бы и в залив, и слова бы худого никто не сказал.

Может, и вправду не понимают, может, понимают - но проверяют, как далеко можно зайти. Так, бывает, медведь к надежному столбу цепью прикованный ходит-ходит, вымеряет, а потом с одного удара лапой убьет. Но у нас в магистрате не медведь. Павлин там общипанный, с выдранным подчистую хвостом, а все хорохорится...

Окна по зимнему времени закрыты, дом а холме стоит, только все равно водорослями пахнет. Зима, шторма. Странно это, сколько времени прошло - а как вернулись в город, как запах моря глотнули... так как будто ничем иным и не дышали никогда. Как не было.

- Опять, - говорит гость, выхлебав половину миски, - сегодня полдня не могли разобраться, куда деньги на прокорм каменщиков делись. Казначей все думает, я его не повешу за воровство - пожалею. Ну нет у меня уже жалости на них на всех!

- А вы не жалейте. Это ж подумать нужно - в городе бездомных столько, а они такие деньги красть. - ее собственный дом был цел, и мастерская. Милость Господня, ну и то, что стояло все высоко. Но если бы не милость, не помог бы склон. Ее дом был цел, а того, кто его занял, рыжего Гийометта Жери, сына Мориса-печатника, вместе с женой зарезали в последний день осады и сволокли в яму как сторонников епископа... Сказать бы по слову Павла "ибо возмездие за грех -- смерть", да язык к гортани прилипает. Разве делается предательство лучше от того, что произошло дважды?

Самая большая милость Господа - в том, что уберег от всего этого непотребства. Выгнали, перепугали, без воды и хлеба оставили - страшно было, и стыдно, за них, за оставшихся в городе. Уже у арелатцев в лагере сосчитались - и поняли, что выгнали тех, кто победнее или средней руки доход имел, а кто побогаче - видать, арестовали. Потом узнали, что так и есть. Казалось поначалу - хуже и некуда, хуже только убийство. Вот когда вернулись в город, да поняли, что здесь творилось вплоть до дня штурма, стало ясно: так Господь спасал. Малой ценой, малыми убытками спас от того, что много хуже и разорения, и смерти.

Могло ведь и по-другому выйти. Могли тогда помиловать, а потом зарезать. Но это полбеды. А еще могли - и ох как могли - своим страхом заразить, соучастниками сделать... или противниками, такими же остервенелыми. Сатане все равно, чьим именем ему кадят. Господи Боже ты мой, мне стыдно и тошно при мысли, что нас Ты только изгнанием и упас. Кого смог, того и упас. А прочим-то каково? Ведь они ж - как тогда в Иерусалиме. Хотя, спасибо Благой Вести, Господи - все же не все. Не было в Иерусалиме ни капитана Арнальда, ни отца его... если бы были, может, устоял бы Иерусалим.

Мадлен тяжело вздыхает, садится напротив де Вожуа, отворачивается к окну. До чего жалко обоих мальчиков. Вот их больше всех жалко. Хоть и не сомневаешься, что они сейчас с Господом - а все же жизнь нам дана не просто так, не для того, чтоб как можно скорее ушмыгнуть из мира. Молодых, кто не успел еще толком ничего, всегда жалко больше прочих. Столько не сделали, не увидели...

А ведь могли. На долгую хорошую жизнь было отпущено и младшему Делабарта, и тому арелатскому офицерику, что заступился за нее тогда в лагере.

- О чем задумались? - спрашивает господин комендант.

- Да, - машет рукой Мадлен, - ничего, глупости всякие. Полковника Делабарта вспомнила - где-то его сейчас носит... С ним бы проще было. Может быть, - добавляет она, вспомнив и все остальное. Если бы да кабы. Если бы нам господина полковника - да того, что год назад, а не того, что сейчас, наверное... потому что сейчас, после того, что случилось с его семьей, он, о Марселе, верно, и вспоминать не хочет, это в лучшем случае - да и будь он милосерден, как сам Господь, под руку Его Величества Филиппа он не пойдет, даже если... а если бы пестрая курица несла золотые яйца, так мы бы и вообще беды не знали.

Гость совсем уж кривится, берет высокую кружку за ручку, отхлебывает травяной настой как какой-то древний язычник цикуту. Мадлен улыбается. Ничего такого она коменданту в отвар не подливала совершенно точно. Ягоды сушеные, да самые полезные по зиме травы. Господин де Вожуа не оттого морщится, что ему не вина предлагают - а был бы повод для вина, день не праздничный, а обычный, так и нечего - от того, что у него на уме. Хороший человек господин комендант, прямой и честный, а вот застряло что-то в нем, как прошлогодние листья в водостоке, и покоя не дает.

- Это все, - медленно говорит он, - из-за меня случилось. Да, из-за меня. Когда де Рэ этого мальчика приволок и мы на него посмотрели, я сразу подумал, что из него выйдет парламентер. Самый лучший, потому что искренний. Он вернется и будет рассказывать - отцу, родне, всем вокруг. Сразу и кнут покажем городу, и пряник. Мол, если пойдет война насмерть, мы вас в лепешку раздавим и не заметим, но мы сами такого не хотим и ни на кого, кроме епископа - а он же пришлый, епископ - зла не держим... Так не лучше ли договориться?

- А еще, - ехидно спрашивает Мадлен, - что из-за вас вышло?

Господин комендант насмешки не замечает. Смотрит в кружку, будто что-то важное в ней утопил, ежится, морщится, аж опять усы обвисли. И не то его беспокоит, что он во всем городе не нашел себе сейчас, когда генерал отбыл в Арль, слушателей по чину - а ведь у арелатцев с этим не как у нас. И не то, что он - католик, из всех мест, где можно пообедать, да поговорить, выбрал дом Мадлен Матьё.

- Я, - говорит, - еще и Гуго, и де Рэ... приставил одного к другому. Один молодой олух, другой оказался - даже не олух, я не знаю, что такое, прости, Господи. Вот и вышло. А потом с кораблями с этими - это ж тоже я, а не господин генерал! Он как яму увидел, так и обомлел, а я сразу давай все устраивать. А он потом... в шторм... - щека у де Вожуа дергается. - Он же из подвала выходил - знаете? Конечно, знаете, у вас все про чудо говорят... чудо, конечно... догадаетесь, зачем выходил и что он там проверял? Он. Не я, который все это делал, а он.

Если, думает Мадлен, я его черпаком огрею, да пришибу ненароком - это какой же шум-то поднимется? На весь город, выше всех их колоколен идолопоклоннических. Особенно для пришлых из Арелата. Горожанка - дворянина, коменданта, и даже не при покушении на честь там, или имущество. А что при покушении на здравый смысл - нет такого запрета, этот смысл можно и живьем резать, и хоть в море топить почем зря.

Чудо, конечно, было. Чтоб простой человек, из крови и плоти, творение Господне, по тому шторму гулять прямо в самый разгар ходил - и еле-еле сапоги замочил, это из чудес чудо. Что господин де Рубо судьбу испытывал и Господа искушал, чтоб явный знак получить - уже не чудо, а грех, самый что ни на есть. Но если ему простилось, значит, была на то и милость, и причина. А вот что это все из-за господина де Вожуа вышло - это уже и насилие над здравым смыслом, и гордыня непристойная, и вообще глупость несусветная.

- Господин комендант, вам голова на что дана? Чтобы вы думали - или чтобы поводы подыскивали отчаянию предаться? Ваш генерал и то умнее. Испугался, что его под то же колесо, что и епископа с магистратом, затянуло, и что от него своим теперь один вред... и полез. Дурак дураком, но Господь многое, что сглупа делается, прощает. Вам всем был ясный знак даден - что есть ли в том грех, нет ли его, а беды на других вы не навлекли. Чего вам еще нужно, чтобы делом заняться? Вы ж и... католик - вот к исповеди сходите и хватит.

Гость встряхивает головой, словно облитый водой спросонья. Не привык, все-таки, чтоб о них - о нем, о генерале его, так говорили простолюдины. Но не сердится, только удивляется, и то недолго. Он и раньше-то не требовал, чтоб ему по три раза кланялись, а теперь, с занозой своей дурацкой, стал почти как марселец. Еще немного - и совсем тут врастет, и хорошо бы.

- Католик, - говорит. - Пока. Потому что - ну нельзя же назло епископу, глупо же, правда?

- Глупо, - соглашается Мадлен. - И... неправильно. Это все равно что мне в католицизм переходить из-за того северянина в лагере. Вот если умудрит вас Господь и вы в самом деле поймете, тогда - конечно. Я за вас молюсь. А о епископе вам зачем думать? Гуго ваш ему правильно сказал "мы с вами разной веры". Вы в Бога веруете, как язычники, конечно, но Господь милостив. А он веровал в Сатану.

- Ваши - вот, скажем, северяне, - слегка обиженно говорит комендант, - тоже те еще язычники. Если в одну крепость тех и других поровну запереть, наверное, друг друга перебьют поголовно. Вот скажите мне, госпожа Матьё, почему что у вас, что у нас злобной сволочи в избытке? Никакая же вера не помогает, правильная, неправильная... да что у нас? У магометан, у иудеев - все то же самое. У огнепоклонников, по рассказам судя, тоже не лучше... Да будь казначей хоть какой-нибудь многобожник - что б он, больше воровал? Или меньше?

Ох как его прихватило-то...

- Да не меньше, наверное... только, господин комендант - вы же Ветхий Завет читали? Помните, что там люди с людьми делают? - Мадлен встала и подлила в кружку еще отвару, а то господин де Вожуа уже дважды из пустой отхлебнуть попытался. - И не просто люди, а добрые люди, праведники и даже пророки иногда. Согрешивших - копьем, народы - под корень, дети над лысым посмеялись, так пришла медведица... Разве плохо, что теперь многие все же помнят, что так - неправильно?

- Это - хорошо. А вот что мы вот так же друг с другом обращаемся, когда делим, какое хорошо правильнее... Вот возьмем, опять же, магистрат. Один от меня нос воротит, потому что он здешний католик, а я - арелатский, дескать, терплю кого не надо. Другой требует, чтоб я католикам на три года служить запретил - за все то, за епископа. И плевать же ему, что указом Его Величества всем предоставлена равная свобода веры. И вот говорим мы про каменщиков, про кирпич для домов, а они друг на друга косятся, и на меня, и о чем думают?

- Что вы не тем делом заняты. Господин комендант, кто на кого как косится и какой незаконной глупости требует, не ваша печаль. А ваша печаль, чтобы все знали, чего закон требует, как будет исполняться - и чего от вас ждать завтра.

- Я вообще не тем делом занят, с первого дня. Должность это - графская, не меньше. Хоть бы уже донос на меня кто королю написал, - мечтательно вздыхает де Вожуа. - Так то ли не пишут, то ли Его Величество не внемлет...

Потому что умное у них величество, хотя оно теперь и наше тоже. Умное и толковое. И знает, кто чего стоит. И в торговых делах понимает. И в ремесленных. Только-только новая власть установилась, так потекли в Марсель всякие заказы. От армии, от государства, от больших лионских торговых домов. Вот так, чтобы продержаться, пока тут все восстановится. Чтобы не разбежались мастера, не разорились хозяева. Чтобы не выращивать потом новую курицу из яйца, да долго, да за куда большие деньги. Даже им, печатникам, нашлось, что делать. Задумал Его Величество обязать приходские советы всех детей грамоте и счету учить. А чтобы надежней делалось, отпечатать букварь и арифметику - одинаковые, на всю страну. Чтобы в каждой деревне хотя бы по одному такому было. Всем хороша затея, а особо правой вере она в помощь. Того, кто сам Святое Писание читать может, обмануть тяжелее намного. Всем хороша - а марсельскому цеху еще и от голодной смерти спасение...

- Если нет у вашего короля подходящего графа, смиритесь и несите свой крест... а то допроситесь, что вас графом сделают.

- И серебряные коньки впридачу, - усмехается гость. - Это вряд ли, к счастью. С некоторых пор меня совершенно ко двору не тянет... - де Вожуа осекается, потом машет рукой. - Слишком уж высокие замыслы. Дышать нечем, как в горах.

Это правда. Обычному человеку там делать нечего. Господин де Вожуа, при всех своих жалобах, лишнего не говорит, а о чужих делах - особенно, но Мадлен же не слепая. Дурное в эту войну не только в городской черте творилось. У арелатцев тоже, видно, своей мути хватало, пусть и не так высоко она поднялась...

- Только насчет титула вы неправы, господин комендант. Его Величество Филипп - христианский король, - и не Живоглот аурелианский, но про это мы не будем, - и если считает должным возвысить или наградить, то от чего же тут отказываться? К тому же не вам, так детям вашим пригодится.

- Каким детям? - усмехается комендант. - Я в семье младший, невесты мне не искали, а сам я... Да я к вам и не с тем пришел. У вас, госпожа Матьё, станки и работники - и по городским законам вы мастер, так? Я прошу прощения, что не сразу сообразил - у нас оно иначе устроено, у нас вдова хозяйкой мастерской может быть, а вот в цех ее не примут. Так вот, вы и без меня должны знать, что место-то пусто. Фурнье вашего, мир его праху, еще после смерти епископа убили, его преемника уже мы повесили, а из тех, кто мастерские сохранил и условиям отвечает - кто не хочет, кто боится, а кто голосов нужных набрать не может. Так вот, - улыбается господин комендант, - господин Морис Жери вас предложил. Очень он вам признателен за то, что вы его семье дела его сыночка поминать не стали. И очень эта мысль вашим товарищам понравилась. Только вот до вас довести ее почему-то никто не захотел. И чего испугались?

Мадлен смотрит в окно и думает, что правильно побоялись. Потому что в самом предложении ничего особенного нет, хотя и хлопотно это - мало ей всего хозяйства, да детей пятерых, да общины, так еще и городские дела решай. Но вот объяснения... господину Жери Господь ума не дал, а сам господин Жери и не просил. Мало, что ли, ему показалось - и сына, и невестки лишился? Кем же надо быть, чтобы и после того его в покое не оставить? Людоедом, что ли? Конечно, мы для них людоеды. А если сразу не съели, при том, что ко мне сам господин комендант вот так запросто заходит, то, стало быть, хотим съесть и откармливаем на сладкое. Так что нужно подольститься, вдруг да помилуют... Тьфу!

- Господи ж ты Боже мой...

- Да, госпожа советник Матьё - и я так думаю.

- Что вы там говорили? Невесты вам не искали? - усмехается в ответ Мадлен. - Ничего, в Марселе благородных девиц с приданым найдется...

И вы не откажетесь, господин де Вожуа. Я же не отказываюсь.

- Ну, знаете... - разводит руками гость, потом улыбается - едва ли не впервые с осени. - Ну у вас и ухватки. Вот так вот придешь поговорить, а уже накормлен, спасибо, кстати, замечательно вкусно, а потом еще и женат...

- Рыбный суп вы уже полюбили, женитесь, научитесь погоду предсказывать... - говорит Мадлен. - Дойдем как-нибудь. С Божьей помощью и хорошей слегой и по болоту пройдешь.

Разбаловались вы там, думает она. Разбаловались и распустились с вашим де Рубо и с вашим королем. Привыкли, что люди могут и глупости делать, и ошибки совершать, и на преступление пойдут - но решения принимают, следуя выгоде своей и убеждениям... а не с дурацкого перепугу, не по мелочной злобе, не вовсе невесть с чего, не потому что яма выгребная в голову ударила... Привыкли, что у всего есть смысл и на все имеется разумное распоряжение.

Так, конечно, и должно быть. Но здесь если когда-то и было, то, наверное, тысячу лет назад, а то и раньше... да и то ровно столько смысла и разума, сколько может быть в порту-колонии, хоть и ромском. А у Его Величества Филиппа совсем другое хозяйство. Марсель в него не поместится, как дикого жеребца с Камарго не запряжешь в телегу. Вот и приходится господину коменданту править такой телегой. Что ж - другого города все равно нет. Казалось - навсегда ушли, а вот вернулись же, встали на прежнее место, как всегда тут и стояли.

А господин де Вожуа привыкнет. Может быть, из этого что-то хорошее и выйдет: для нас побольше порядка, для него побольше воли.

Мадлен Матьё, христианка, жительница города Марселя, мастер-печатник, хозяйка мастерской "Под Бараном" и, кажется, со дня на день - член городского магистрата, тщательно протирает деревянный стол - рыбная похлебка всем хороша, но запах въедливый. Каплю оставишь, так еще неделю все будут знать, что у тебя в четверг было на ужин. Протирает и думает, что у дурацкой славы - той, что сама сложилась после изгнания - есть свои преимущества. Вот ходит к ней новый комендант... раньше бы обязательно какую-нибудь похабщину вокруг этого развели. А теперь не то. Всем все ясно - толковый человек господин де Вожуа, с Божьей женщиной советуется... или показывает, что советуется. В любом случае - ведет себя умно и уважительно. Дурачье.

Господину коменданту, если подумать, и советчики, и советы не очень нужны. Он почти все сам понимает, а что не понимает - то чувствует. И хозяин он дельный. Недаром же де Рубо его при себе держал. Из ничего на пустом месте у господина де Вожуа образуется хороший порядок. Ему просто привыкнуть нужно, понять, кто тут кто... а люди смотрят и делают выводы, у кого в руках власть. Глупость, конечно. А, может, и не глупость. Вот так бы год назад - слушали бы, да кланялись, да забегали то и дело, осведомиться, что Мадлен Матьё разумеет про то и про это, может, и не было бы всей этой дряни. Что ж, если сейчас слушают - то и хорошо. Господь вразумит, как и что нужно делать, а что нельзя. Да ведь и сами же все знают. Только и нужно - подтвердить, что, мол, да, правильно. Страх, он похуже той рыбы - не неделю держится, не месяц, но если самому не бояться и другим не давать, выветрится в конце концов. И будет город.

Есть на что продержаться до осени - за это спасибо Его Величеству Филиппу, - а там уж все наладится. От голода не помрем, хоть из-за осады и пришлось затянуть пояса, между собой не перегрыземся, а там потихоньку все сложится да срастется. Город - как дерево. Если корни не подгнили, то хоть до земли его сруби, а все равно побеги пробьются наружу. А до корней гниль у нас все-таки не дошла, а что прогнило - то ветром в шторм унесло.

И хватит заниматься чужими делами, успокаивать комендантов и варить суп. Рыбный суп может сварить кто угодно, его испортить невозможно. А вот букварь Его Величества следует отпечатать по меньшей мере в три, а лучше в четыре краски. И шрифтами озаботиться. Такими, чтобы из нескольких сотен образцом стали наши. Чтобы и красиво, и читать легко, и от прочих наотличку. Есть, над чем подумать...

Встала из-за стола - негоже шрифты работать там, где ешь - потом вспомнила про магистрат и общее единодушие и погрозила кулаком закрытому окну.

- Если это твои штучки... - к Господу на ты можно, так и святой переживет, или кто он там, - то лучше здесь не появляйся. Зашибу.


2.

Который день подряд с неба сыпалось унылое нечто - полуснег-полудождь, и было отчаянно скучно, лень и совершенно невозможно думать о том, чтобы пошевелиться, не говоря уж о вылазке наружу. Шампань не нравилась Жану де ла Валле даже летом, но зимой, в канун Рождества, она оказалась и вовсе невыносима. Напитанные водой пустоши, раскинувшиеся от горизонта до горизонта, сырое низкое небо, давящее на плечи, бурлящая, выходящая из берегов Марна... От законченного уныния, уже в степени греха, спасали только горячее вино - местное и удивительно хорошее, - и тень господина наместника, раскинувшая крылья решительно над всем. Ему и зима была не зима. Господин наместник Шампани, коннетабль армии Аурелии герцог Ангулемский занял лучший в Эперне особняк, бесцеремонно выставив оттуда городскую управу, и наводил порядок. Обиженные новыми порядками отчего-то косяками шли к Жану де ла Валле.

- Я заведу особую метлу. Для жалобщиков, - вслух жаловался Жан. - Причем одну на всех. Я впаду во франконскую ересь и забуду про сословные различия - в конце концов, когда Адам пахал, Ева пряла, а ромеи, прах их воскреси и побери еще раз, осушали - на мое несчастье - здешние болота, никаких дворян тут не было.

Очень не хватало Джеймса Хейлза. Во-первых, с ним можно было выпить. Во-вторых, его можно было бы приставить к метле. В-третьих... вот придумать третью причину было уже сложнее, а называть настоящую не хотелось - с ним можно было бы поговорить просто так.

Слушателей у капитана де ла Валле было немного - пара подчиненных, пара слуг. Каледонский "толмач" в очередной раз отправился к господину наместнику. Ему и погода была нипочем - мальчишка привязывал к плащу капюшон и разъезжал по округе, словно ясным днем, да еще и не понимал, что так не нравится остальным, особенно южанам. Жану, выросшему не в дождливой стране за проливом, а на сухом жарком юге, даже не хотелось завидовать.

- О, - глянул в узкое окошко порученец Жана, нелепое существо вдвое старше его, за исключительную бестолковость не получившее даже капитанского чина, - а вот и глава магистрата. Пустить?

- Ни за что, - сказал де ла Валле. - Я сплю. Проснусь завтра днем, а завтра утром уеду, а сегодня ночью заболею. Болотной лихорадкой. Очень заразной.

- Так и сказать? - И ведь сообщит же слово в слово...

- Ну что вы... он же меня поцелует и мне придется просыпаться, брррр, здесь и сказки какие-то склизкие.

Сказки были липкими, а господин де Сен-Роже - длинным, унылым, цепким человеком, напоминающим полузасохший вьюнок. Странно было думать, что лет ему от силы тридцать пять. Эперне, Спарнакум... в переводе со старого местного наречия, как рассказывал всезнающий Гордон "дружное терновое семейство" или "тесное". Оно и есть - целые заросли сцепленных интересов и неинтересов, из-за которых тут, кроме колючек, ничего и не растет.

Господин глава магистрата Эперне был, с точки зрения Жана, ровно тем типом, ради которого можно и во франконскую ересь перейти, и все обычаи нарушить. Его, одного из самых богатых здешних землевладельцев, хотелось гнать метлой и бить вожжами, в общем, обращаться самым непотребным и неприменимым к родовитому северянину образом. Потому что глава магистрата из него еще ничего так себе, кушать можно, а вот хозяин... С конца осени де ла Валле наслушался достаточно. И выгнать господина де Сен-Роже он мечтал уже заранее - да и встреча-то была не первая.

- Я сказал бы, что рад вас видеть господин председатель, но вижу, что вас ко мне привело какое-то неприятное дело - а радоваться вашим бедам я не могу, даже если они стали причиной столь приятного визита. - Кресло, вино и все прочее, что положено, конечно, образуются сами собой. Репутация Клода Жану не нужна. Репутация отца - бесполезна, Пьер любил людей искренне, а Жан не сможет так врать всю жизнь. И раз уж начали в столице с "мягко стелет, жестко спать" - так и будем продолжать.

После доброго получаса пустых бесед, предписанных этикетом - с каждым днем Жан все больше и больше любил армию за внятность, лаконичность и прямоту - господин де Сен-Роже все-таки соизволяет перейти к делу. Кажется, обвился вокруг стола и кубка, как вьюнок или плющ.

- Господин наместник, кажется, вздумал нас окончательно погубить, - вздыхает гость. - Сегодня с утра он объявил, что велит простить все долги, кроме последних трех лет.

- Простите, но я не верю своим ушам. Неужели все? - Оговорка насчет трех лет - тоже легкое лукавство, потому что милостью его Величества области, разоренные войной, разрешены от налогов и выплат с момента начала военных действий. А значит, на деле срок еще короче.

- Да, вы правы, я был неточен, речь идет о податном сословии.

Жан озабоченно кивает, стискивая потихоньку поручень кресла. О да, это, конечно, разорит господина де Сен-Роже. Так его крестьяне не имели ни малейшего шанса убраться подальше от щедрого и доброго господина, ибо считались должниками. Теперь же у них хотя бы шанс появится, учитывая, что Клод первым делом велел расплачиваться за провиант и фураж не списанием долгов и недоимок, а живой монетой. Ужасное разорение и потрясение для господина де Сен-Роже. Заплакать бы над его участью...

Капитан аурелианской армии ставит на ладонь кубок, выписывает ладонью в воздухе широкую "восьмерку". Гость перепуганно следит за движениями - опасается, что сейчас на него прольют горячее красное вино. Не прольют. Вина жалко, а фокус давно привычен и получается сидя, стоя и лежа.

- Не могли бы вы объяснит мне, в чем пагубность этой меры? Местным жителям досталось от обеих армий, их разорение невыгодно никому, кроме противника, желающего оставить нас без кормовой базы. Собственно, если бы Его Величество Филипп не хотел присвоить эти земли, он бы выжег тут все до горизонта, и убытки были бы много больше... - Жан перестает баловаться и выпивает половину кубка.

Намеки в дружном терновом семействе привыкли ловить на лету. Господин глава магистрата сглатывает увесистый ком в горле, поводит носом - словно ловит, куда ветер дует, втягивает воздух, пробуя этот ветер на вкус, и начинает долгое, бессмысленное, благонадежное рассуждение о порядке, месте на земле, пагубности скитаний и переездов. Быстро все сообразил, думает Жан. Очень быстро.

- Собственно, - улыбается он, - да вы пейте, пейте вино, мера эта была придумана вовсе Его Величеством Людовиком, как и прочие нововведения господина наместника. Господин наместник - лишь проводник воли Его Величества.

Господин председатель до сей поры ничего подобного не слышал. Ни от Жана, ни от господина наместника, ни от своих друзей в столице. Правда, то, что можно было узнать в столице - и в самой армии - тоже на добрые мысли не наводило. Его Величество, наследник Его Величества и семейство де ла Валле играли в какую-то слишком сложную для смертных игру, а расплачиваться за нее - и наверняка головами - придется особам рангом поменьше...

Кубок можно было бы смять, но жаль, хотя всего-то оловянная безделка, такие в Орлеане бедным горожанам подают. Тем более, что он сам приказал достать такие - для самых неприятных гостей. Но Жан вообще не любит портить вещи, даже самые дешевые и некрасивые. В них вложен чей-то труд, они могут сгодиться другим. Людей это не касается. Точнее, не всех.

- Добрый король Людовик, заботливый отец наш, придумал еще множество способов возродить Шампань к былому великолепию. - Великолепия тут не было никогда, ни при ромеях, ни после них - но Арелат совсем близко, и те же земли, те же меловые пустоши там поят отличным вином всю страну, и на соседей хватает. Так что оно вполне возможно. А господину де Сен-Роже полезно понять, что сюрпризы еще будут, и валятся они прямиком из Орлеана. - Здоровье короля!

- Здоровье короля! - не смог не откликнуться глава магистрата.

Страдания господина де Сен-Роже - не наступление арелатцев, не пожар и не потоп, поэтому докладывать о них немедленно, сей же час, не нужно. Но в течение дня все-таки крайне желательно, и, разумеется, лично: дело не из тех, о которых может сообщить и порученец. Что означает не только поездку под дождем - дождь, может, и кончится к вечеру, но и беседу с господином наместником Шампани. Нос к носу. Без лишних свидетелей.

А господин наместник, в отличие от дождя, не пройдет. Это, определенно, к счастью - вот только при мысли об очередной личной встрече хочется прятаться под кровать, как в детстве от придуманной страшилки. Непозволительная слабость, конечно - ну так де ла Валле и не прячется, а что хочется - этого никому не видно.

Хотя расскажи кому, что приходится медленно объяснять себе, что ты под кроватью просто не поместишься - не поверят. И правильно не поверят, потому что почти не помогает уже.

Медленно одеться. Выйти, вдохнуть мокрый зимний воздух. Заехать по дороге посмотреть, как перестраивают старый кожевенный квартал. Еще месяц назад запах там стоял - не продохнуть, а сейчас уже получше стало. Действуют геркулесовы методы, даже тысячи лет спустя. Официально этот участок уже не его, но присмотра все равно требует. Да и приятно. Все спокойно, не торопясь. Пусть привыкают, что он не молодой де ла Валле, а... увы, единственный. И что он не гонит как на пожар ни при каких обстоятельствах. Даже когда пожар. Потому что в этом случае он просто уже на месте.

Им будет проще привыкнуть, чем самому Жану - к ежедневным встречам с господином наместником, хотя бы потому, что граф де ла Валле, сколь малым человеколюбием он ни отличается, не завел чудесной привычки по семь раз на дню сообщать окружающим, что они все, все, все делают не так. Не из симпатии к людям не завел, из чистого расчета. Человека надлежит бранить и хвалить примерно поровну, он тогда лучше исполняет свой долг. Жану очень хотелось получить свою половину похвал, всю - примерно с середины осени, сразу - и совершенно очевидно было, что едва ли такое случится.

И в этот раз - как в воду глядел. Да не в здешнюю мутную, а в горную прозрачную. Выслушали его внимательно - даже от бумаг оторвались - посмотрели прямо, нет, не красят господина коннетабля багровые ободки вокруг радужки, особенно в сочетании с серыми ободками вокруг глаз, а не нужно жечь свечку с шести концов и пытаться снабдить рогами сразу все население провинции... хотя, надо сказать, что в этой области, в отличие от политики, Его Высочество умудряется почти не наживать себе врагов. Осмотрели с головы до ног, дернули головой наискосок...

- Я хотел бы знать, господин де ла Валле, чем вы руководствовались, когда украли у меня месяц. Вернее, по меньшей мере месяц.

Вот у ромеев, - Жан с тоской вспомнил посольство и его обычаи, - после такого "вопроса" можно дать чем-нибудь по голове, например, вот этим толстым томом в деревянном окладе, а потом уже выяснять, в чем дело и что имеет в виду собеседник. У нас - нельзя. Нашему сословию положено уточнять детали и прояснять недоразумения исключительно словесно или при помощи шпаг. Первое тут безнадежно, а второе - не способ. Потому что господина наместника я, конечно, уложу в гроб за минуту, но это никому не нужно, и мне в первую очередь не нужно, а если ему язык отрезать, так он жестами еще хуже выразится.

И вот так - каждый раз.

- Соблаговолите разъяснить, господин наместник. - Просветите сущеглупого, чем, ну чем вас не устраивает поставленный на место де Сен-Роже?..

- Вы знаете... я, пожалуй, не стану вам объяснять. - Коннетабль встает, подходит к окну... верх дурного тона - поворачиваться спиной к собеседнику, но кто спросит с принца крови, особенно с этого? - Вы должны были разобраться в этом сами. И еще три недели назад.

Возвращаясь к столу, Клод, не глядя, берет с одной из деревянных полок стопку бумаг и пергаментных свитков. Порядок в этом кабинете образовался меньше чем за час в первый день - и с тех пор не меняется. Вещи словно гвоздями прибиты к местам. А во время переездов складываются и раскладываются по нумерованным ящикам и корзинам... как лагерь в образцовом полку.

- Читайте, де ла Валле.

Доносы, жалобы, прошения и все такое прочее. От крестьян и ремесленников, накопивших на нотариуса, от соседей, от священников. Все - насчет справедливого хозяйствования господина де Сен-Роже. И большая часть описанного прекрасно известна Жану в пересказах свидетелей и рассказах пострадавших. Да, и про то, как землевладелец платит за неимущих крестьян в королевскую казну, а потом считает их своим двуногим имуществом. И про то, как он этим имуществом владеет. Про небольшой такой гарем из крестьянских дочерей, что само по себе не беда, если б только туда не затаскивали насильно, а девицы не топились и не вешались едва ли не каждый год. Про отцов и братьев этих девиц, повешенных или порубленных за "бунт", каковой бунт состоял в попытках заступиться за дочку. Про веселую охоту на должников, где им предлагалось бегать, изображая зайцев. И многое, многое другое.

На подоконнике снаружи самозабвенно дерутся воробьи. Писк, треск, перья летят во все стороны. Потом мелькает серая тень - и вот ни одного драчуна. Повезло здешней кошке, одним прыжком сцапала сразу двоих.

- Я все это знаю. Так почему вы недовольны, что я ему объяснил, что вы действуете не от себя, а от Его Величества?!

- Значит, знаете. Я думал о вас лучше.

Да что ж это такое?..

- Де Сен-Роже хотя бы не смотрит в чужой лес. - Чего нельзя сказать по меньшей мере о трети здешнего дворянства. Если бы смотрел, этими жалобами можно было бы воспользоваться.

- Я вас совсем переоценил, - говорит коннетабль. - Те, кто смотрит в чужой лес, еще, может быть, чего-то стоят.

Убил бы на месте. И вот так всегда, ну всегда же. У господина коннетабля какой-то план есть, видимо, по изведению всех этих де Сен-Роже и прочей сволочи на корню, но мне откуда об этом знать?!

- Господин наместник, вы не думаете вслух и во сне не разговариваете, вы об этом вообще осведомлены?

- Людям, которые взяли на себя определенную ответственность, некоторые вещи должны быть очевидны. Господин де Сен-Роже и его клика не смотрят в чужой лес, потому что даже в арелатском лесу им не позволят так обращаться с арендаторами, особенно здесь и сейчас. Во франконском их просто повесят. Господин де Сен-Роже вовсе не честолюбив, нет. Но он привык к своей мелкой власти и надолго он ее не отдаст - и он в провинции не один, и знает это. Делайте выводы.

Приказано - делаю. Он в провинции не один. Попробуй мы расследовать хоть одну жалобу, мы бросили бы искру в порох. И пожар захватил бы и тех, кто злоупотреблял в меру. Куда проще и надежнее спровоцировать самых безнадежных на заговор. А я господину де Сен-Роже прямо посоветовал утихнуть и перестать копать под Клода, потому что это равносильно заговору против короля. Отказал ему в поддержке, убедил его, что "партии короля" и "партии принца" больше нет, бесполезно маневрировать между мной и наместником. И де Сен-Роже действительно на месяц-другой успокоится и ловить его будет не за что. Может, и вовсе перестанет суетиться, и тогда не останется надежного повода отправить его под землю.

- Хорошо, господин наместник, если из-за меня они откажутся от заговора, я их всех перебью на дуэли. Списком.

- Да... - неожиданно улыбнулся коннетабль. - Это тоже способ, и в свое время я им охотно пользовался. Но, в отличие от первого, он не дает прав на имущество пострадавшего. А оно меня тоже интересует.

После столь приятной беседы хочется чего-нибудь простого и человеческого. Без назидательного клекота и без вечного "вы должны были лучше". Вина, тепла, хорошего ужина - уже темнеет, - и задушевной беседы, в которой можно спокойно, не оглядываясь, говорить обо всем. В том числе, о господине наместнике. Не выбирая выражений и не повергая собеседника в священный трепет от того, как обсуждается персона принца и наследника.

И все это в совокупности означает, что есть только один гостеприимный хозяин, к которому можно сейчас податься за ужином, вином и утешением: господин генерал де ла Ну.

В легендарного пограничного кавалериста Жан влюбился еще заочно, по карте. Воображению своему Жан доверял только в рукопашной, а во всем, что касалось армий, предпочитал тщательно вышагивать все отчеты по местности - удивительные вещи иногда вылезали на свет... Вот, прикинув, какие концы приходилось преодолевать, да по какой территории, да при каком противнике - да что с этим противником от того делалось, Жан понял легендарных героев древности, раз и навсегда терявших сердце при виде портрета прекрасной дамы. Потому что "дама" была воистину прекрасна. Отец, кстати, де ла Ну не жаловал - говорил: "Любой приказ выполнит, но дальше ни шагу не ступит, хотя бы весь мир от этого шага зависел." Что ж, отец тоже бывал несправедлив - а тут и до причин доискиваться не нужно, ни для кого не было секретом, к чьему лагерю принадлежит де ла Ну - и чьи приказы он станет исполнять, если дело дойдет до смуты.

Потом, вживую, "прекрасную даму" Жан поначалу не узнал. Будь у нас в обычае мундиры, как в Арелате, опознал бы по генеральскому мундиру - а тут был офицер среди прочих, вполне обыкновенный, ничем не приметный. Лет - к пятидесяти, хоть на первый взгляд и выглядит на десяток моложе, рост средний, внешность самая обычная... и только во время первой вылазки на занятые арелатцами земли все окончательно стало на свои места. Почти все в господине генерале было как у прочих. Вот только - выстрел чуть точнее, слово лучше подобрано, конь чуть лучше выезжен, расчет надежней. Мелочь к мелочи - и складывается целое, такое, что нельзя не восхищаться.

И все это - спокойно, ненатужно, без шума и биения крыльями. И вокруг тоже спокойно. И задачу все знают, а не ломают головы - что бы они еще должны были понимать, да пропустили по глупости... и резервный план, и второй резервный, и цепочка выстроена до последнего стрелка. И то, что Жан по карте сначала принял за лихость, оказалось просто точным расчетом, привычкой к нему. Конечно, все сходится встык, как камни в ромейских постройках... а как еще можно?

Такой подход был Жану куда ближе всего того, что делал новый коннетабль - и того, как планировал, прикидывая лишь основные вехи, отец. Надежно, прочно, удобно, но никакой инициативы, которую от тебя сначала требуют - а потом за нее же обливают презрением. Вот это, а не запрет на самостоятельность, имел в виду отец. Раз, два, три сделаешь, как считаешь нужным, узнаешь, что ты дурак - и не хочется больше ни на букву отступать от расписанного в приказах.

Что он де ла Ну за вином и олениной и изложил. Благо уже знал - можно. Тут все можно. У этого колодца никакой тростник не вырастет - и никакой незадачливый флейтист потом на том тростнике твои секреты всему миру не сыграет. Доверять полностью... Жан этого, кажется, не умел ни с кем, кроме отца и отчасти - матери. Но говорить, что думаешь - это совсем другое, тут круг пошире... и де ла Ну в этот круг вошел.

Дом - такой же, как и временный хозяин. Вещей всего ничего, собраться за четверть часа можно, но каждая - добротная, штучная, тщательно выбранная. Дорожный письменный прибор - серебро и слоновая кость, - удобный, легкий. На поясе не помешает, чернильница не прольется ни в каком случае. Огниво в кожаном сундучке. Охотничий нож с резной костяной рукоятью. Каждым предметом можно любоваться. Хозяином - тем более.

- Господин капитан, - де ла Ну вместо ответа качает головой и показывает на блюдо, где под крышкой прячется жаркое. Блюдо - размером с хорошую лохань, мясо и птица вперемешку, и на две трети уже пусто. - Неужели у вас еще и аппетит пропал от огорчения?

И улыбается слегка. Похож на сторожевую собаку, пригревшуюся на солнышке - а если кому-то кажется, что она спит, из пушки пали - не разбудишь, то этот умник сам себе дурак. Потому что достаточно шороха, чужих шагов, шепота - и вот эта туша уже держит тебя за горло. Примчись сейчас вестовой с докладом о нападении - не успеешь до пяти сосчитать, как господин генерал готов выступить.

- Благодарю вас, господин генерал. День, когда мне изменит аппетит, будет днем, когда меня похоронят. - Это, кстати, кажется, правда. И относится не только к еде, но и ко всему остальному. - Пока что мне изменяет терпение. И еще мне мерещится, что кое-кому другому изменяет здравый смысл. Если бы я так натаскивал собаку, она бы давно вцепилась мне в глотку - и была бы по-своему права.

- Неужели, господин капитан? - опять улыбается де ла Ну. - Скажите-ка мне, дражайший мой де ла Валле, что для вас важнее - чтоб вас учили делу или учили с приятствием?

- Чтобы меня учили делу. Но учили, господин генерал. А не отбивали всякую охоту к действию.

- Нет, господин капитан. Вы хотите, чтоб вас хвалили за каждое правильное решение. Поэтому вы предпочитаете меня. А это для меня даже не лестно. Под моим началом вы никогда не вырастете выше полковника. Герцог же пока еще считает, что из вас выйдет очередной коннетабль. Если вам не помешает характер.

Если бы сын Пьера де ла Валле мог себе это позволить, то его ответ звучал бы примерно так "Кхто? Что?". Но поддаваться первым побуждениям и отвечать, как Бог на душу положит, Жан отучился лет примерно с восьми. Вернее, к этому возрасту отучился окончательно. Так что он не закашлялся, проглотил кусок жаркого, запил его, удостоверился, что утятина останется там, где положено, и спокойно сказал:

- Я благодарен за столь лестное мнение - и не менее благодарен за то, что вы указали мне на мое уязвимое место. Но, господин генерал, раз вы настолько лучше меня понимаете ситуацию, возможно, вы объясните мне, что происходит?

- Да ничего не происходит, ничего особенного, - вздыхает хозяин. - Ничего того, что вы не в состоянии понять самостоятельно, - и улыбается, и отчего-то удивительно похож на Клода - или Клод на него? Если бы у Клода когда-нибудь было хорошее настроение, это бы выглядело в точности как ворчливый де ла Ну. - Вы думаете так, как вас научили, и неплохо научили, что там - но мы ведь не в десятом веке уже. Господин коннетабль считает, что из вас выйдет прок - вот и показывает, как не надо. И почему так не надо. Как с де Сен-Роже. У вас же все было. Вы же видели, знали, что коннетабль действует по королевскому благословению, вы сами это благословение сюда привезли - и ведь заметили, что им никто не пользуется. Неужели просто так? Просто так даже кошки с котами не гуляют, дражайший мой капитан. Вы не думали, вы не предполагали - а вы можете думать и предполагать. Можете. Умеете. Это ясно за три забора. И что должен думать коннетабль, когда вы можете, а не делаете? Я добрее, я полагаю, что вы еще никак не поймете, кто вы и на каком месте - а господин коннетабль думает о вас много лучше меня. Потому и удивляется.

- Признаться, как возможного преемника - ни через пять лет, ни через десять - я себя не рассматривал. - И это сильное преуменьшение. Но не говорить же де ла Ну, что сама мысль об этом не вызывает ничего, кроме отвращения. Он, вероятно, и сам прекрасно поймет. - А политического опыта мне пока хватает только на то, чтобы понимать, чего мне не следует делать.

- Так учитесь же. Смотрите, вникайте - и, главное, думайте, думайте. Тут у нас политика в миниатюре и последствия тоже уменьшенные. У вас все есть. А вы, простите меня, капризничаете, как мальчишка. Посмотрите хоть на каледонца...

- Ну нет, - рассмеялся Жан, - пусть я капризничаю как мальчишка - кстати, я по-прежнему ничего не понимаю - но на это чудовище я смотреть не стану. Это какой-то библиофаг, прости Господи. И логофаг. И он у горшечника учиться будет, лишь бы домой не ехать.

- Вы действительно ничего не понимаете, - хозяин тоже смеется. - Судя по последней фразе. Начисто. Вы избаловались и привыкли к господину коннетаблю. Вас бы нужно отправить на юг, к толедской границе на пару лет. А Гордон как раз понимает, что видит перед собой и насколько ему повезло.

- Нет, - устало говорит Жан, - я знаю, что я вижу. Я знаю, что у нас такого не было с тех пор, как ушли легионы. Но для того, чтобы понять, мне нужно применять самому. На практике, шаг за шагом. Понимая, что я делаю. Вы правы, наверное, я слишком привык к одобрению, даже невысказанному. Но меня устроило бы простое "здесь правильно, а с этой отметки - ошибка". Я потому и предпочел бы вас. В конце концов, человек, которого учили вы, далеко ушел за уровень полковника.

- Не моими трудами. Когда он попал ко мне, он уже привык не ошибаться никогда и ни в чем. Лет пять как привык. Я его ничему не учил, он учился сам - я только присматривал, чтобы он не сломал шею на очередном препятствии, пытаясь взять его с первого раза, - качает головой де ла Ну, и в голосе то ли сожаление, то ли застарелое изумление с нотками злости. - Вы совсем другой, и поэтому или вы возьмете нужное там, или коннетабль умоет руки, и вас приберу я. Но я не смогу научить вас тому, чего не умею сам. Считайте, - улыбнулся генерал, - что вы осваиваете новый вид оружия. Во дворе. Ваше неумение не причинит никому особого вреда - если вы, конечно, не умудритесь сделать какую-нибудь геркулесовских размеров глупость. Более того, здесь вы можете делать ошибки. Можете рисковать - в рамках разумного и, конечно, в рамках расчета. Можете пробовать. Пользуйтесь. Через год-два этой возможности уже не будет.

- А как я узнаю, что не ошибся? - Взвыть бы в потолок... беда не в том, что он ошибается и получает по шее за эти ошибки. Обычное привычное дело. Беда в том, что непонятно, как правильно. Как, когда, где, каким образом. Мало действия. В Нормандии Жан делал то, что считает нужным, и Клод был вполне доволен - а здесь все на словах, в уме... так просто невозможно. Это наследник умеет воевать по карте, фигурками, а де ла Валле нужно настоящее поле, настоящие люди.

- Очень просто. Если вы не ошибетесь, господин коннетабль не будет вас ругать.

- Вы хотите сказать, что все происходящее - это такой способ намекнуть мне, что я не собака? - И соответственно, дрессировке не подлежу.

Де ла Ну прищуривается - словно целится из лука, примеривается, потом кивает.

- Да, можете считать, что так. И что вы... небезнадежны. Это самая лестная характеристика, которую можно там заслужить, - генерал разводит руками. - Вот если с вами заговорят ласково и терпеливо, как с деревенским дурачком на ярмарке - что с вами делать, приезжайте сюда...

- Спасибо за приглашение, господин генерал, - кивает Жан.

Морщиться тоже невежливо - и бессмысленно. Ты спросил, что происходит, тебе ответили. И кто виноват, что ответ тебе не понравился. Уж точно не де ла Ну. И даже не господин коннетабль. Значит, будем учиться. Вслепую, нащупывая путь как палкой, по уровню скандальности коннетабля. Клекочет и клюется - значит, все плохо, но терпимо. Молчит - все великолепно, триумф состоялся. Только пусть не разговаривает "ласково и терпеливо" - это даже представлять страшно, что там у Клода за ласка с терпением могут получиться.

Учиться у Клода, как воевать и создавать армию. Учиться у младшего Гордона, как жить при таком обращении и чувствовать себя котом в чане сливок. Учиться у де ла Ну понимать, что происходит, с полуслова и полувзгляда. Ни на кого не оглядываться, не ждать похвалы и одобрения, довольствоваться результатом - так, может быть, и легче. Отчего бы и нет?

Для всего остального у меня есть дом - и, вероятно, будут друзья. Грех жаловаться.

- А господина де Сен-Роже, - мечтательно говорит Жан, - я все-таки вызову и зарежу. Недельки через три.

- Не думаю, - отзывается армориканец, - что вам придется беспокоиться. Он не особенно разумный человек. Разумный бы испугался много раньше. А этот уже дней через пять убедит себя, что шарахнулся от тени - и начнет действовать. И его судьба решится в Орлеане совершенно законным путем. Поверьте моему опыту.

Что ж, так или иначе, а управа на главу эпернейского магистрата найдется, и я с чувством выполненного долга доложу Его Величеству, что я этого де Сен-Роже лично предупреждал и уведомлял, откуда дует ветер. Что нашего короля Людовика очень огорчит: мало что изверг, самодур и вредная для Шампани сволочь, так еще и королевской волей пренебрег ради мелкой своей порочности.

А огорченный король сильно отличается от короля гневного - он точно так же склонен казнить, но зато на следующий день совершенно не склонен миловать.

Но вот что я хотел бы знать, и, увы, никак не могу спросить - уцелело ли хоть что-нибудь на северной границе, пока будущий господин коннетабль изучал там "новый вид оружия"? И был ли господин де ла Ну с ним так же вежлив и осторожен, как со мной? И если нет, то почему?


В последнее время ему задают странно много вопросов. Вопросы-то хорошие, полезные, но вот почему именно ему? Разговариваешь о чем-то просто так - а тебя, бац! спрашивают... и дальше получается, что говоришь ты, а тебя слушают. Ну, недолго, к счастью. Но все равно странно. Вот как сегодня утром. Он вслух пожалел, что у домов в Аурелии, да и в Каледонии, окна все разной величины. И господин де Браси от игры оторвался - и тут же спрашивает "Почему?". Ну как почему... холодает же. Дождей таких, как во время Великого Голода, слава Богу, пока больше не было, но холодней становится - и даже на его памяти, и по записям посмотреть можно, когда реки вскрываются, когда ярмарки. А если бы окна были на один манер или хотя бы на несколько разных, то можно было бы для них оконные коробки делать, деревянные, как в Дании. Двойные и тройные - с одним или двумя слоями стекла или слюды и со ставнями. Они тепло хорошо сохраняют, а смастерить такую просто. И если бы не нужно было с каждого окна мерку снимать, да под нее все подгонять, и стоили бы дешево.

Дальше получается как всегда. Один интересуется, с какой это стати холодает, другой - какие там окна в Дании, третий - на кой бы это черт офицеру, дворянину, думать о том, как там строить дома и делать оконные рамы. И очень скоро все начинают говорить между собой - о ярмарках и данах, о доходах и проигрышах, о чем угодно. Оставляют в покое, к счастью. Можно же и доказать, да хоть по городским книгам магистрата Эперне, но никому не нравится проигрывать в споре. Особенно проигрывать младшим и чужакам. А тот, кто может услышать, тот не спорит.

Но спрашивают же. Непонятно зачем. Если бы господин де ла Валле, тут ясно - заинтересовался. Все, что нужно выслушает, что не нужно, прервет, чего не хватило, потом сам разузнает и даже рассказать может, если будет время и настроение. Если бы кто из штаба или свиты - тоже понятно, к делу, видимо, пришлось. Господин генерал де ла Ну, этот просто сам хочет все знать, а больше всего - как другие люди думают. Ну и как не думают тоже. Раньше Эсме не понимал, насколько это важно: знать, где другие не станут думать, а будут полагаться на приказ, привычку, обычай, на то, что видят своими глазами. Сходил в рейд на арелатскую сторону, понял. Еще понял, что сам не успевает, отстает. Разобраться, какой приказ отдали и почему, может, отдать его - нет. Жан де ла Валле говорит: жадность лечить нужно. Тогда перестанет хотеться в щенячьи годы за лучшим кавалеристом страны успевать.

Он неправ. Чем человек моложе, тем быстрее он думает. Может быть, мимо, неточно, нелепо - но быстро. Если сейчас не получается, значит, и потом не получится. Будет правильно, разумно - но все равно медленно. И, значит, ромейский белобрысый слепень был прав, когда объяснял, что в поле таких, как они - тринадцать на дюжину, что есть еще одни руки, что нет, без разницы. Другого нужно хотеть...

- Господин Гордон! - Это лицо Эсме незнакомо, но если обращается "господин", значит, будет просить, и известно, чего будет просить. Смешные люди.

- У вас доклад?

- Да... о недостаче провианта. С меня ужин, господин Гордон!

Если бы Эсме съедал все обещанные ему ужины, запивая всем обещанным вином, то уже не прошел бы в дверь и умер с похмелья. К счастью, просители быстро забывают об оказанной им услуге, точнее, не забывают, но заменяют исполнение обещаний хорошим отношением. Их тоже можно будет о чем-то просить, если понадобится.

Это тоже пришлось освоить - люди предпочитают не помнить о том, что они чего-то боятся, зато очень легко заменяют этот страх мыслью о собственной щедрости и готовности помочь. И встречные услуги любезному молодому каледонцу оказывают быстро и с удовольствием. Хотя на самом деле обмен неравный. Господин коннетабль не срывает злость на тех, кто приносит дурные новости. Но и нынешним порядком - когда горевестником служит Эсме - он доволен. Так легче выделить тех, на кого не стоит полностью полагаться.

Все эти просители не понимают, что если бы господина коннетабля не устраивало подобное положение дел, им пришлось бы докладывать самим и лично. Думают, можно улизнуть и поставить на свое место другого по своей воле. Нельзя. Но не Эсме им будет это объяснять...

Гордон быстро просматривает сводку. Это ему разрешено, более того, господин коннетабль предпочитает выслушать краткий - в пару фраз - пересказ, не отрываясь от других дел. Потом сам доклад отправится на свое место среди прочих документов, а его суть - в память господина коннетабля. Может быть, коннетабль даже что-нибудь скажет по поводу услышанного. Но такое везение выпадает довольно редко.

Опять недостача и опять на севере... и не очень страшно, если немного пожонглировать, но у Эсме нет полной картины, потому что свои доклады на него переваливают далеко не все, слышит он тоже далеко не все, а прочие штабные перед ним, конечно же, не отчитываются. И потому он пока не может понять, в том ли дело, что незатронутый войной север провинции куда беднее, чем думалось поначалу - или же в чьей-то нечестности, а может быть и в чем похуже.

Смешные люди боятся сюда приходить с дурными вестями, а у господина герцога в кабинете всегда очень тепло и очень сухо. В его орлеанском доме было так же. Сухо, тепло, воздух прозрачный и потрескивает. Волосы сразу просыхают, уютно же...

- И? - спрашивает коннетабль, не отрываясь от карты, поверх которой разложены стопки писем на бумаге и пергаменте. Мятые и гладкие до хруста, обтрепанные и только что вынутые из дорогих футляров...

Это значит - нужно высказать свое собственное мнение. Не можно - а именно что нужно. Приказ. За мгновение понять, о чем спрашивают, составить ответ, проверить его внутри себя, потом проговорить. Страшновато, и холодно слегка, и дышишь чаще обычного, и чувствуешь, как дрожит каждый волосок на загривке... зачем нужны какие-то дуэли?

- Либо местные отчеты за последние три года врут, что возможно, либо продовольствие идет куда-то еще. Может быть, и через границу.

- А если подумать? - слегка дергает головой коннетабль, а сам почему-то раскладывает стопки писем по карте. Значит, направление правильное - но можно было ответить куда точнее.

- Второе.

- Почему?

- В отчетах все... слишком последовательно. - Так врать сложно, хотя, может быть, сидит там какой-нибудь умник и год за годом подделывает цифры. Но здесь даже не знают полуостровного торгового счета в две книги, неудобно обманывать.

- Через границу или на местные рынки?

Значит, на этот вопрос тоже есть ответ.

- Через границу, иначе бы не стали так рисковать. Рисковать даже не тем, что мы заметим последовательность, - рассуждает вслух Эсме, - а что всех их просто вгонят в землю за недостачи в военное время. А вот если все идет франконцам, то так просто не откажешься.

- Кто?

- Простите...

- Чего вам не хватает?

- Доносов, - говорит Эсме, следом соображая, почему именно доносов. Если посмотреть, то это должны быть те местные лорды... не лорды, дворяне, которые не слишком на примете. Не усердствуют в измывательствах, как де Сен-Роже, не потакают в открытую франконским проповедникам.

- Неплохо, - еще раз дергает головой коннетабль. - Вот вам доносы, разбирайтесь.

- Когда доложить?

- Как разберетесь, естественно. Но не очень тяните. Кампания фактически закончена, до весны здесь больше ничего не произойдет.

- Будет исполнено, господин коннетабль.

Значит, до весны здесь будут не военные дела, а вот такие - кто смотрит через франконскую границу, кто через арелатскую, кому платят золотом, а кто по зову сердца, кого нужно переманить, кого извести втихую - а кого с шумом, в Орлеане на городской площади. Очень много интересной работы. Думаешь, считаешь, прикидываешь, сводишь, сопоставляешь - а потом, в одно движение, цап! - и вор или предатель попался, не успев глазом моргнуть. Я цапля, я ловлю лягушек...

Не очень тяните... Кампания закончена. Пять слов вдруг складываются, образуя общий смысл и этот смысл заглатывает Эсме Гордона как та цапля. Раз, и ты уже в желудке. Война окончена, что делать здесь Эсме Гордону?

- Господин коннетабль!

- Что еще? - На этот раз он действительно недоволен, хотя еще и несильно пока. Но Эсме отвлекает от расчета.

- Я просил бы разрешения остаться при армии. - Говорить "я буду полезен" не имеет смысла. Говорить "мне это необходимо" - тем более.

- Я собирался отправить вас в Орлеан с де ла Валле, а оттуда - домой, - неспешно выговаривает коннетабль. "Собирался" - значит, передумал. Возможно, сейчас. В любом случае это не "что бы вы себе ни думали, я сделаю как считаю нужным". - Неужели вы еще не наигрались?

Тоже нет нужды переспрашивать. Жан де ла Валле считает, что в Каледонии так уныло, что прилепишься к кому угодно, лишь бы не возвращаться. Его переубеждать не стоит. Господин коннетабль уверен, что Эсме привязался к нему назло, из вредности. Его можно переубедить. Нужно.

- Господин коннетабль, - следует выбирать слова точно. И те, что сочтут весомыми. - Господин коннетабль, у нас дома все близоруки. Мой... - слова "вождь" здесь не поймут, - сеньор, лорд-канцлер, меньше прочих, но у него нет ни сил, ни времени смотреть, что за горизонтом. А наши враги думают иначе. Они прокладывают курс надолго - и не сходят с него. Да, они пренебрегают сухопутной армией, и у них от того случаются неудачи - но они могут это себе позволить. Могут. Господин коннетабль, вы ведь знаете, конечно, что в Лондинуме нынешнее поражение не считают такой уж бедой. В конце концов, эта проигранная экспедиция по очень недорогой цене купила то, чего они с самого начала хотели - Аурелия будет заниматься делами континента, и только ими. Какие-то деньги, сколько-то не самых важных жизней, торговые уступки, признание суверенитета за Арморикой... в обмен на десять-пятнадцать лет развязанных рук. Можно было получить еще дешевле, но и это терпимо. - Опять сбился на частные проблемы. - Я всего этого не видел, пока не оказался у вас. Я не думаю, что у нас эти вещи вообще кто-нибудь понимал, кроме госпожи регентши. И я не знаю, где еще я смогу такому научиться.

Коннетабль поднимает голову и смотрит с тем же знакомым веселым удивлением, что и летом в монастырской часовне. Ему нравится удивляться. Он слишком хорошо знает, что кто скажет и сделает - и поэтому ему нравится удивляться. Даже по мелочам.

- Де ла Валле найдет вам должность при дворе Его Величества, где-нибудь в дипломатическом ведомстве. Вы можете вспомнить о любезном приглашении господина герцога Беневентского и отправиться в Рому, там вскоре вы сможете научиться настоящей политике. Есть и толедский двор, и Дания. Господин Гордон, в Европе есть десяток мест, где вас научат всему необходимому, тем более, что армия как раз не ваше призвание.

- Позвольте возразить вам, господин коннетабль. Водить войска в поле - не мое призвание. Но виденные мною сражения наполовину были выиграны заранее. И этому учат... не везде. И во всех тех местах, о которых вы говорили, за исключением Ромы, может быть, меня не научат правильно смотреть - и видеть все, сразу, объемом, охватом... Мне рассказывали про ромейские водяные мельницы в Барбегале - люди туда ездят, дивиться, как на чудо света. А ведь то, что они сейчас стоят без дела, это не потому, что мы - карлики на плечах гигантов и не способны запустить все снова. Просто чтобы мельничный труд стоил того, чтобы было зачем гнать воду через каскад, в Барбегале и в округе должно жить не меньше тридцати тысяч человек, а сейчас там и десяти не насчитаешь. И это везде так, что ни возьми. Все цепляется за все, как в больших часах. И я даже не знаю, сколько я всего пропускаю - но я еще не встретил человека, который бы понимал, что этот механизм есть. Кроме вас.

- Значит, вы невнимательно читали данные вам книги и невнимательно смотрели по сторонам. И почему я не удивлен? - улыбается коннетабль. - Господин Гордон, вы уже не боитесь пожаров на торфяных болотах?

- Я не думаю, что с другими мне представится такая возможность. И нет, господин коннетабль, не боюсь. У нас иная мерка, чем на материке. Но принцип рычага не меняется от того, к чему его применяют.

- Избавьте меня от своей доморощенной философии, - качает головой герцог Ангулемский, потом отбивает пальцами дробь по краю стола с картой. - И займитесь делом.

Подпрыгивать на два своих роста вверх мешают недостаток сил, представление о подобающем и потолок. Главным образом потолок. Зависнуть под потолком мешает Господь Бог, в неизреченной мудрости своей не давший людям такой возможности. И еще мысль, злостный червяк в яблоке: что будет, когда ты научишься всему? Ты и вправду вернешься домой? Это еще дожить надо, отвечает Эсме Гордон. И уходит читать доносы северян друг на дружку.


3.


- Если герцог Ангулемский не отпустит Жана домой к Рождеству, я, я... я не знаю, что с ним сделаю! - Карлотта втыкает иглу с таким видом, будто перед ней не канва на пяльцах, а какое-нибудь чувствительное место старшего Валуа-Ангулема.

- Зато я знаю, - фыркает Шарлотта. - Ничего ты с ним не сделаешь. И не дотянешься, и не подобает. Там же не учения.

- Да там и войны нет! Знаю я эти их зимовки в лагере... Это, знаете ли, мой муж. Мы с ним единая плоть, в конце концов. Пусть он там делает, что хочет, лишь бы тело не портилось - я не против, если так нужно. Но на зиму - это уже... - Карлотта задумывается, прихватывает нитку, корчит рожицу, призванную, видимо, изобразить счастливо убывшую королеву Каледонскую, - это уже разврат!

Разврат - грызть шелковые нитки зубами, а не резать их особым ножичком, который под рукой, думает герцогиня Беневентская. Слишком длинный хвостик остается. Хорошо еще, что Карлотта вышивает подушку, а не салфетку.

- Это не разврат, это самое обычное дело, - говорит Шарлотта. - Зимой у армии больше хлопот, чем во время сражений. Нужно все к весне подготовить...

Хорошо, что можно не вышивать, если не хочется, а просто читать. Все письма закончены еще утром, а жаль - под болтовню отлично пишется, да и ромская золовка обожает зарисовки с натуры - кто сказал что-то смешное и на что это все было похоже. Карлотту нужно вписать в следующее письмо - она все-таки невероятно забавна, и, наверное, такой останется на всю жизнь, если уж долгожданное замужество в ней почти ничего не переменило.

Птичка божия и лилия полевая. Конечно, шьет и прядет, но совершенно уверена, что все это не обязательно - и что Господь за ней присмотрит, что бы она ни делала. И ведь присмотрит же, скорее всего. Он, считай, полматерика перевернул, чтобы Карлотте за любимого замуж выйти. С другой стороны, и самой Шарлотте грех жаловаться - ей с этого стола самый лакомый кусок перепал. Только где он... тот лакомый кусок? В каких, спрашивается, топях и болотах? И нельзя сказать, чтобы обходил вниманием - пишет. Подробно пишет, часто и собственноручно. И про местную природу, и про забавные находки, и про призраков, и про дурную мясорубку, что вышла в верховьях Камарго - на два дня удовольствия, потому что противники расцепиться не могли, не рисковали. Раньше... раньше ей, пожалуй, вполне хватило бы слов на бумаге.

Ведь сопровождают же супруги своих мужей на войну, вздыхает про себя Шарлотта. И у нас такое бывает, и на полуострове тоже не в диковинку. Там случаются и дамы, водящие отряды в бой на выручку мужьям, как, например, жена того флорентинца... как его? Забыла. Такая известная и несложная фамилия, и они союзники Чезаре. Интересно, женщины после замужества глупеют навсегда или только на время беременности? К середине весны выясним на своем опыте.

Так вот, собственно, Карлотту прекрасно можно понять, но ее не хочется понимать, потому что тогда придется понимать и себя, и разрешать себе ощущать, всем телом, от ушей до пяток, громкую требовательную тоску. Нет-нет-нет, ничего подобного, размеренный образ жизни, дом, порядок и молитвы за здравие супруга, в гости звать лишь замужних дам и вдов - вот наш удел вплоть до возвращения этого болотного чудовища.

После чего болотному чудовищу будет высказано... а ничего ему не будет высказано, потому что само оно все прекрасно понимает. И дело тут вовсе не в том, что женщинам при армии делать нечего. А в том, что для других, для всех других, для почти всех, их брак - это всего лишь скоропалительный политический союз. В марсельской бочке затычка. И ни при каких обстоятельствах не должен стать чем-то большим... пока не падет Перуджа.

Ты знала обо всем этом, напоминает себе Шарлотта. Вы договорились заранее. Заранее, еще до объявления о помолвке. И ты согласилась. Так что нечего теперь сожалеть даже про себя, потому что тогда рано или поздно проговоришься вслух, выдашь лицом или жестом. А я счастлива, я совершенно счастлива - у меня роскошный дом, великолепная свита, отличное положение... и муж за черт знает сколько лиг от Орлеана. Не этого ли я всегда хотела? Этого. Хотела и получила, прекрасная мудрая девица, знающая, чего ей нужно. Радуйся. И не завидуй Карлотте, которая может ныть на каждом углу, в каждой комнате, каждой служанке и даме из свиты - ныть, ныть, ныть о том, как она вся, решительно вся, исстрадалась и истомилась в одиночестве, как омерзительна супружеская постель без собственно супруга и так далее.

И хватит злиться. Это все-таки Карлотта, чудо и прелесть, а не Мария Каледонская.

Хотя, конечно, для всех было бы лучше, если бы Мария до сих пор оставалась в Орлеане. Но, Господи упаси, не здесь. А похитители сами виноваты. Оное похищение есть деяние, само в себе таящее наказание... а вот это можно и вслух.

- Кому наказание? - не успокаивается Карлотта. - Это нам наказание! Если бы она там не вещала и не верещала, никто бы в Нормандию и не сунулся, все бы уже дома были.

- Зато господину Хейлзу с ней теперь всю жизнь, чью-то из них жизнь, иметь дело. В Нормандии уже все решилось, в Шампани тоже - рано или поздно, а вот кое-кому теперь - годами с ней маяться, - с аппетитом рассуждает Шарлотта. - Представь себе, а?

- И за что ты его так не любишь? - Молодая графиня де ла Валле в ожидании потомства похожа на добродушный пышный пион. Цветет не по сезону и любит весь белый свет, кроме старшего Валуа-Ангулема, коварно похитившего у нее мужа. Впрочем, Хейлз ей всегда нравился.

- Я? - изумляется Шарлотта. - Да что ты?

- Не любишь - и всегда не любила. У тебя при его виде такое лицо делалось, будто тебе под самый нос мокрицу поднесли, шестифутовую, а тебе нужно с ней быть милой и любезной, потому что это знакомая мокрица и не настолько уж вы неровня, чтобы ты ею пренебрегала... Конечно, - беспечно щебечет Карлотта, - вряд ли это кто-то кроме меня заметил, да и кто на нас смотрит-то, улыбаемся, и ладно.

- Ну надо же. - Оказывается, это было так видно. Если уж Карлотта обратила внимание, то и сам объект нелюбви - тем более. Ну и хорошо, хоть вел себя приличествующим образом, без обычных его выходок. - Ты знаешь, я не то чтобы его не люблю. А как посмотрю - так и кажется, что из-за него что-нибудь дурное выйдет. - Он хотел убить моего мужа, по-настоящему, а не для вида, как наврали королю, хотел и взял деньги за это, но Карлотте об этом знать не подобает: что знает Карлотта, то знает весь Орлеан. Еще не хватало, чтобы Жан рассорился с этим очень дальним родственником по линии Стюартов. - Ну ты вот мышей боишься - а они и укусить-то не могут...

- Ну ты тоже скажешь, мыши. Мышей даже слоны боятся, Жан говорил... ну вот, только отвлеклись.

А с Хейлзом - сама себе удивилась Шарлотта - ведь правду сказала. У него беда на лице написана, большая. И не нынешняя, серьезнее. Я его и самого не люблю, и мужа ему не прощу, даром, что для нас с Чезаре он теперь безопасен - но больше всего боюсь оказаться под той лавиной, которую он рано или поздно спустит.

- У вас, - открывает глаза Анна-Мария, до сих пор дремавшая в кресле у камина, - все мысли по кругу. Даже приятно - сидишь прямо как в саду, тепло и птички щебечут. А соловьи, конечно, всегда одну песню свистят, других не знают. Привыкайте, дамы мои, привыкайте. Так всю жизнь и будет.

- Досточтимая госпожа свекровь, - это Карлотта так шутит, - я знала, за кого выходила замуж. Но это же не повод разлучать меня с мужем более необходимого.

- Это она говорит что-то там о дольше необходимого? - как бы переспрашивает у Шарлотты Анна-Мария, и молодая герцогиня вдруг передергивается - ну до чего же жестоко с их стороны щебетать о мужьях, которые только ненадолго отлучились... передергивается и тут же успокаивается: вдова коннетабля нимало не опечалена, а искренне веселится. - Посмотрите на меня, я же не рыдаю и не плачу, да и кого мне бранить - разве что Господа?

- Ну почему же... - в тон замечает Шарлотта. - Я полагаю, что Господь не стремился к этому результату.

- Вот именно что. Господь никого к себе не торопит. Понимаете ли, дамы мои, все дело в злокозненной мужской природе. Оставлять и дом, и детей, и владения на жену и удирать куда подальше по очередному важному поводу, да хорошо, если еще на полгода - это у них в крови... То у них войны, то у них посольства, и вот посмотрите, чем это все заканчивается? Сам у Господа и всех святых Его - а я тут сиди, опять дожидайся. Вот так вот всегда. Я не жалуюсь на свое нынешнее общество, но я все же не за вас замуж выходила. И я поспорю с вами на что угодно - что и в жизни вечной он обязательно попробует улизнуть на какую-нибудь войну.

А что тут спорить? Спорить можно только об одном: чей супруг удерет на самый долгий срок - и тут герцогиня Беневентская поставила бы на своего мужа, к сожалению, не опасаясь проигрыша. Поместье против медного кольца, не меньше.

- Ох, - говорит Карлотта. - Хочу родить дочь. Она хоть пока замуж не выйдет, никуда от меня не денется.

- Это, - смеется Анна-Мария, - было бы неожиданно... и как я понимаю, невозможно. У де ла Валле в законном браке одни сыновья рождаются, и чтоб иначе - такого еще не случалось.

- Хм, - удивляется Шарлотта, - правда? Это странно. От лошадей такого не добьешься. И несправедливо как-то... это прикажете ради дочери специально любовницу заводить?

- Или любовника, - почтенная вдова никогда не была склонна к жеманным ужимкам, что думает - то и говорит. - Да, такая вот странность. От основателя рода так повелось. То ли он был на какой-то нелюди женат, то ли сам был как раз какая-то нелюдь, известно, что прожил девяносто девять лет и не старился, а потом в одночасье пропал.

- Да какая же нелюдь с людьми потомство дает, разве что "добрые соседи"? Но этого добра и в Каледонии хватает, хотя бы мою семью взять, - да уж... у Рутвенов, считай, каждое третье поколение то женится на ком не нужно, то замуж под холмы провалится, - а о таких странностях я впервые слышу.

- Да хоть в книгах родовых посмотри, - улыбается Анна-Мария. - И среди моих тоже ни одной девочки не было.

- Разве что... - нет, проклятия мы поминать не будем. Потому что из всех сыновей Анны-Марии выжил один.

- Ну вот, - отгрызает очередную шелковую нитку Карлотта, - никакого утешения. Даже на старости лет, - и вздыхает, будто эта старость уже наступила, и солидно несет себя к окну, как кувшин с водой, полный до краев. Смотрит в щель между ставнями. Там, снаружи, звонят к вечерне колокола, небо просветлело и словно залито вперемешку золотом и медью - а в комнате тепло от камина с добрым жарким углем, горят свечи - вышивать можно и гладью, и бисером...

Все можно. А то, чего нельзя, тоже рано или поздно становится можно. Если правильно хотеть. И - иногда - становится возможным даже то, о чем не мечтаешь и как о чуде.


4.


По дороге из Нарбона обратно в столицу Мигель был занят мыслями - и беседами - обычно ему не свойственными. Как правило, с того самого первого случая, все, что нельзя увидеть, подметить или хотя бы учуять простым человеческим образом, а также разобрать на части, взорвать или утопить в ближайшем водоеме - и так далее - было сугубым ведомством Чезаре. Однако давешний шторм капитану де Корелле не понравился. Впечатления не исправила даже последующая, совершенно обычная и достаточно удачная в данных обстоятельствах кампания. Это что ж такое - готовишься себе, войска собираешь, ничего особенно грешного не делаешь, а на тебя сверху громы небесные?

Поначалу, когда марсельские новости узнали, подумали - вот оно. Это арелатца де Рубо умом и удачей Бог не обидел - он или почуял что, или просто повезло - а может и знающий кто-то рядом оказался... вот и вышвырнул генерал первым делом источник заразы в залив - и вовремя. Там заразу и разразило, а по остальным рикошетом пришлось. Но господин следователь им всем тут же радость испортил, сказав, что нет, как-то иначе оно получилось. И флот задело совсем не случайно, и буря была не та.

Буря, конечно, пресекла разрастание непотребства. Возьмись уже армия де Рубо в свою очередь ловить да вырезать виновных в той бойне, что случилась накануне - может статься, и ушел бы Марсель под воду и под землю. Это доминиканец считал вполне вероятным. Но тут взбесилась погода - и всем стало не до того. Под шторм угодили и выкинутые в залив погромщики. Их корабли - в числе прочих. В числе - и только. Метила же неведомая сила во флот. Гнусное дело, если все так и есть. Если теперь на помощь Арелату всегда будет приходить такое - они ж скоро от северных льдов до экватора все к рукам приберут, и ничего не противопоставишь. Не человеческая это война, несправедливая.

Но и тут не складывается. Дальше все и на юге, и особенно на севере шло по человеческим правилам. И не в пользу Арелата. Да и брат говорил, что та сила была небольшой совсем и быстро рассеялась. И больше ни слуху, ни духу. Монах был обеспокоен не меньше Мигеля, потому что он ничего подобного никогда не видел - и от других не слышал, и в книгах не читал. И если бы еще год назад спросили, сказал бы, что не бывает. И в том, что проклятый шторм - от Господа, если уж не от Сатаны - сильно сомневался. Ни оттуда, ни оттуда, а люди такого делать не умеют, а о древних духах доминиканец говорил мутно, невнятно, и ясно было, что сам ничего не понимает.

Есть они, духи - могучие и совершенно равнодушные к людям, в дела людские не вмешиваются - ну или на человеческий призыв не откликаются, не как Сатана. Есть - и все, вот как море есть, и ветер есть, а управы у людей на них нет...

Если толедско-аурелианский флот какому-нибудь подобному духу хвост оттоптал, то это уже вообще никуда. Мало ли, чем ему завтра не угодишь - не то поле вспашешь, не ту речку перегородишь, и вообще получается, что вернулись времена языческие. Вот счастья-то...

И грех какой, и что делать, непонятно - это ж не нечисть домовая, оно ж плошкой сливок или простокваши сыто не будет. И самое худшее, если это "оно" не Толедо или Аурелию, а их, ромеев, невзлюбило. А то от Чезаре одно такое бегало уже, зеркало за собой разбило. Потом в Орлеане не успело увернуться - хотя кто знает, печалят ли Сатану потери среди адептов, или радуют.

Може,т это оно теперь и мстит за очередной проигрыш. Просто будто из семейства Орсини родом - ну или семейство Орсини от него или от нее произошло. А Марио, - Мигель поворачивает голову, оглядывая свиту, - наверное, подкидыш. Хотя из Джанджордано - вот он, впереди, аж блестит на солнце - вышел неплохой командир, и ни одной пакости во время кампании ни от него, ни от его приятелей никто не дождался. По крайней мере, не хуже отцов и глав семейств, хотя это и невеликая похвала. Но все-таки неоднократно отличились, что было - то было. Только вместо того, чтобы отправляться домой, к отцам, потащились обратно в Орлеан. За почестями, разумеется.

Да и странно было бы ждать иного. Его Величество Людовик - из самых крупных и серьезных нанимателей на континенте. Ему нужны не только италийские союзники, но и - время от времени - италийские войска; и пользуясь этим обстоятельством, он может прикармливать даже тех, с кем враждует его нынешний самый серьезный партнер. Мальчики стремятся попасть на глаза, Его Величество ищет подходящие руки и головы - из нужных семейств... Все движения известны заранее. Длинный, предсказуемый, скучный танец. Алеманда. И, конечно же, поцелуй в конце.

После всего, что здесь произошло, неудивительно, что Орсини и делла Ровере будут куда симпатичнее королю Людовику, чем Чезаре, и нанимать при случае он предпочтет именно их. Это, пожалуй, и к лучшему - и нам не нужно думать, чем занять эти шаловливые руки, и короля опасаться не придется, и все-таки это хоть какое-то подобие союза. И овцы сыты, и волкам весело. Так что пусть молодые люди получают славу и почести, королевскую благосклонность и подарки. Чем больше будет обласкана свита, тем больший почет герцогу. Слава у него уже есть. О том, кто всю осень и начало зимы не давал арелатскому генералу де Рубо высунуть нос на другой берег Роны, знают уже все и повсюду.

Да и соотношение сил все, кто чего-нибудь стоит, представляют себе неплохо. Конечно, если бы де Рубо был готов нести настоящие потери, он бы нашу оборону проломил. Может быть. Но и цену для него поднять и держать смог бы не всякий. Хорошее начало. Чезаре смеется: "Этого мало для Александра Македонского, но достаточно для Цезаря."

Теперь можно возвращаться домой - только сначала, помимо положенных церемоний и почестей, последний вопрос: диспенсация на уход королевы Маргариты в монастырь. Год назад за эту грамоту Его Святейшество покупал у Людовика войну для сына - а потом оказалось, что война нужна королю гораздо больше, чем Папе и самому сыну. Потому что в Европе войн не так уж и мало, не одна, так другая - а вот остаться, хотя бы и до весны, без портов на Средиземном море, Аурелия рискует даже не раз в десять лет, а много реже. Смешно - но полезно. Настоящая важная война, а не наемничество прихоти ради.

И вот теперь в Орлеане у многих, наверное, трясутся руки. Трясутся вдвойне - потому что папский сынок подружился с Валуа-Ангулемом, а тот остается наследником престола, только пока у короля не родится законный сын. Если диспенсация не будет вручена, то престол может и вправду уйти к боковой ветви.

Герцог Ангулемский - непостижимый человек. В определенном смысле он наследник трех корон - каледонской, неаполитанской и аурелианской. И при этом ни разу не пошевелил пальцем, чтобы заполучить хотя бы одну. Пока Людовик-Живоглот так неудачно завоевывал королевство Неаполитанское, право на трон которого герцог имел по материнской линии, сам Валуа-Ангулем преспокойно наводил порядок на юге Аурелии и в сторону Неаполя не глядел. Очень старательно не глядел, на наше счастье. Каледония ему важна и нужна, но вот титул... Что и понятно бы, есть добыча пожирнее, но он же еще и нимало не препятствует новой женитьбе Людовика VIII Аурелианского. Более того, даже сам не женился - и жениться пока не собирается, так что и не сможет уповать на то, что его сын будет старшим. Из чего явственно следует, что новому коннетаблю корона или просто не нужна, или он ждет, пока ему ее принесут ангелы на крылышках и насильно на голову напялят.

Что вряд ли случится, потому что диспенсацию Чезаре, конечно же, вручит по назначению. Со всем подобающим шумом. Потому что грех обижать такого сильного союзника... даже если сейчас баланс в твою пользу. Но главным образом потому, что он обещал. Будем надеяться, что Его Величество поверит в первую причину. Вторая - слишком уж хороший и надежный рычаг.

Хотя... для Чезаре есть разница между обещанием, данным себе и для себя, и обещанием, данным, потому что этого требовала необходимость. Первое - пусть это даже случайные слова, как с бывшей невестой - повод зайти как угодно далеко, чтобы остаться при своем слове. А второе - вынужденное обязательство, которое соблюдается ровно до тех пор, пока выгоднее его соблюдать. Будучи заложником, он обещал... да и становясь кардиналом, тоже обещал. И - до первой возможности улизнуть.

Все это время, пока мы находились в тени, скрывать важное было легко - почти никто не видел достаточно, чтобы определить, что существенно, а что нет. Но теперь Чезаре на свету. Прошлой осенью он сделал ставку - и выиграл. Теперь у него есть собственный вес. И теперь нас начнут пробовать на зуб, определяя качество металла.

Завтра - въезд в Орлеан. Не менее пышный, чем первый, разумеется - хотя и выдержанный в совсем другом тоне. Мы теперь свита подданного Его Величества и генерала королевской армии. Пока еще генерала, и ненадолго, но это определяет оттенки. Впрочем, церемониал - дело синьора Герарди и самого Чезаре, оба находят в этом удовольствие, а дело Мигеля - безопасность. Чтоб ни одна птичка не пролетела не вовремя, не то что стрела или нож из толпы. С этой диспенсацией мы еще наплачемся вплоть до самой церемонии - и покушения будут, наверное, и волнения... а у нас же беда не в том, чтоб убийцу к жертве не подпустить, у нас убийцу от жертвы обычно спасать приходится.

И потому, что на увлекшуюся охотником добычу может найтись и второй желающий, и третий, и пятый, и потому, что жертва, радостно отрывающая лапки и крылья покушающимся, являет собой зрелище жутковатое и совершенно недипломатическое. И слухи потом ходят для Его Святейшества неудобные. Хотя черти марсельские бы их побрали со всем их политесом.

Что-то будет, думает Мигель, останавливая коня перед забором. Из младшего Орсини вышел крайне толковый разведчик мест, пригодных для остановки в эту скверную погоду. У него за два дня все условлено, куплено и разведано - и что удивительно, доверять же можно, если сказал, что безопасно, значит, проверять - только время тратить. Вот здесь мы и остановимся, и будем ждать королевских слуг и готовиться к пышному парадному въезду в Орлеан.

Что-то будет, уже совсем скоро, не успеет начаться весна. Не здесь - Аурелия слишком неповоротлива, как старая черепаха - а у нас. Война, само собой, но не та мелкая мышиная возня, которая идет уже пять веков подряд - передел владений, переход городов из рук в руки. Настоящая война, стирающая границы. Шторм почище того, марсельского, и этот шторм едет за мной, еле-еле выглядывает из подбитого мехом капюшона, щурится на присыпанную тонким слоем снежка землю - ярко, холодно, вообще неуютно и спать хочется, - и имеет совершенно невинный вид. Как всегда. Как после давешнего безобразия на переправе. А что я? Просто немного прокатился. Ну лицо мелом накрасил - так весело же вышло. И всех потерь один синяк. А пользы сколько?..

А как он с этим синяком сутки провел в седле, а потом еще трое суток всем этим безумием на сухом берегу дирижировал, в драку, правда, не лез, спасибо ему большое, додумался все-таки, что полководцу в таком сражении на передней линии не место, и тем более не место, если он руку поднять не может и на сторону все время перекашивается... Те, кто там был, и те, кто в болотах был, и те, что в Нарбоне, уже сказки рассказывают. Что с одной стороны, хорошо, а с другой плохо. Потому что невинного кое-кого эти сказки на мысли наводят. Идеи ему подают.

Все равно не удержишь, напоминает себе Мигель. Окончательно и безнадежно поздно - теперь, после этой кампании. Лез, лезет и будет лезть - особенно, попробовав победу и славу на зуб по-настоящему. Это вам не пирожки с орлеанскими чернокнижниками, это настоящее, по силам.

Что же поделать, остается только быть рядом и надеяться, что заметишь опасность, уследишь и успеешь. Только надеяться нам и остается. Не было у одного толедца заботы, завел себе Папиного сына - теперь не жалуйся, если от него даже черт сбежал, а ты, как последний дурак - остался.


Мартен Делабарта въезжал в Орлеан второй раз за неполный год, но ему казалось, что впервые. В прошлый, так сказать, визит, было не до того. Что-то запомнилось - мост над рекой, толчея, необходимость придержать коня; остального как бы и не было. Ни разномастных домов, ни пестрых мостовых, ни крыш с флюгерами, ни шпилей и колоколен. Не лезло в голову, пролетало мимо глаз. Теперь Орлеан был, Орлеана было очень много - столица Аурелии, огромный город, старая часть поднимается от берега реки ступенями, прирастая не равномерно, а словно этажами. Холод, мелкая морось, грязь под копытами коня, так и не определившаяся - жидкая она или твердая, неприветливое зимнее небо, запах воды - не морской, а медлительной речной, удивительно мелкие и тощие чайки, горланившие над водой... Все казалось коричневым и бурым, серым и пепельным - и невероятно чужим, словно не в аурелианский город Мартен въезжал, а прямо к Гогу и Магогу в гости.

И не в обиде дело. Не в том, что обещали - и не помогли. Не в том, что посадили этого Симона, да чем он был, тот Симон? Его чертова Светлость господин коннетабль прав - не протухни город раньше, ничего бы у епископа не получилось. Какая-нибудь партия его бы да заела, или хотя бы врагов внутри церкви натравила. Да и Его Святейшество - большой нелюбитель таких штук. Много можно было сделать, пока не поздно. А потом можно было убить. А они тут, в Орлеане, ничего не знали и не поняли. Вот и все. Не знали и не поняли - потому что чужаки. И не в ответе - потому что чужаки. Нечего и удивляться.

Он и не удивлялся. Просто видел - с самого отъезда из лагеря - чужую дорогу, чужие постоялые дворы, а теперь чужую реку с чужим мостом. Можно было продолжать до бесконечности: чужие чайки, чужая толпа, чужой камень пристани. Город, в котором нужно сделать работу. Мелкую, скучную, но необходимую. Сам по себе он не важен. Обиды, разочарования, злости Мартен не испытывал ни капли. Только легкую скуку и неглубокую - по погоде - хандру. Вот сейчас мы проедем, все это кончится, и можно будет сбросить плащ, выпить вина, прилечь где потеплее. А дальше - только смотреть и ждать. Ждать, пока невозможная болотная шпана Его Светлость герцог Беневентский покончит со всеми своими делами в Аурелии и целым и невредимым отбудет на юг.

И поехать с ним.

За время осенней кампании Мартен получил четыре письма из Марселя. От уцелевшего родича жены; от двух бывших подчиненных - обоим повезло: городская стража во время резни была на стенах, до них не добирались; и от нового коменданта, господина де Вожуа. Содержание трех первых писем он знал до того, как вскрыл их. Четвертое его слегка удивило, хотя можно было догадаться: по описаниям Арнальда капитан выходил человеком достаточно жестким, достаточно умным - и настолько порядочным, насколько человек в его положении вообще способен сохранить это качество. Де Вожуа писал, что господин Делабарта может вернуться домой, когда пожелает. Что служба господина Делабарта враждебному государству никак и никогда не повлияет на его судьбу - даже если продолжится. Что город вспомнил и будет помнить, чем обязан семье господина Делабарта и ему лично, и что Его Величество Филипп считает, что часть этого долга прямо и косвенно падает и на него. И что если господин Делабарта предпочтет вернуться по окончании военных действий, у него есть все шансы вступить в ту должность, которую занимает ныне господин де Вожуа. Поскольку господин Делабарта подходит для нее много лучше. А еще там была приписка. "Я знаю, что не должен был его отпускать."

Мартен не ответил - хотя возможностей передать записку у него был десяток, а на его нынешней стороне никто не осудил бы, даже прими Делабарта приглашение арелатца, не то что за ответ на письмо. Просто - нечего было сказать. Незачем. Господину де Вожуа он пожелал удачи на новом поприще, удача ему понадобится, потому что для Марселя недостаточно ума, порядочности и твердой руки, эта рыбная похлебка вскипает за два вздоха, только успевай поворачиваться, чтобы не ошпарило... но это был Марсель господина де Вожуа, а не Мартена. У бывшего полковника Делабарта не было никакого Марселя, и его самого у Марселя не было. Никак. Совсем. Такой же чужой город, как и Орлеан. Словно и не жил в нем никогда, так, мимо проезжал, как через любой другой.

Даже ненависти не осталось. Даже не болело. Семья - болела, и приписку Мартен оценил: помнит еще кто-то, что они были на этом свете, что все могло получиться и по-другому... семья болела, а город перестал. Странно. Ехал сюда - спасать, и сам не заметил, как похоронил вместе с гаванью и мостовыми в елочку. Но - случилось и делать нечего. А выкапывать покойника из гроба - и глупость, и смертный грех. У него есть руки, голова, лошадь - и дюжина людей, которые ему не противны. Не все в его возрасте могут похвастаться и таким багажом.

Не противны. Не мешают. Лучше всего они все - во главе с Его Светлостью - умеют друг другу не мешать. Даже удивительно, но словно бы выучили один неписаный устав, а кто не выучил или не согласен его соблюдать, в определенном кругу не приживается, Только те, кто умеет быть рядом - как в том тесном подвале во время шторма - и не мешать ни себе, ни другим. Нелюдь болотная, равнинная и горная, с какой стороны ни взгляни - и это хорошо. Людей с нас хватит, верно, Шерл? С людьми мы уже все поняли, попробуем теперь с лошадьми и нелюдью.

Закончим здесь и уберемся на полуостров. Там теплее, там легче воевать, там не нужно ничему заново учиться: язык знаком, порядки выросли на имперских, там скоро станет весело. Будем жить - и не будем загадывать.


Все-таки, аурелианцам не откажешь в некотором вкусе, думает секретарь, оглядываясь по сторонам. Как сделать праздником то, что по форме - событие горестное и даже постыдное: разлучение мужа с женою, признание совершенного над ними таинства брака недействительным и небывшим? Просто. Вынесем все на улицу. Откроем ворота дворца и сделаем первый внутренний двор частью площади. И затянем все, что можно - белым, цветом будущего одеяния королевы. А королевское золото - оставим. И сделаем центром происходящего Ее Величество. Это она получает разрешение. Это ее благословляют на избранный ею путь. Это она вылетает из распахнувшегося дворца как птица из клетки - в жизнь Невесты Христовой...

И вот уже не король разводится с бесплодной супругой, которая так и не дала ему наследника, - да-да, разумеется, мать наша католическая Церковь не признает разводов, даже по таким поводам, - а королева покидает земного супруга ради жениха небесного. Что для короля даже и не обидно, с какой стороны ни взгляни. А поскольку брак был заключен между родственниками - на что никто не получал диспенсации, да по принуждению, да не принес плодов - стало быть, и не было никакого брака; а кроткая невеста отправляется в монастырь, дабы среди прочего, молить Господа о прощении ее отцу и этого греха.

Все попросту безупречно, отлично придумано. Столица, заметим, ликует - и королеву Маргариту здесь любили, и угроза пресечения династии заставляет даже самых рассудительных суетиться от страха и по-куриному хлопать крыльями. Как же, священная династия Меровингов, идущая прямиком от Посейдона - и, как поговаривают шепотом, от Марии Магдалины и... нет, эту ересь повторять и про себя противно. Варвары все-таки эти аурелианцы. Хотя и со вкусом. И считать не умеют, кстати. Потому что никаких детей там не то, что по теологии, но и по времени не получалось. М-да, вот так начнешь думать о всяких глупостях, и сам впадешь незаметно, прости Господи.

Даже погода на стороне церемониймейстера. Последние дни моросило, порой валился крупный мокрый снег, а сегодня с рассвета небо просветлело и налилось неожиданной для этих мест лазурью. Белое остается белым, а праздничные одеяния - сухими.

Делла Ровере тоже не подвел. Все еще вчера по городскому убранству понял - и теперь соответствует. Ни слова о папских милостях, ни слова о светских делах. Прилетел в парадном кардинальском облачении, что твой архангел Гавриил, сообщать деве непорочной благую весть. Мол, связанное злой волей нынче волей Господней и властью наместника Петра развязано и разрешено - путь свободен.

Впрочем, весь город знает, что делла Ровере здесь только передает известие, как архангелу, старшему посланнику, и положено, а источником радости является, в общем, конечно, Его Святейшество. Но долетит ли она до королевы Маргариты, зависело от... скажем так, одного из самых почетных гостей на данной церемонии. Черное, золотое, алое, ярким фоном - разряженная свита... Благосклонная улыбка и все прочие атрибуты впечатления, производимого - уже привычно - на эту публику, на королевский двор и наиболее важных представителей городских общин.

Как все знают, ни малейших препятствий на пути движения грамоты от Его Святейшества к пока еще королеве Маргарите не возникло. Хотя после того, как южные обстоятельства трижды перевернулись с ног на голову, диспенсация могла бы обойтись Людовику гораздо дороже, чем было оговорено год назад. Но с короля можно было бы взять разве что золото. Если золотом пренебречь, получится куда более важный долг верности не только союзнику и посреднику, но и отчасти спасителю южных пределов державы. Такой долг пригодится в будущем.

И тем более пригодится, что ждали другого. Ждали игры и маневров. Ждали попыток подыграть новым союзникам. Вот они - не менее пестрой стаей с другой стороны площади. Зеленое пятно - Франсуа Валуа-Ангулем, приехал все-таки, раз уж старшего брата "дела" задерживают на севере. Серо-синее рядом с ним - тезка и младший союзник, Франсуа де Беллем, второй спаситель юга. Очень, кстати, приятный человек. И сдержанный. Все, что он сказал после истории с переправой: "Мне кажется, в этом есть некая доля легкомыслия." И попробуй не согласись.

В общем-то, де Беллем партию герцога Ангулемского и представляет, поскольку Франсуа, младший брат коннетабля, ухитряется через всю площадь показать, как он, к сожалению его, совершенно, ну совершенно не способен нести никакие обязанности, даже быть лицом семьи в отсутствие старшего брата, ах, какое счастье, что есть господин де Беллем, за которого можно спрятаться от толпы и долга. Вполне буквально спрятаться, даром что де Беллем на полторы головы ниже и несколько субтильнее. Так что половине площади видно, как человек в зеленом со своим пажом в веревочки играет. Даже комбинации можно разглядеть, если зрение хорошее. А ведь пока что Франсуа Валуа-Ангулем - второй в линии наследования, сразу после брата, и ему, как видит весь Орлеан, как минимум разрешили показать всему Орлеану же, что он совершенно не годится не то что на трон, а постоять пару часов в сопровождении свиты на площади. Интересные игры тут происходят...

С одной стороны, такой брат - прекрасная защита для самого герцога. Даже те, кто предпочел бы видеть на троне короля-марионетку, не очень захотят иметь дело с Франсуа. Из него и путной марионетки не получится, покойный Людовик пробовал, пробовал - да и бросил. А с другой, у Клода нет детей. Опасная ситуация. Чреватая... непонятно чем чреватая, у нас такого просто не может быть, у нас никто не связывает существование государства с существованием династии. Да и нигде больше не связывают, кажется.

Именно династии. У нас ведь, по старому обычаю, годятся и приемные сыновья, и вообще те, кто покажется правителю наиболее достойными продолжателями начинаний. Имя важнее крови, с именем перенимаешь все - все победы и поражения, славу и позор рода, в который входишь. Здесь - навыворот, на троне должен сидеть только тот, в ком есть хоть капля крови основателя рода. Неважно, каков он из себя. Если других не найдется, если и Жанна Армориканская не родит Людовику детей, корона рано или поздно ляжет на голову Франсуа, и это уже даже не смешно, пожалуй - но так будет, потому что вся Аурелия верит в то, что существует, покуда ею правят короли династии Меровингов. Тут, пожалуй, сама вера скрепляет страну, как раствор скрепляет фундамент - но эта же вера ее и разрушит.

Так что сегодняшнее событие куда важнее, куда серьезнее, чем может показаться. Праздник весны посреди зимы - королева свободна, заведомо бесплодный союз разорван, надежда входит в пустой дом... да, очень многие не простят Его Светлости герцогу Беневентскому того, что он хотя бы мог играть этой надеждой.

А другие не простят того, как он ей распорядился. "Ну мог же..." - а далее каждая партия, каждая компания подставляет свое. Мог бы не отдавать грамоту вовсе, мог бы вынудить Людовика пойти на уступки, мог бы не заставлять никого ждать зимы, а сделать свое дело еще летом, мог бы...

Но это произошло бы, какую дорогу мы ни выбери. А потому - не слушаем и не слышим. Его Светлость прав. Опасно делать, но куда опасней - оправдываться.

Церемония, меж тем, идет своим чередом. Плавно, неспешно и пышно. Делла Ровере уже прочел содержание послания Его Святейшества, толмачи перевели с латыни на аурелианский, толедский, альбийский, датский... кажется, это еще не все почетные гости на церемонии, теперь представители всех держав и сословий будут выражать Маргарите свои поздравления и просить не забывать их в своих молитвах. А также приносить дары - разумеется, соответствующие ситуации. Молитвенники, четки и богоугодные труды теологов с цветными иллюстрациями. Это надолго. Тихо переговариваться между воплями герольдов еще можно, а вот перемещаться по площади нельзя. Приходится разговаривать с теми, кто оказался рядом.

- Господин делла Ровере просто лучится счастьем. - Молодой Бальони весьма польщен тем, что на него посмотрели, приглашая к разговору. Или делает вид, что польщен. За этим милейшим перуджийцем вообще нужен глаз да глаз. Это Джанджордано Орсини цветет от каждого знака внимания со стороны Его Величества. А Джанпаоло получил кое-что куда весомее кивков и улыбок - предложение. Но по нему этого не скажешь. Умеет думать, умеет драться, храбр, изворотлив - и вряд ли станет другом, слишком уж расходятся интересы домов. Но пока и вражды между нами нет, и не стоит ее выращивать. А заметил он вещь важную.

Кардинал и впрямь очень рад, что роль Гавриила выпала ему. И считает, что это - плод его заслуг на дипломатическом поприще. Очень хорошо. Просто великолепно. Кардинал безвылазно сидел в Орлеане с весны, осенью трагически лишился племянника, король, королева бывшая и королева будущая его утешали, как могли, Его Святейшество неоднократно подтверждал, что уповает на умение делла Ровере улаживать самые сложные дела - вот архангел Джулиано и решил, что нынешнюю роль в церемонии он высидел, и уступили ему ее из уважения.

- Кардинал очень хорошо смотрелся с грамотой, - отвечает Герарди.

Бальони усмехается, кивает. Очень понятливый молодой человек - и, если глядя на него, думать как Его Светлость герцог Беневентский, то в ближайшем времени из него получится очень приятный противник. Поскольку перуджиец в южной кампании оказался более чем неплох - и именно по его отряду пришелся первый удар, нанесенный одновременно с попыткой переправы. Джанпаоло верховья Камарго удержал и держал вплоть до подхода подкрепления.

Все, что он примет из рук Его Величества, молодой Бальони честно заработал. Герцог Беневентский тоже будет внимателен. И весьма. Он любит хорошо сделанную работу.

- Я полагаю, что господин делла Ровере смотрится с ней существенно уместнее, чем Его Светлость.

И это правда. Герцог не любит вспоминать, что совсем недавно был духовным лицом, а уж напоминать о том другим - втрое. Нет уж, он лицо сугубо мирское и военное - и к диспенсации этой имеет не больше отношения, чем почтовый ворон к принесенному им посланию.

- Генерал аурелианской армии был бы на месте кардинала церкви крайне неуместен, - назидательно говорит Агапито, и Джанпаоло опять кивает.

- Ее Величество все-таки собирается в монастырь, а не на войну. Хотя между этими стезями есть, конечно, что-то общее.

- Все верующие - воинство Господне, но те, кто избрал часть молящихся - особо, - благочестиво соглашается Герарди. Особенно, если избрал ее искренне. Впрочем, в нашем случае это так и есть. Очень удачный, нужно сказать, случай - довольны все, включая, будем надеяться, Господа Бога. Недоволен - для вида - разве что демонстративно отсутствующий герцог Ангулемский. Но если бы он был недоволен всерьез, праздник бы не состоялся вовсе.

Еще, конечно, герцогу Ангулемскому не хочется давать повод истолковать все происходящее так, что королева получает диспенсацию из его рук, с его позволения и его милостью. Партия короля не простит, а партия принца не поймет - по крайней мере, какая-то ее часть. Валуа-Ангулему не нужна лишняя неразбериха в столице, пока он занят в Шампани. Это же и одна из причин того, что герцог Беневентский предпочел роль гостя на церемонии - об их дружбе с принцем знают все. Одна, но не основная. Основную Герарди назвал вслух.

Джанпаоло еще и большой шутник, потому что то самое "что-то общее" между войной и церковью - это, несомненно, наш герцог. Повторяется давешняя история с судом любви. Шутка и недурна, и безобидна.

- Некоторые из нас, - добавляет Герарди,- счастливы тем, что могут выбирать свою дорогу. Или получают такую возможность, рано или поздно. - Это касается не только Ее Величества или Его Светлости, но и, например, его самого - выбравшего вовсе не тот путь, который диктовало ему происхождение. И молодого Бальони тоже. Есть виды наследства, которые можно и не принимать.

Может быть, сообразительный Бальони не только услышит намек, но и примет во внимание. Хотя наивно полагать, что он еще и последует ненавязчивому совету...

Боже мой, а я ведь даже сейчас, пребывая на приятной скучной церемонии, продолжаю свое дело. Делаю предложение Джанпаоло Бальони от лица Его Светлости. И беда не в том, что мне этого впрямую не поручали - беда в том, что я знаю, что поступаю правильно, знаю, что мои шаги одобрят, и действую, при всем при том, по своей воле. На благо герцога. И мне это нравится. Игра продолжается.

Ну куда я отсюда пойду? Я ведь просто не смогу, я опять начну что-то делать, как сейчас, даже не замечая. Бездумно, как птица, подбирающая подходящие веточки для будущего гнезда.

Нет уж. Если уж подбирать, так именно для гнезда, а не впустую. Я здесь, мне здесь хорошо - лучше, чем в любом другом месте. Значит, я остаюсь.

- Почему же некоторые, синьор Герарди? - удивляется Бальони.- Скорее все, только не все это понимают.

Услышал.

Услышал, обдумал, взвесил - и даже высказывает предварительную готовность договариваться. Если все пойдет хорошо, окажется, что я утащил перуджийца из-под носа короля и из рук его семейства. Добыл, так сказать.

Господин герцог, видимо, тоже услышал. Едва поворачивает голову, слегка опускает веки - замена короткому кивку. Заметил, оценил, прикинул перспективы - доволен.

Ну что ж, праздник - он ведь не обязан быть праздником только для кого-то одного, не так ли?


5.

Господину коменданту города Марселя всегда хотелось держаться подальше от королевского двора и Его Величества Филиппа. Хотелось - но не получилось. Ему частенько казалось, что морская волна вытащила его с уютного дна, проволокла по берегу и, откатившись, швырнула под ноги монарху - и вот валяешься мокрой кучей случайного хлама на песке перед королем, и чувствуешь себя соответственно.

А Его Величество, как на грех, необыкновенно любезен. На позавчерашней церемонии было много проще, там Филипп был далеко, на положенном расстоянии, и награждаемый и возносимый на вершины де Вожуа мог только соблюдать протокол, делать то, что заранее расписано и объяснено церемониймейстером, и оставаться где-то на своем этаже, ну почти на своем. Теперь, когда его принимали неофициально, такой возможности не было. Сидишь напротив короля - и не знаешь, куда деваться.

Его Величество сидит в кресле - не как статуя, позы статуй обычно естественней. Левая рука - на столе, как раз посреди грозди каменного винограда на крышке. И виноград из какого-то полупрозрачного сизого камня, пусть он и трижды плоский, выглядит как настоящий, а рука нет.

Его Величество желает знать - в подробностях - положение дел в городе Марселе. Его Величество желает знать - с именами, датами и цифрами - насколько и каким образом сказались на оном положении дел предложенные им меры и дарованные им льготы. Его Величество серьезно обеспокоен состоянием гордости Марселя - мыловаренного дела. Обеспокоен тем, что дело это почиет... на лаврах, а между тем, на полуострове выучились варить твердое мыло и, конечно, оно пока не идет ни в какое сравнение, но гильдия, которая не думает о будущем, это уже не гильдия - особенно, если конкурировать ей приходится с Венецией и Ромой...

На вопросы у Дени хватает ответов. Он готовился к встрече с королем задолго до того, как Его Величество соизволил въехать в Марсель. Отчеты есть, отчетов пока хватает - по мыловарению и строительству, по печатникам и кожевенникам, по рыбацкому промыслу и торговле рыбой, по ткацким мануфактурам, почти что порушенным осадой и войной, и так далее по всему городскому хозяйству. Был капитан де Вожуа временным военным комендантом Марселя, а стал, милостью короля, комендантом, полковником, владельцем пары поместий на севере, обладателем графского титула... и большим знатоком мыловарения и книгопечатания.

И, в общем, был бы совершенно счастлив - если бы Его Величество обошелся без титулов, поместий и прочего в таком количестве, а просто ограничился некоторой осязаемой милостью и благословением на приведение города в порядок.

Его Величество слушает, задает дельные вопросы - и ждет подробных и внятных ответов... а еще кажется полковнику де Вожуа, что смотрят на него, особенно, когда он увлекается очередным предметом, слишком внимательно. Как на тяжелобольного, который вдруг встал и пошел. Или даже скорее как на врача, который этого больного поднял. И не на врача. На цирюльника-зубодера, который по всем приметам больного должен был погубить. А он взял и вылечил. И теперь глядит на него вернувшийся хозяин дома и понять пытается, как такое вышло - случаем, чудом, умением?

Нет никаких чудес, не было никакого особого умения. Просто в городе не все прогнило. Остались люди, которым можно довериться - совету, подсказке, окороту; остались - хотя бы у части - самые простые человеческие желания: город отстроить, грехи замолить и жить дальше, жить сытно и весело, как жили раньше, а, может, еще лучше. Словно лес сгорел, а по весне поднимается на пепелище новая поросль. Поросль ту нужно прореживать, что-то вырывать с корнем, что-то оставлять - иначе вместо нового леса будет путаница мелкого подлеска и кустов, а деревья уже не поднимутся, их заглушит мелочь. В городе требуется то же самое - кого-то казнить, чтоб сами не крали, а тем более всю родню в расхищение не втягивали, а кому-то и простить, одних припугнуть, других поощрить... Лес. Выращивание леса на гари. Король, наверное, и сам это все прекрасно понимал - ему досталась такая же гарь. Может быть, потому и смотрел. Не верил, что такое могут делать не только короли, но и дворяне из захудалого рода.

Ну так столько лет при господине генерале даже скворцу даром не пройдут. Сможет и человеческие слова выговаривать, и применять к месту. А вот Дени научился механизмы разбирать, чинить, чистить и собирать заново. Построить не смог бы, а паять, лудить - это наше. Конечно, лучше бы подмастерью иметь мастера над собой, но на это только госпоже Матьё пожаловаться можно, раз в неделю. Потому что все остальное время понятно: если де Рубо назначил, а король подтвердил - значит, и правда больше некого.

Его Величество Филипп I Арелатский сидит рядом, можно было бы протянуть руку и коснуться, хоть это и страшная дерзость, но Дени видит человека - глядя снизу вверх - на крепостной стене. Король, наверное, никогда не спускается с этой стены - а там солнце, ветер и прозрачная тишина. Нужно очень стараться, чтобы увидеть дом, кабинет, пышную обстановку, громоздящиеся друг на друга лари, сундуки, шкафы и кресла, отделку, резьбу и роспись, шелк и бархат, золото и слоновую кость...

- Не понимаю, - задумчиво говорит Его Величество, - почему из всех двадцати пяти, а ведь их всех можно назвать мучениками, запомнили одного. И этот мальчик, сын полковника городской стражи, и адъютант де Рубо - разве они не достойны хотя бы памяти?

- Арнальда Делабарта... не очень удобно было вспоминать. - говорит Дени, тоже задававшийся этим вопросом. - До недавнего времени. Это уже меняется. И Гуго... это адъютант - его как раз помнят хорошо, только, скорее, не самого, а слова его. "Мы с вами разной веры." А одного - он с ними разговаривал, Ваше Величество. Оттуда. С епископом - препирался, а с ними разговаривал. Остальным не было или быстро не стало дела, вы же понимаете. А полковник был крепким человеком, и очень упрямым. Ну и чудо, конечно.

- Распорядитесь начать строительство церкви, господин комендант, - велит король. - И объявите о сборах на возведение, но только для желающих. Все недостающее возместим мы.

Дени все-таки плохо годится для бесед с Его Величеством: в первый миг ему мучительно хочется икнуть. Погибшие как-никак разных конфессий. Хотя и одной веры, как сказал Гуго. Потом Дени думает: а почему нет? Кто нам запретит?

- Да, Ваше Величество, буду счастлив, Ваше Величество. - И правда, буду счастлив. И дело хорошее - и может быть, трещина теперь пройдет через нас лет на десять позже. А может быть - и не пройдет. Совсем.


Господин генерал де Рубо, прибывший в Марсель из Арля на встречу с Его Величеством, нервно расхаживает по кабинету коменданта де Вожуа. Размахивает руками, сшибает всякую мелочь со стола и каминной полки, с сундуков и поставцов. Не замечает, конечно же. Дени тоже не обращает на это внимания.

- Скажите мне, Дени - кто из нас сошел с ума? Может быть, я?

Генерал в своем уме. Как обычно. В той же степени, что обычно. О степени этой после давешнего шторма Дени подумывает с опаской.

- Не нужно, - машет рукой де Рубо. - Я, конечно, вас тогда обидел, но и вы меня поймите - я... очень испугался. Сами понимаете, чего. А теперь я приезжаю - и что я узнаю? Оказывается, я герой, - слово шипит как вода на раскаленной сковородке. - Я - герой. И образец. Я пример для подражания. Я все сделал правильно, Дени! Я снес негодяев, которые нам наверняка помешали бы, я стравил гнев армии в безобидном направлении, удержал в руках и войска, и город и за сутки ввел все в рамки, настолько близкие к идеалу, насколько возможно... Поскольку я помню совсем другое, а король не может ошибаться, остается заключить, что я спятил.

Выглядит генерал живым и даже отчасти ухоженным, кто-то там за ним следит.

- Король, в общем, прав, - после тяжкого раздумья выговаривает Дени. - И вы правы, господин генерал. Мы помним, что здесь было, и как - а ему так видно сверху. Действительно же, и пострадали через одного виновные, и никаких нарушений не было, а ведь сами понимаете, что могло случиться - да и город вмиг вспомнил, что такое страх Божий. И до сих пор помнит. Но я-то еще не забыл, как тогда потерял рассудок от ненависти и устроил все это, и почему - не по расчету, по злобе.

- Вы? - смеется де Рубо, - Дени, да вы бы с места не стронулись без приказа. Нет, - генерал вскинул ладонь, - вы сделали, что сделали. Вы выполнили распоряжение, которое должны были нарушить, и выполнили с радостью. Это ваше. Но устроили все это не вы, а я. И я был бы счастлив, если бы это произошло по названным вами причинам. В конце концов, злоба, это... естественное чувство в данных обстоятельствах. Со мной, видите ли, случилось нечто худшее. Я их даже не ненавидел. Мне было неприятно, Дени. Просто неприятно, что эта плесень дышит, ходит по земле, имеет образ человека. Это следовало немедленно исправить. И я был совершенно уверен, что поступаю не просто правильно, а в соответствии с... ну, вы понимаете.

- А для Его Величества так и есть, - отвечает де Вожуа, потом сам соображает, что сказал, и захлопывает рот.

Дело не в том, что его услышали - генерал не предаст, дело в том, что он сказал. И в том, что знает - сказал правду.

- Значит, вы тоже считаете, что я убийца, но не сумасшедший. Спасибо. А что до остального, Дени... я теперь думаю о последствиях. И о том, как примут эту высочайшую трактовку наши друзья с севера. - Кажется, последняя статуэтка.

- Как руководство к действию, - пожимает плечами Дени. - Они и раньше считали, что убивать надо всех подозреваемых, а невинных Господь отличит и к себе приберет.

- Мне очень хотелось бы знать, понимает ли это Его Величество... но вас он принял, а меня нет.

- Его Величество сегодня днем велел мне начать строить церковь в память тех погибших, всех, без разбора веры. А нынче вечером назвал вас образцом для подражания. Я не знаю, господин генерал, что на уме у Его Величества...

- И я не знаю. Написать ему, во всяком случае, мне ничто не мешает. Никогда не думал, что мне придется снова толковать слова "не надейтесь на князей" буквально. - Нет, вот это последняя. Бахус с виноградной гроздью размером с тыкву-переросток. Туда им и дорога...

Король все равно не зачитает письмо вслух при большом скоплении народа. Поздно, слово произнесено, вылетело - и кто, кроме генерала, собирается его ловить? Никто. В Марселе - и то на де Рубо готовы молиться за те корабли. Милостивый господин генерал, покарал самых отъявленных виновных - и Господь подтвердил, что они виновны - а остальным дал возможность раскаяться. Дал грешникам шанс спасти души. Так это теперь и запомнится, пиши или не пиши...

Боже ж ты мой - а ведь генерал и правда рассчитывал, что это дело будут рассматривать и рассмотрят не в его пользу. Конечно, ничем особенно дурным разбирательство для него кончиться не могло, особенно в виду нашей неудачи, недостаточной удачи на севере - но он ждал, что вещи будут названы своими именами.

Это ведь было бы полезно. Отделить грешное от праведного, разумное от неразумного, нужное от излишнего. Не карать, но хоть вслух назвать то, что происходило - бесславным делом, бессудным убийством, которому не должно быть места на арелатской земле. Хотя бы и простить, но назвать вину - виной. Чтобы все, кто способен слышать, услышали и запомнили.

А вышло - наоборот. Если это отзовется, а отзовется же, и наверняка какой-нибудь полной гнусностью, генерал будет считать, что виноват - он. Потому что он спустил лавину.

Дени не будет спорить, кто виноват - знает, кто. Он сам. Генерал все правильно сказал: этот приказ выполнять было нельзя. Нужно было отказаться, и объяснить, и привести де Рубо в чувство - не может человек столько месяцев всех держать и сам держаться, не железный же он. На то и люди вокруг, чтобы помочь, если нужно - только вот из де Вожуа паршивый вышел советник... Устроить все-таки суд надлежащим порядком, стравить злость солдат на аурелианцев, собирающихся атаковать...

Да что теперь - поздно. Остается только исполнять свой долг, и помнить, как все было на самом деле, и не верить никому, кроме собственной памяти, и стоять на своем. И называть - всегда, при короле, при магистрате, при ком угодно, - случившееся резней и никак иначе. Как Мадлен Матьё.

И сводить к ней генерала. Поужинать.


Короли бывают одиноки, наверное. Но они почти не бывают одни. Свита, охрана, служители - как воздух. Замечаешь, когда их нет. Находиться в спальне одному даже не роскошь - невозможность. И тем более странно проснуться в чужом городе, в набитом людьми доме с ощущением: ты один. Вокруг никого, совсем никого. Пусто. Еще более странно при этом видеть - глаза легко привыкают к темноте - дежурного пажа, спящего на раскладной кровати у камина. Видеть и одновременно чувствовать и знать: ты один.

Паж не должен спать, чтобы королю не приходилось тратить время и будить его, если что-нибудь потребуется. Хотя с мальчишками, разумеется, случается - но засыпают они чутко, те, кто не умеет дремать в полглаза, в пажи не попадают. А этот спит, и спит крепко, отчего-то совершенно беззвучно, и если бы паж не натягивал на нос воротник одеяния, поправляя его во сне - мерзнет, видите ли, - можно было бы подумать о худшем. Дыхания не слышно, ни один звук вообще не долетает ни снаружи, ни от камина, где должны потрескивать угли, ни из-за двери, где дежурят гвардейцы - а они на посту обычно играют в карты и кости...

Если ты просыпаешься ночью - и дом стоит как стоял, и паж спит сном неправедным, и гвардейцы за дверью не пропали, снаружи падает свет и в прямоугольнике виден чей-то профиль, человек шевелит рукой, говорит, двигает монету по столу - но ты не слышишь ничего, имеет смысл задуматься: а жив ли ты?

- Не беспокойтесь, Ваше Величество. Вы определенно живы.

Голос знаком и знаком неприятно. Возможно, король отдал де Вожуа неправильное распоряжение. Возможно, нужно было начать не со строительства церкви. После письма и шторма Его Величество мало чему удивляется. Но как не ко времени...

- Я жив, - говорит король. - А вы?

- Я тоже. Вы же знаете, там все живы.

Если медленно повернуть голову, отворачиваясь от камина, то можно увидеть - поначалу боковым зрением, а потом и в упор - плотный, отлично знакомый, совершенно не призрачный, но все же не настоящий какой-то, не плотский силуэт. Устроился на сундуке, боком, закинул ногу на ногу, опирается ладонью о край - зачем, он же не может упасть и удариться? - смотрит почти через плечо. Улыбается. Совершенно ничего не изменилось - и тот же черный мундир, подогнанный должным образом, и тот же кошачий зеркальный взгляд...

Только сидеть в моем присутствии без разрешения он бы раньше никогда себе не позволил. Что-то все же меняется со смертью, видимо. И место, где все живы - оно не внизу. Хотя мстительный призрак может и солгать, что ему?

- Докладывайте, - говорит король.

- Не все ваши приказы выполнены, Ваше Величество. Я не взял город, его взял генерал де Рубо, а меня не убили при штурме. Нижайше прошу меня простить. - Все почти как всегда, но черная кошка так и сидит на сундуке, подпирая ногой стенку пузатого шкафа. Если закрыть глаза, можно убедить себя, что это обычный доклад. Если открыть - некоторое несоответствие тона и позы налицо.

Что произойдет, если сказать ему "Вы свободны, полковник"? И в каком именно смысле он это поймет?

- Я слушаю.

- Ваше Величество, - кажется, в голосе все же чего-то не хватает, какой-то доли интонации, - я не спрашиваю вас, почему. У вас наверняка были веские причины, я даже могу представить - какие. Я не спрашиваю вас, зачем - и зачем вы скормили мне эту глупую сказку про де Рубо - вы недостаточно хорошо представляли себе, что делается в лагере, и особенно - что творится в Марселе. Вы думали, что я постараюсь спровоцировать штурм и получу свою стрелу в спину, никому особенно не навредив. Вы ошиблись, это случается со всеми. Но я осмелюсь спросить - понимает ли мой король, что едва не произошло?

- В вашем нынешнем состоянии я вам не король, Габриэль, и коли вы сидите без позволения, можете и не спрашивать позволения задавать вопросы, - отвечает Филипп. - Да, вполне понимаю.

Сначала то письмо, а потом инкогнито вызванные к королю представители Ордена Проповедников. Теперь король знал, что случилось, чего не случилось и что могло бы.

- Сегодня вечером мне показалось, что не понимаете. В противном случае я вас бы не обеспокоил, - пояснил, видимо, уже не подданный.

- Вы хотите сказать, что я не должен был награждать де Рубо за действия после штурма? - В призраках, откуда бы они ни явились, есть определенное очарование: с ними можно беседовать запросто. Как с другими королями, даже еще проще - и ничем не уронить свое положение, не смутить никого нарушением этикета...

- Я бы даже выразился иначе. А он, полагаю, еще выразится. И куда резче. Ваше Величество, эту лодку раскачали достаточно. Чтобы она не перевернулась, вместе со всей нашей страной, потребовались два чуда. Я не знаю, сколько пройдет лет, прежде чем мы сможем выдохнуть. Моисею понадобилось сорок... и результат все равно был не лучшим.

О степени недовольства генерала де Рубо королю уже донесли, как и о настроениях генерала и коменданта. Они не знали истинной подоплеки событий, и, разумеется, в своих суждениях были правы - хотя в этой правде... правде праведников, пожалуй, есть что-то противоестественное. Оба - люди из плоти и крови, оба ошиблись, и, ошибившись, страдают, но мерка, которой они меряют свои ошибки - она не из этого мира, а с каких-то сияющих недосягаемых горних высей. Нам это не нужно, я правлю людьми, а не ангелами, не святыми и не праведниками; если я буду судить де Рубо за правильно взятый город, следующий город останется вовсе невзятым, только лев с ягненком не возлягут в объятиях... наших ягнят попросту пожрут чужие львы - де ла Ну и де ла Валле, Корво и герцог Ангулемский.

- Моисею? Значит, земля Египетская перед Исходом представляла из себя что-то вроде Мюнстера?

- Он говорил, что в некотором смысле даже хуже.

- Он говорил? - это, пожалуй, все-таки слишком.

- Я расспросил всех, - пожимает плечами де Рэ. - Таких немного. Это все же достаточно редко случается, к счастью.

И не спрашивать же господина полковника, как это он, при его образе мыслей и действий, умудрился угодить в рай. Тем более, что ответ известен - как все, неисповедимой милостью Господней.

Можно спросить о другом. Вряд ли представится второй шанс.

- Скажите, Габриэль, а на что там все похоже?

Призрак довольно громко смеется. Надо же, думает король - а я, кажется, ни разу не слышал, как он смеется. При королях смеяться не принято, если сам король не изволит шутить или первым не улыбается шутке, а я как-то не склонен к громкому веселью...

Смеется, разворачивается, потом встает и делает несколько шагов по спальне - причем проходит прямо через кровать со спящим пажом, кажется, не замечая того. Зачем он вообще ходит, а не, скажем, парит в воздухе?..

- Понимаете ли, Ваше Величество, на этот вопрос не так уж просто ответить, - наконец гость останавливается, опирается рукой на балку, поддерживающую полог. - Я попросту не успел в полной мере разглядеть и почувствовать. Когда я умер и оказался там, это было слишком большим потрясением - я ведь нисколько не сомневался, где мое место. Да, там, где и по вашему мнению, - улыбается де Рэ. - Тут мы с вами полностью сходимся - но Господь счел иначе... и Его совершенно невозможно переубедить. Меня, правда, тоже - вот я и попросился обратно, исправлять все, что натворили с этим городом и я, и вы, и его жители. Но там - там хорошо. Даже слишком, нестерпимо хорошо, пожалуй... Для меня - меня очень быстро меняли... очень быстро и очень во многом. Все равно мне пока спокойнее тут, где я вмещаю, сколько могу и хочу. Но там хорошо всем и каждому - и каждому по собственной мерке. Просто при жизни очень трудно вообразить "хорошо", которое не связано прямо с отсутствием какого-нибудь "плохо".

Удивительно - это же совершенно другой человек. Меняли? Да его, должно быть, полностью изменили. Изменили - или вернули к первоначальному замыслу, к тому, что творил Господь, а не портили люди, все, начиная с моей же супруги? Другой - и в чем-то, в основе своей, тот же. Но... такого я бы не стал убивать. Зачем?

- Это вы устроили шторм?

- Нет... да. Очень отчасти. Что-то должно было случиться. Такое или много худшее. Что именно - зависело от множества решений. Когда я увидел, к чему идет, я не стал мешать.

Ясно, не ответит - должно быть, живым не положено знать точно, лишь догадываться и предполагать в меру разумения. Что ж, пусть так. Я свою попытку сделал и теперь буду знать, что ни одно объяснение - монахов и теологов, ученых и пророков - не является истинным.

- Я ошибся на ваш счет, Габриэль. Мне очень жаль. Де Рубо был прав, считая, что вы были не вполне безнадежны.

- Вы не ошиблись в оценке, Ваше Величество. Вы ошиблись в способе. И, пожалуйста, подумайте еще об одном. Там лечат все. Но хотите ли вы, чтобы большая часть вас стала болезнью... от которой вас же и нужно спасать? Если еще будет кому попросить о помощи.

Король вдруг чувствует, что ему холодно. До сих пор ему казалось, что вопросы... спасения души не должны его занимать. Требования Неба настолько расходились с человеческой природой и здравым смыслом, а грозящие кары были настолько непропорциональны и омерзительны, что ни малейшего желания сообразовываться с волей Божьей не возникало. Филипп бы просто забыл обо всех этих глупостях, если бы его подданные не вкладывали свои души и тела в вопросы религии с таким остервенением. Но очень трудно пренебречь человеком, которого ты предал и убил - и, что бы ни говорил он сам, - предал и убил напрасно и по ошибке - когда он рассказывает о вещах, явно осознанных на горьком опыте.

- Вы просили о помощи вам - или о спасении от Сатаны? - Если только это не одно и то же. В данном случае.

- Я просил, - Габриэль почему-то морщится, - как-нибудь защитить город, потому что был уверен, что если меня сейчас убьют, та сволочь, которая застряла со мной - долго объяснять, как это вышло - вырвется и сожрет его.

Я готов уверовать в милосердие, разум и добро Неба, думает король. И, кажется, могу - теперь, наконец-то - понять, в чем смысл истории с разбойником, который оказался в раю раньше праведников. Ибо я мог бы представить себе де Рэ, который вдруг попросил кого-то исправить его самого - но де Рэ, просящего за город, за чужой, убивающий его город... да это истинное чудо и доказательство всемогущего милосердия Божия. Может быть, я был неправ. Может быть, там все-таки не муравьи, заставляющие нас жить по своим муравьиным законам, а такие же люди, только за толстым стеклом: слов не разберешь, а читая по губам, слишком часто ошибаешься...

Но из этого следует еще одно...

- Те два бедствия: то, которое не случилось, и то, которое случилось, но не там - они вовсе не были карой небесной?

- Ваше Величество, - вот теперь голос знаком совсем. Вот чего в нем не хватало. Задавленной злости. - Если вы наделаете дыр и проломов в стенах собственной крепости, кого вам потом упрекать, если вы проснетесь с чужим мечом у горла? Никто никого не карал. Никогда. Вообще никогда, Ваше Величество... защитить не всегда могли. Для этого нужно хоть за кого-то зацепиться. Годится почти кто угодно, как вы понимаете, если уж и я подошел. Лишь бы хотел.

- Никогда? И Содом тоже наделал дыр в стенах?

- Да... если бы они не переступили хотя бы через долг гостеприимства, город мог бы уцелеть.

- Вы принесли мне благую весть, Габриэль, - усмехается король. - И я ее услышал, не беспокойтесь.

Бывший полковник арелатской армии и нынешний - интересно, кто? вильгельмиане же не верят в существование святых, а святых покровителей в особенности... гений места? - очень внимательно смотрит на своего бывшего сюзерена. Потом кивает. Кажется, слегка удивленно.

- Скажите, - спрашивает король, - а почему никто так не приходит? И не разговаривает?

- Большей частью не получается... и не слышат. И не запоминают. Или решают, что им привиделось. Вот вы, Ваше Величество, утром скорее всего подумаете, что слишком долго ломали голову над здешними загадками - так что они вам даже сниться начали. Да, да, - кивнул Габриэль. - Но осторожнее вы станете. На всякий случай. Но это как раз хорошо. А есть еще те, кто запоминает, но в меру разумения. А потом начинает додумывать. Ваше Величество, как вы считаете, кем был Вильгельм?

- Человеком, который хотел как лучше, - отвечает Филипп. История, старая как мир - хочешь исправить, портишь на поколения. Как приговаривает супруга, "лучшее - враг хорошего". Нельзя хотеть как лучше, нужно хотеть как правильно.

- И он даже кое-что услышал точно, - кивает призрак. - Спокойной ночи, Ваше Величество.

- Успехов в трудах, - кивает король, и улыбается собственной шутке - и не шутке одновременно.

Габриэль де Рэ опять смеется - теплым, звонким, живым смехом.

Нет, уже не Габриэль. Забывшийся караульный, решивший, что Его Величество давным-давно крепко спит. Что ж, думает Филипп, не будем разочаровывать подданных.

Но завтра нужно распорядиться о переводе его в другой полк.


Глава четырнадцатая и последняя, в которой король Аурелии уделяет внимание садовой скульптуре, король Галлии - балету, ученый муж из Сиены - басням, а адмиралы и наследники престола предаются разврату

1.


Господин граф де ла Валле - капитан де ла Валле - в обращении много неприятнее господина герцога Ангулемского, коннетабля и наследника аурелианского престола. Его гораздо труднее терпеть. Практически невозможно. Потому что кузен Клод - это кузен Клод, он всегда был таким, сколько Людовик его помнил, лет с десяти, наверное. А Жан де ла Валле еще недавно казался милым, может быть, не по возрасту лопоухим, как щенок, но живым, настоящим и по-хорошему доверчивым добрым мальчиком. Потом позолота облезла, и из-под нее проступила... даже не добротная свиная кожа, а холодный шершавый камень. Неполированный гранит, наверное. Непробиваемо уверенный в своей правоте - и в том, что имеет право требовать, не просить, не объяснять, а требовать. Не для себя, а для блага державы. Как его понимает господин граф де ла Валле. Капитан де ла Валле, пока не желающий быть полковником. А капитан де ла Валле, конечно же, понимает его лучше прочих, вторым по счету - первым у него идет Клод. А королю остается плясать под рожок...

Или начать проявлять упрямство, неблагодарность и прочие качества, в принципе, присущие монархам, даже, некоторым образом, предписанные им положением... да и подданные знают, что обязаны принимать все это с подобающим стоицизмом - но не хочется. Чувствуешь себя совсем уж дурацкой марионеткой.

Если бы щенок-оборотень говорил глупости, было бы легче.

Он не нес глупостей, он был разумен и полезен - и там, где излагал идеи наместника Шампани по обустройству этой самой Шампани, и там, где выступал от себя. И в каждой фразе рассказа о положении дел на северо-востоке звучал такой праведный гнев, словно Людовик лично и персонально развел там все непотребства, а пресловутый господин де Сен-Роже - его обожаемый фаворит.

Королю очень хотелось взбрыкнуть, задурить и сослать де ла Валле к чертям в родовое южное поместье, чтоб носа не высовывал, чтоб сидел и молился Господу за то, что уцелел - и учился вести себя.

Но он же уедет. И будет там сидеть с молодой женой в свое удовольствие. И растить детей. И не вспоминать, как выглядит столица. И у него это на лице написано. Не хотите - не надо. Я-то обойдусь. И правда, обойдется. Пьер... Пьер не мог бросить дело, армию, людей, которые от него зависят. Этот может. Не по безответственности, конечно нет. Просто он считает, что от беспомощного от него равный толк, что здесь, что в ссылке.

Этот мальчик не хочет ничего дурного, в тридцатый раз напоминает себе Людовик. Он не хочет ни положения фаворита, ни власти надо мной, ни титулов, ни владений ни наград. У графа де ла Валле все это есть. Первый по знатности дворянский род в стране, богатый и владеющий большими землями - и традиционно считающий, что это все лишь инструменты для служения державе и своему королю. Именно в такой последовательности. Иногда короля можно вычеркнуть вовсе - как покойного дядюшку. Не вычеркнуть даже, а считать чем-то вроде стихийного бедствия, которое все равно нужно обращать на пользу державе и сдерживать там, где получается. Жан де ла Валле хочет только наводить порядок в стране - и у него много дельных идей, а там, где они становятся завиральными или преждевременными, его можно окоротить... где не получится у меня, там сумеет Клод - или можно просто запретить. Он никогда не будет бунтовать. Обольет презрением, проест плешь, будет долбить рогом в стену, пока стена не рухнет - но не устроит ни заговор, ни восстание.

Но до чего же невыносимая опора трона вышла...

В отличие от Клода этот по кабинету не бегает. Стоит, докладывая из полупоклона, словно замер в танцевальном па, и при этом ухитряется нависать, словно покосившаяся башня.

Вот посадить бы его на мое место и заставить терпеть все это. Терпеть - и не взрываться. И кивать. И одобрять нужное. И закрывать глаза... да какого черта я должен закрывать глаза на тон? Эта опора престола в два раза моложе меня.

- Мы благодарны вам за верную службу, граф. Мы рады числить вас среди тех, на кого мы можем положиться. Мы рассмотрим ваши советы на досуге и, полагаю, частью из них с удовольствием воспользуемся.

Опора трона смотрит исподлобья лазурно-синими глазами, кланяется подобающим образом, и выглядит в очередной раз недовольной. Наверное, хотел, чтобы все его предложения и требования были одобрены немедленно. Обойдетесь, юноша. Подождете. Господин коннетабль отпустил вас с докладом на неделю - вот и проведите Рождество с семьей, а перед отъездом мы еще раз побеседуем.

Полагаю, к тому времени, вы уже осознаете, где именно совершили ошибку. И будете готовы ее исправить. В конце концов, вы неглупый молодой человек. И не такой уж молодой молодой человек для своих лет. Просто на вас свалилась слишком большая ответственность. Я могу это понять. Но не стоит давать другим почувствовать, сколь тяжкое бремя вы несете. Они могут и посмеяться над вами.

Во дворце никогда не бывает тихо. Прислушиваешься к шагам уходящего де ла Валле - и слышишь еще сотню других звуков. Птица за окном бьет крыльями, прокашливается в кулак гвардеец, скребется за обивкой обнаглевшая крыса, далеко в коридоре гофмаршал двора распекает нерадивого пажа, хотя ему это не по чину, ржет лошадь в дворцовой конюшне, трещит свеча... все это складывается в ритмичный гул сродни тонам сердца. Медики по этим тонам различают болезнь и здоровье. Его Величество задумывается ненадолго, потом приходит к выводу, что дворец пребывает в добром здравии, а двор - в некотором порядке.

Сегодня длинный утренний прием, опять вздыхает король. Потом всю неделю - праздник. Служба, балы и большие торжественные выходы. А потом целый месяц - подготовка к бракосочетанию. Наконец-то. Но почти весь месяц он не увидит Жанну - не положено, царственные супруги не должны ни встречаться наедине, ни тем более проводить время в уединении. Ладно, это можно вытерпеть. Теперь вообще многое можно вытерпеть - и разрешение для Маргариты наконец-то получено, и Его Высочество посол убыл из Орлеана.

Убыл. Выбыл. Уехал. Домой, заниматься своими делами. Замечательно. Его не нужно видеть, с ним не нужно разговаривать, ему не нужно быть благодарным - а ему же у нас все, все поголовно кругом обязаны. Всех оплел за эти девять месяцев, никого не пропустил. Все-таки я был прав с самого начала, а Пьер ошибался. Нечисть. А в другом прав был он - обошлось. Интересы совпали и все обошлось. А обязательства, ну что обязательства. Все знают, чего они в политике стоят.

Может быть, он и вправду не хотел ничего, кроме собственной войны - громкой, красивой и победоносной. Осада Марселя такой не стала. Город пал и не был отбит, но и успешное противостояние де Рубо - достаточная проба сил для молодого человека, еще никогда в жизни не командовавшего ничем, кроме личной гвардии. Сомнительная слава старшего брата еще не скоро будет забыта, но на нынешней основе можно строить совсем другую репутацию.

Но чтобы всерьез поверить в то, что господину Корво была потребна такая малость, нужно быть наивным ребенком. Ладно. Хотя я и не думаю, что без него мы не справились бы на юге - скорее уж, успехом мы обязаны де Беллему, - но мы не потеряли ничего, кроме Марселя, а когда я решу вернуть Марсель, то вспомню в первую очередь про Джанпаоло Бальони. Многообещающий командир, Перуджа - самый сильный город на полуострове, да и дело иметь с молодым ромеем более чем приятно. Умен, остроумен, в меру нахален и в меру почтителен...

И хочет от меня только трех вещей - денег, разумных приказов и того доверия, которым облекают наемника. И ни граном больше. А о том, что он - владетель из семьи владетелей, он будет вспоминать дома. А не когда находится здесь под моей рукой.

Странно, думает король Людовик, глядя через узкую прорезь в ставнях на внутренний двор, через который идут гвардейцы, бежит фрейлина Жанны, кутаясь в подбитый мехом плащ, перепрыгивая через мелкие лужицы, - надо же, как странно все обернулось. Первое предсказание той безумицы из Лютеции сбылось в полной мере: марсельская кампания закончилась неудачей. В Нормандии теперь восстанавливать и восстанавливать все порушенное. Толедо еще лет пять будет лелеять обиды. Южный флот нужно отстраивать целиком. Филипп Арелатский с уютом устроился на зимовку в восточной части нашей Шампани. Весной будет война с Франконией - и на суше, и на море. То есть, нас опять ждут две войны, потому что и Арелат будет ломиться вперед, а их нужно выбить обратно. В казне еще не вешается мышь, но уже нечем поживиться крысе...

Я даже не представляю, принесет ли плоды мой брак с Жанной. Мой единственный друг умер, глава моей партии - молодой человек, словно взявшийся сжить меня со свету из самых лучших намерений, а мой пока что единственный наследник - Клод, и этим все сказано. Разве я этого хотел, когда принимал корону? Я знал, что не будет легко - но не так же, Господи, не так, не все сразу, не в один год, первый год правления?

И все-таки я не боюсь. Совершенно. Устал бояться, наверное.

А может быть, привык. И старые страхи... они даже не кажутся смешными. Они просто от другого человека. Или дело в том, что я больше понимаю... и в торговых льготах, и в том, что кому выгодно. И в том, на что хватит сил у Арелата на следующий год - а они не безумцы и не одержимы идеей мести, они хотят надежно, и по возможности чужими руками, но с этим тоже можно справиться.

Я все-таки стал королем - страна меня приняла, и земля приняла, - королем, правителем, а не тираном, я хочу, чтобы Аурелия процветала, и, наверное, она меня слышит. Пророчицы и соседи, бури и черная магия... мы выстоим. Я не стану вторым Живоглотом, потому что не буду бояться...

- Альбийский посол господин Николас Трогмортон, ожидает в приемной, - напоминает дежурный гвардеец. - Соблаговолите его принять?

- Да, да... проводите. - Встреча назначена заранее, и нет никаких причин отменять аудиенцию, и нет никакого желания - Альба вновь наши верные союзники, и за это я признателен господину послу. К тому же он очень приятный собеседник, а из королевских трудов нужно извлекать все мыслимые удовольствия. Непременно нужно.


Вот теперь легко вспомнить, какие здесь омерзительные зимы. Пять лет он не помнил, заставил себя забыть, убедил, что холод - это естественно, да и какой холод, обычная зима на континенте. Холодно дальше к северу - во Фризии, во Франконии, у данов с норвегами... А в Аурелии просто четыре времени года. А не три, как на Большом Острове, и не два как... дома. Можно подумать. Можно сказать. Сэр Николас Трогмортон из Капских Трогмортонов не будет встречать в Орлеане своего преемника, тем более, что тот и сам отлично знает местные веревочки. Вот сейчас он поздравит короля с грядущей свадьбой, расскажет что-нибудь веселое, а потом еще что-нибудь - и еще неделю будет паковаться и сворачивать дела. Потому что, когда год повернет на весну, из Портленда уйдет караван. Домой. И с этим караваном уйдет сэр Николас Трогмортон, губернатор новосозданной Заречной провинции. Человек, к которому Ее Величество сочла возможным обратиться "друг мой". На бумаге.

Если бы Его Величество Людовик VIII не был столь терпеливым и умеренным в решениях монархом, все это могло бы остаться лишь прекрасными мечтами. Континентальные короли обычно не прислушиваются к неофициальным доводам послов враждебных держав, когда войска этих держав опустошают города и села, и уж тем более не вступают с этими послами в маленькие заговоры на пользу обеим воюющим сторонам. Ну, практически нигде. В Толедо подобное невозможно, и во Франконии. Может быть, в Галлии... но мы не в Галлии, мы пока еще в Аурелии, и для Меровинга король Людовик оказался просто удивительно благоразумен.

Ну что ж, пока что удача вела себя с королем как "добрый сосед" из прабабушкиных историй - отвечая добром на добро. Скаредно и странно, но все же отвечая. Год, который по всем приметам должен был кончиться катастрофой, завершился всего лишь неприятностями.

И есть среди этих неприятностей те, которым можно и помочь. К своей выгоде.

На второй или третьей веселой истории король заливисто смеется, а потом предлагает послу посмотреть на ледяной сад. Вернее - на приготовления. Когда зимнее чудо готово, его может увидеть любой придворный и любой приглашенный гость. А вот полюбоваться, как отливают стволы и зверей, как режут звонкие листья, как окрашивают воду и готовый лед - эту честь оказывают не всякому. Когда-то покойный Людовик Седьмой завел эту забаву для сына. Это одна из немногих вещей, которую потом решили взять в наследство.

Часть льда привезена издалека, с севера - там, где на зиму замерзают реки. Этот - резчикам, с ним будут обращаться почти как с мрамором, резать по нему барельефы и горельефы, шлифовать и полировать. Мелкие части делают прямо в одном из дворцовых ледников, и эта работа больше похожа на работу литейщика. Формы, раствор - бесцветный и окрашенный, - выстывающие заготовки, которые будут аккуратно извлечены и отполированы, просверлены и надсечены. А чтобы соединить части ствола, их нужно слегка растопить, а после плотно прижать поверхности друг к другу. Сложнее всего сделать траву: наморозить тонкую наледь на нити белого шелка, а потом перевернуть - и не разбить, не дать хрупкому материалу растрескаться...

- Надеюсь, вы понимаете, господин Трогмортон, что я вам крайне признателен, - говорит король, любуясь работой мастеров. - Я хочу, чтобы у вас не было ни одного повода считать королевскую благодарность недостаточно щедрой.

- Вашему Величеству прекрасно известно, что королевской благодарностью, как солнечным светом, склонны скорее злоупотреблять. И я достаточно человек, чтобы не стать исключением из правила, - кланяется Никки.

- Господин Трогмортон, - улыбается король, - вы говорите это всякий раз, когда хотите оказать мне очередную бесценную услугу.

Ударения на слове "бесценную" он не делает - но вопрос, тем не менее, задан: что вы хотите мне продать и во что это мне обойдется?

Весьма полезную вещь, как водится, и по вполне приемлемой цене, разумеется. Альбийский посол - не старьевщик и не мелкий ярмарочный мошенник, продающий двадцатилетнюю кобылу за резвую трехлетку, да и политика - не ярмарка...

А попросту балаган. Нынешней весной на море будет то еще представление с участием франконских жонглеров, силачей и комедиантов, и чтобы Аурелия не оказалась в роли дурачка, которого валяют по песку на потеху публике, Людовику желательно подготовиться заранее.

- Ваше Величество, несколько месяцев назад между нашими государствами произошло прискорбное недоразумение. Недальновидные люди, ставшие тому причиной, более не совершат никаких ошибок. - Ибо в мире горнем можно либо исправиться, либо упорствовать в прежних заблуждениях, но нельзя ошибиться снова. - Однако были и другие, не столько недальновидные, сколько слишком далеко зашедшие в своем желании защитить страну от возможной опасности. - Скажем прямо, решившие, что игра стоит свеч, даже если тревога ложная. Потому что даже неудачная война надолго покупает нам мир на побережье. - Но сейчас именно эти люди могут быть особо полезны Вашему Величеству. И полезны как раз теми качествами, которые заставили их совершить роковую ошибку. Ибо как раз они менее всех будут склонны смотреть спокойно на появление франконского флота в нашей части Северного моря и особенно в Канале.

- Вы полагаете, что франконские корабли им не понравятся еще более аурелианских? - вновь улыбается король.

Сэр Николас Трогмортон всегда обращает внимание на изменения, даже самые незначительные, а король Аурелии с лета переменился очень сильно. Начал различать, на каком он свете, на каком месте... и очень ему к лицу это тихое лукавство. Сэра Кристофера ждет очень интересный год. Его Величество - тоже.

- Я полагаю, что аурелианские корабли они согласны еще терпеть... в аурелианских гаванях. А франконские только на дне... или в качестве призов.

- Боюсь, что нашему флоту в гаванях все-таки будет тесно, а в океане двум кораблям проще разминуться добром, чем в узком проливе. Но союз ведь восстановлен, так что едва ли мы помешаем друг другу. А вот третья держава в этом узком проливе - безусловно, лишняя... и к моему удивлению, я вполне согласен с вашими столь предусмотрительными соотечественниками.

- Вот потому мне и кажется, что Вашему Величеству стоит... заговорить со мной о возможном сотрудничестве в этой области. И упомянуть при этом несколько имен.

В мастерской холодно, еще холоднее, чем снаружи. Стены покрыты инеем. А мастера, ворочающие ледяные глыбы, раскраснелись и скинули куртки. Работа согревает.

- Я предполагаю, - король очень внимательно разглядывает, как резчик делает насечки на листьях, - что если предусмотрительные люди обратятся к зятю господина начальника морских галер, который как раз на днях будет отправлен в Лондинум, они не прогадают.

- Это безусловно произойдет, - кивает Никки. Смотрит на прозрачную, острую траву. Некоторые травинки, кажется, гнутся под ветром. - Но на месте зятя господина начальника морских галер я не придавал бы особого значения... тому слегка неловкому положению, в котором находятся сейчас его будущие союзники. - То есть, ни при каких обстоятельствах не применял бы нажим. Бессмысленно. Вернее, вредно.

- Ну что вы, господин Трогмортон. Ему, конечно, еще нет и тридцати, но он по праву занимает свое место - и не в последнюю очередь потому, что знает, насколько переменчив ветер на море... - Король услышал и понял. Молодой человек получит нужные инструкции.

- Я бесконечно признателен Вашему Величеству за мудрость и понимание, - кланяется Никки. Простите, господин госсекретарь, но пока у юга нет своих верфей и своего военного флота, мы не можем позволить вам подмять под себя островной. Вы слишком склонны экономить на расходах, а для нас флот - не роскошь и не оружие, а стенки кровеносного сосуда.

Ну что ж. Здесь и сегодня - все. Остаток придется доигрывать в Лондинуме. Люди, все еще стоящие в дюйме от топора - очень тяжелые партнеры по переговорам. Но это только вопрос времени и терпения. А потом... прозрачные листья, белая трава, не видели вы, Ваше Величество, какой снег выпадает зимой в Драконовых горах. Зимой, в июле. Вершины горят на солнце как огромные сахарные головы. Мягкий, белый снег. К концу зимы все это растает и побежит вниз по склонам. Там есть место, очень хорошее место, где можно облегчить воде путь - и собрать часть в каналы. Энн буквально похоронила меня под проектами. Энн - это моя жена, Ваше Величество. Вы ее не знаете, она живет там. Дома. Эту дверь теперь тоже можно открыть. Потому что осталось не два года, как я думал, а два месяца и дорога... Из Портленда на юг, до африканского побережья и дальше вдоль берега, через экватор, на другую сторону круглого мира. Из зимы в зиму. Но это я переживу.


2.

Шахматная доска - простенькая, крашеная, деревянная - лежит на столе просто так. Вернее, не просто так. На нее удобно ставить кружки, чтобы не пачкать стол или бумаги. И хозяин, и гость не любят шахматы: слишком медленная игра, слишком предсказуемая. И у фигур - неправильная сила. Вот если бы деревяшки на доске можно было группировать - или время от времени вводить новые, например, настоящий передвижной артиллерийский обоз... когда Аурелия первой завела себе действенную полевую артиллерию, следующие несколько кампаний были чистым удовольствием: знай себе, вычерчивай маршрут по карте, а то, что в конце маршрута, будет либо взято, либо снесено огнем, либо сдастся само, если успеет. Ну а теперь, конечно, слово "крепость" в первую очередь значит "сооружение, которое пушки не берут". И строят крепости с оглядкой не только на нынешнее положение дел, но и на то, что будет лет через пятьдесят. И не только. Нет уж, это пусть в Хинде полководцы играют в шахматы, называя это искусством войны.

Оба сидящих за столом предпочитают другую игру - ту, что отбывший в Орлеан молодой капитан с тоской в голосе назвал "воевать по карте". Обычно так планируют всерьез, разыгрывают баталии и отмечают вехи больших кампаний - но если можно сделать ритуальное сражение игрой, то отчего же не сделать игрой работу? А правила... правила образуются в процессе.

Генерал де ла Ну смотрит на стол, где играющий за франконского фельдмаршала гость уже третий ход бьется головой о крепость. Если бы гость играл за себя, он бы уже нависал над северными аурелианскими позициями. Но правила есть правила, и быть умнее своего военного "прототипа" игрок не может. Слава Богу, этого противника мы знаем как облупленного. Пока. Потому что даже способные люди не спрашивают, по какую сторону границы им рождаться, а уж гении... Но слава опять же Богу, на франконской стороне способные люди временами появляются, талантливые тоже, а вот гениев не было... со времен Флориана I. Да и он, Господи, был совершенно лишним.

Генерал двигает на помощь осажденной крепости большой отряд. Не прямо - с заходом в тыл слишком оторвавшемуся от своих "фельдмаршалу". Такое случалось два года назад и пять лет назад. Может случиться и в третий раз, чем черт не шутит - но нет, "фельдмаршал" все-таки сделал выводы. И двинулся навстречу. И отошел от крепости. И попался в клещи между двумя отрядами - второй де ла Ну подтащил с куда меньшим громом и треском, чем первый - зато втрое быстрее.

Гость усмехается:

- И вы еще удивляетесь, что де ла Валле вам не верит.

- Де ла Валле не умеет писать стихи, - пожимает плечами де ла Ну, - И петь, кстати, тоже. И поэтому не видит разницы. Учтите это, кстати. Для него мой небольшой инструментарий не отличается по виду от того, что делаете вы. Ну как же... вот задача, вот мы ее решаем - быстро и экономно, чего же более?

- И до сих пор у нас положение и происхождение определяют довольно многое. - Это уже не упрек ни нынешнему графу де ла Валле, ни его отцу, ни даже прошлым королям. Покойный коннетабль и, к счастью, куда более покойный Людовик VII делали все, чтобы разорвать эту связь, но сшито слишком крепко, на века.

- А этому вашему птенцу место на площади на канате, - фыркает генерал, легко понимая ход мысли собеседника. - Вы ему скажете, что веревка есть - он по воздуху пройдет.

- Вы не правы. Гордон сначала проверит, есть ли она. Обнаружит, что ее нет. Подумает. Решит, что она должна там быть. Потом натянет и пройдет. - Франконский "фельдмаршал" все же выцарапался из ловушки, численное превосходство помогло. - И только потом вспомнит, что не умеет ходить по канату.

- А что бы сделал ваш ромский младший родич? С веревкой, я имею в виду. - Потому что по всем рассказам очевидцев и по слухам в положении франконца он вообще не оказался бы.

На столе стоит низкая толстая свеча, гость то и дело водит ладонью над пламенем. Словно отогревает пальцы после каждого прикосновения к очередной фигурке. Золота и камней многовато для северо-восточной границы, для буднего дня - еще точнее, утра. Придворные наряды и манеры наследника короны, перенесенные в Шампань, действуют на большинство, как алый плащ на толедского быка. Здесь даже летом краски тусклые, зелень блеклая, небо бледное - а уж зимой-то вдвойне и втройне, и на подобном фоне герцог смотрится... ослепительно.

- Это зависит от того, любит ли он ходить по канату. И понравится ли ему эта идея. Если понравится, пройдет. Если оставит равнодушным - спросит себя, в чем заключается настоящая задача и что нужно для ее решения. Вполне возможно, что в результате из условий исчезнут и площадь, и веревка, и зеваки.

Франконец собрал свои "войска", привел их в подобающий вид - естественно, потратив ход.

- И зеваки... - повторил герцог. - А возможно также - задачник и автор задачника.

- И останется только ваш родственник, парящий в пустоте, подобно магу из Хинда. Без крыльев и опор. Кстати, об оставшихся без опор. Двое наших общих знакомых - из вашей партии - обратились ко мне с вопросами. С большим количеством очень важных вопросов. - Генерал распихивает по сторонам свое почти не поредевшее войско. Сейчас изобразим, что хотим устроить котел... - Они, видите ли, пребывали в полном недоумении, а парить без опор и крыльев не умеют... Я объяснил им, что происходит - и почему вы не сочли нужным, ни препятствовать новому браку короля, ни почтить это событие своим присутствием. Я также четко и внятно описал им все выгоды вашего решения. И я должен сказать вам, что мне не нравится такое обращение с людьми.

- Если эти люди, - франконское войско переходит к тактике "выжженной земли", что является их привычной методой в затруднительной ситуации, - сами не способны понять простейшие вещи, то они хотя бы додумались, как получить недостающее. Верный ход, не правда ли? Испытывать сомнения полезно, не находить ответов - глупо, суетиться или обращаться к не тем источникам еще глупее... - минус три форта и две деревни.

Надежный прием. Если противник опережает тебя в скорости и маневре, вытащи его туда, где эти преимущества не будут иметь значения.

- Они пришли к вам. К человеку, который даст им честный ответ - и скорее всего знает больше всех прочих, взятых вместе. Кроме того, они могут быть уверены, что вы доведете их недовольство до источника их бед и сомнений... - герцог улыбается, - в как можно более доходчивой форме. Что было бы преступной - и наказуемой - дерзостью, если бы они рискнули сделать это сами.

Генерал армии Аурелии смотрит на коннетабля армии Аурелии, подозревая, что наиболее подходящим ответом в данной ситуации будет движение сверху вниз шахматной доской плашмя до соприкосновения с головой, повторять quantum satis. От подобных действий де ла Ну удерживает только давно и прочно - полтора с лишком десятка лет назад, - закрепившееся знание: бесполезно. Не подействует. Герцог кротко снесет побои, слегка огорчится, что до такой степени расстроил близкого человека, и, забыв потереть отбитое место, примется интересоваться, как же, по мнению де ла Ну, следовало поступить. Так что доску можно пропустить.

- Зачем, - переходит он ко второй стадии, - делать глупости, которых можно не делать? От такого обращения кто-нибудь сорвется - рано или поздно. И хорошо, если просто перебежит или учинит что-нибудь бестолковое. Но так можно и проснуться с кинжалом между ребрами - а это не та ошибка, которую легко исправить.

- Вы же знаете, - слегка морщится герцог, - я не люблю лгать. Но если я скажу правду - забегают не только те, кто бегает с осени. Поэтому пусть лучше кто-нибудь сорвется. За своими ребрами я слежу, а вот потом остальным можно будет объяснить, что сейчас, сейчас, когда наши соседи проверяют, сколько у нас можно взять, не только сам переворот, но даже тень попытки может стоить нам страны. А Людовик, в отличие от нашего дяди, не настолько плохой король, чтобы этим рисковать. Но зато он достаточно плохой король, чтобы время работало на нас. А свадьба... Его Величество никогда не был склонен к воздержанию, хотя не мне его упрекать. Но незаконных детей у него нет. А если все же случится чудо, что ж... маленькие дети держатся в мире некрепко. Моя мать была исключительно здоровой женщиной, но из шестерых, тем не менее, выжили только трое.

И все это, конечно же, - думает де ла Ну, - будет звучать много убедительней, если какой-то неумный и решительный противник короля позволит себе лишнее и заплатит за это по высшей ставке. Конечно же...

- Зачем вы пересказываете мне то, что я позавчера писал вашим последователям? - Доской не поможет. Хотя очень хочется. Но бесполезно - значит, и хотеться не должно. - Кстати, Его Величество - может быть, и плохой король. Пока непонятно. Но зато чертовски удачливый. И еще он хороший человек. Что везде и всегда было бы только несчастьем, но не у нас и сейчас... да и не в ситуации, когда никто не покушается на его право власти на деле, совершенно никто.

- Я не дам слова, что это положение вещей не изменится, - пожимает плечами наследник престола. - Потому что он и правда плохой король, можете мне поверить.

Де ла Ну совершенно не склонен в это верить. С него вполне хватает убежденности в том, что из герцога Ангулемского вышел бы лучший король, чем из его кузена. Но "плохой" и "хуже" - совершенно разные вещи. Людовик добр. Это большой недостаток для монарха, но не сейчас, не после сорока с лишним лет правления предыдущего Людовика. Восьмого короля сего имени будут любить за отходчивый нрав, простоту и доброту. А господин герцог ухитряется довести до поросячьего визга даже самых преданных сторонников. Правда, и теряет их, на самом деле, очень редко. Потому что Его Величество добр. Зато герцог Ангулемский знает, что делает.

А, в общем, вся загвоздка в том, что герцог считает неправильным положение вещей, при котором он должен подчиняться тому, кто уступает ему практически во всем. Он мог бы согласиться с тем, что на троне сидит не он, а кузен, согласиться с радостью - пусть другой принимает парады и отбывает часы на церемониях, - если бы только кузен Луи в свою очередь согласился признать: Клод умнее, сильнее и дальновиднее. Именно он - подлинный правитель, а не мягкотелый толстяк, волей обстоятельств оказавшийся на троне. И все было бы хорошо. Только Людовика не устроит такая идиллия. Да и кого бы на его месте устроила? Но из-за этого, только из-за этого, ничего не произойдет. Никогда. Де ла Ну даже не уверен. Он знает.

С того самого времени, как сам обнаружил, что молодой адъютант... капитан... и уже полковник обогнал его на три корпуса, знает - впятеро больше, умеет - нет, уже не вровень, вровень умел годом раньше, а думает так, что де ла Ну за ним не угнаться и галопом. И ни малейшего желания выкинуть генерала из седла при том в молодом таланте не наблюдалось. Хотя совершенно ясно было, как в нем это желание посеять и вырастить: начать мешать делать то, что принц считает нужным, и не по необходимости, не останавливая за шаг до ямы, а так, чтобы проявить свою власть.

Вот это - подействует. Вызовет раздражение и желание убрать помеху. А дальше начнется расчет цены. И пока баланс не сойдется, источник неприятностей будут обходить на повороте, обкладывать подушками, вводить в заблуждение - но не тронут и пальцем.

- Скажите-ка, герцог, почему вы так поздно затеяли заговор против покойного Людовика? - Раньше не спрашивал, не задумывался - да и не к чему было. А теперь кажется, что Валуа-Ангулем вовсе не собирался мстить, это было лишь объяснением для ведомых. На самом деле покойный Живоглот ему начал мешать...

- Я все ждал, когда вы спросите. Потому что тот заговор, из-за которого я стал главой семьи в семь лет, существовал на самом деле. Да, да. Представьте себе. - Франконский военачальник уже успел пожалеть, что шарахнулся из мнимого окружения. - Откуда я знал? Я попросту слышал. Все происходило у меня над головой. Тихий ребенок, кто на таких обращает внимание? Отец был прав, и если бы он преуспел, все бы много от того выиграли, но, согласитесь, я не мог ставить дяде это дело в счет. Он защищался.

- Значит, все-таки стал мешать, - вслух говорит де ла Ну. - Больше, чем тогда на севере?

Герцог во всей своей красе, думает хозяин про себя. Наемные убийцы, в том числе с франконской стороны, ему не мешали, подкупы в его полку не мешали, засады и отравители не печалили - а вот то, что Людовик оказался никудышным стратегом и во внешней политике громоздил глупость на глупость, вспомнить тот же Арль, да оставался бы он еще сто лет арелатским, начало раздражать. Как и многое другое.

- Что вы. На севере было весело, вы же помните. Но конечно... наверное, и я повзрослел.

- Не верю, - качает головой де ла Ну. - Вы по-прежнему ездите в одиночку.

Старая шутка, и начало у нее было совершенно не смешным.


С этой историей, как и со многими до нее, разбираться пришлось уже задним числом. Конечно, за не то вторым, не то первым наследником престола присматривало множество глаз и своих, армейских, и королевских - вполне честных, и принадлежавших епископу Дьеппскому, но леса северной Аурелии не всегда покровительствуют наблюдателям, а объект наблюдения предсказуем только в одном смысле - рано или поздно его потеряют.

Его и потеряли - а искать не пришлось, нашелся сам, вернулся с пакетом, и на обычно бесстрастном и безвозрастном лице лучилось ироничное удивление.

- Никогда не слыхал о наемных самоубийцах... - Господин капитан слегка озадачен, должно быть, в том полку, куда он ездил, ему поведали новую шутку или показали головоломку.

- Вы набрели на очередной парадокс? - Это достаточно забавное зрелище: молодой человек и какая-нибудь логическая задачка. На общее счастье, теологией герцог не увлекся, объяснив, что факт существования Творца дан в ощущениях и в доказательствах не нуждается, а все остальное является предметом веры и доказано быть не может.

- Наехал. Изначально их было шестеро, но они умудрились уронить дерево не в ту сторону. Заранее подпилили, - пояснил капитан, - а уронили на себя.

- Это как же надо пилить? - изумился де ла Ну. Если хочешь уронить дерево на дорогу, то пилишь со своей стороны, потом толкаешь от себя... а чтобы упало на тебя, нужно пилить со стороны дороги, и зачем?..

- Вот я и удивляюсь, - пожал плечами капитан.

Шестеро... заранее подпилили дерево... наехал - значит, на дороге. Опять?!

- Что произошло?

- Они растерялись. Я застрелил двоих, один убежал и утонул. Там край болота подходит к лесу, а он дернулся не в ту сторону. Я кричал, но он, кажется, мне не поверил - и потом барахтался.

- Кто? - как я надеюсь, что франконцы в совершенно случайной засаде: кто попадется, того и поймаем... надеюсь, но сам себе не верю.

- Из придавленных двое по виду - франконцы. Остальных могли нанять, - пожимает плечами капитан. - Кого они ждали... не проверишь, меня никто не обгонял, я никого не догонял - а у них уже не спросить.

Шестеро. Хотели наверняка. Получилось как обычно.

Здешнее население с равным удовольствием служит и аурелианцам, и франконцам. Лишь бы платили, хотя бы продовольствием, ну а за живое серебро только безногий не побежит за нанимателем. Не побежит, а поползет. Значит, двое франконцев и четверо местных. Но не из окрестных деревень, а то знали б про болото и уцелевший не потонул бы сдуру. Хотя мало ли, может, он решил, что в болоте - быстрее и приятнее, чем у нас в лагере. Правильно решил. А еще может быть, что он из тех, кому платят с лихвой, как раз в расчете на то, что в безвыходной ситуации наемник нырнет в болото, а не сдастся в плен.

- Вы плохо стреляете, капитан. - Мы могли бы отделаться допросом. А теперь мне придется тщательно проверять всех своих людей, чтобы поймать предателя или убедиться в полной случайности происшествия.

- К сожалению, - соглашается капитан. - И я не сразу понял, насколько хорошо придавило остальных.

Вот оно. Лжет. Прекрасно он все понял. И почему-то уверился, что это не франконцы. И принял меры, чтобы избавить меня от необходимости решать, что делать с людьми Его Величества, пойманными при попытке убить наследника Его Величества. Заботливый молодой человек. Будто бы я не знаю, что с ними делать. Будто бы это первые люди Его Величества, заблудившиеся в местных лесах, замерзшие насмерть, провалившиеся в ловчую яму и нарвавшиеся на медведя-шатуна. На севере Аурелии такие коварные леса...

- Я думал о вас лучше, господин капитан. И речь не о вашей меткости.

- Я не думаю, что этот случай повторится, господин генерал. Но я постараюсь сделать все от меня зависящее, чтобы больше не совершать таких ошибок.

Принц раскладывает по столу содержимое пакета - письма, карту, несколько списков с приказов. Его совершенно невозможно жалеть, думает де ла Ну. За него можно бояться - вот как сейчас, хотя опять выкрутился и уцелел - бояться неприятным страхом, словно в живот входит ледяное лезвие, и теперь аппетита не будет до вечера, тошно. На него можно злиться до радужных чертей, до желания выкинуть через закрытое окно во двор и там при помощи любой слеги объяснять, как надо себя вести. Жалеть - невозможно; жалость, сочувствие, любая нежность, которую мог бы вызвать у офицеров подросток-сирота, жертва королевских преследований, скатывается с него, как с гуся вода.

Не из тех молодых людей, которых приходит в голову обнять или потрепать по голове. Хотя насчет обнять... это как раз случается. Но совсем с другими устремлениями. Ему семнадцати нет, Господи, за что это наказание?..

Ну что ж, если слегой нельзя, будем бить другим.

- Молодой человек, - капитан не вскидывается на это обращение. Он и правда человек и для человека еще очень молод. - В настоящий момент примерно половина округи предпринимает значительные усилия, чтобы вы оставались в живых. Как вы думаете, почему? Кто-то делает это из чувства долга... и других чувств, образующих порядочного человека. Но большинство - по совершенно иной причине. Как вы думаете, что произойдет после вашей смерти?

Капитан слишком умен, чтобы даже в шутку предполагать, что Его Величество скажет генералу де ла Ну спасибо. Разумеется, не скажет. Король молчит, когда его люди не возвращаются из северных лесов, но когда они вернутся с победой, король заговорит. Может быть, кого-то пощадят - адъютантов и тех, кто был в длительных отлучках. Но гибель наследника - не уберегли, недосмотрели - прямая измена короне и Аурелии.

Молодой человек свешивает голову - по-птичьи, наискосок, с этой привычкой он уже сюда приехал.

- Вы напрасно думали обо мне лучше. Я не хотел вас впутывать в мои непростые отношения с Его Величеством и совершенно упустил из виду, что это уже случилось.

- Да, - отвечает генерал. - Это уже произошло. - Объяснять молодому человеку, что в "непростые отношения" де ла Ну впутался сам и с открытыми глазами, впутался еще три года назад, когда ответил "да" на осторожное письмо епископа Дьеппского - совершенно несвоевременно. Да и невозможно. - Это произошло, и вы обязаны с этим считаться. Если вам не нравится ваша текущая охрана, заведите свою. В конце концов, есть довольно много людей, по крови и слову обязанных рисковать за вас жизнью. Если вы беспокоитесь о них, позаботьтесь о том, чтобы они умели делать свое дело хорошо. Достаточно хорошо, чтобы защищать вас, оставаясь в живых. И не мешайте им.

Теперь капитан - невозможно называть его ни юношей, ни подростком, как других ровесников - слегка поднимает голову. Глаза почти черные, не различишь зрачка, как и не различишь выражения. А то, что можно различить, сообщает лишь о том, что у него не только обратная дорога была веселой. Если бы сей наследник престола был бы уполномочен королем пересчитать местных жителей, число симпатичных сговорчивых крестьянок оказалось бы втрое больше населения провинции вообще. Где он их находит в таких количествах?..

- Боюсь, что это означает показать, - кивок куда-то на юг, - что я не считаю происшествия случайностями.

Года через два после появления принца в штабе де ла Ну начал догадываться, что вот так адъютант просит совета. Это случается очень редко. И если не касается напрямую местных армейских дел - там господин капитан способен вытрясти всю душу, требуя объяснений, книг, правил и принципов... - выглядит именно так. Как очень осторожный намек.

Но этому-то горю помочь несложно.

- Вам нужна хорошая вражда. Такая, чтобы и там, и там, - королевский юг, франконский север, - знали, что вы не можете себе позволить такую глупость, как поездки без охраны. Ревнивый владетель какой-нибудь...

Капитан кивает, вернее, опять медленно роняет голову наискосок. Он вообще медленно и мало двигается, если к тому нет необходимости. Наверное, дворцовая привычка. Или и от природы таков.

- Господин генерал, у меня есть несколько мыслей, которые возможно позволят нам добыть нужные нам рабочие руки и наживут мне любое необходимое количество врагов...

Давным-давно в Арморике маленькому де ла Ну рассказали сказку о человеке, который обидел фей Броселианда и они его прокляли очень изобретательным образом: "чтоб все твои желания сбывались!". Дослушав соображения капитана до конца, генерал вспомнил эту сказку и удивился - да сроду же не посягал на честь этих самых фей, так за что, спрашивается?

У принца через полгода будет здесь множество врагов - и от его идеи совершенно невозможно отказаться.

- Вы мне вообще часто не доверяете, - смеется коннетабль.

- Как правило, вы именно этого и хотите, не так ли?

- Но вы всегда делаете один лишний доворот.

Если бы генерал всегда верил своим глазам, едва ли бы он принимал сейчас в гостях герцога Ангулемского. Наверняка ограничивался бы положенными письменными докладами - и не более, ибо сменив климат бывший подчиненный решительно поменял еще и тактику. Раньше, чтобы рассориться с ним, нужен был хотя бы разговор, а через год после взятия Арля, уже хватало одного взгляда.

А еще ходили истории, всех на севере ошеломлявшие. О жестокости... ну это было еще хоть как-то понятно, северные нормы, будучи перенесены на юг, удивляли многих, а Его Светлость еще и решения обычно принимал быстро и без всяких внешних признаков беспокойства, тут еще можно ошибиться. Сами-то кампании были куда как аккуратны. О полном презрении к нижестоящим - это о ком? О переходящей всякие пределы мстительности. И о нежной любви и согласии с Его Величеством и соучастии во всех монарших затеях. Истории накапливались, начали появляться и очевидцы.


Молодой генерал, встреченный де ла Ну в Лютеции, куда оба приехали - так совпало - по сугубо личным делам, всем своим внешним видом удовлетворял представлениям о том, на что должен быть похож принц этой династии с подобной репутацией. От блеска - золото и отборные драгоценные камни, - слепли глаза, от выражения лица Его Высочества - никому не адресованного - сводило скулы. Пожалуй, слухи и сплетни были слишком деликатны.

И на отсутствие свиты, охраны и сопровождающих пожаловаться было грех. И даже слепому было видно, что для герцога Ангулемского это всего лишь предметы обстановки. Мальчик, который не хотел тащить посторонних в свои "непростые отношения" с королем, по всей видимости, умер. Где-то по дороге между Каеном и Арлем.

Того нельзя было жалеть, но можно было любить и уважать. А этого - только ненавидеть.

Две свиты без труда разминулись на улице: де ла Ну скомандовал своим податься назад, в переулок. Пусть Его Высочество проезжает со всем почетом. Я не знаю этого человека, нам не о чем говорить.

Днем генерал спокойно занимался делами - не первый это был случай в его жизни, и не самый болезненный, если честно - а к вечеру почувствовал беспокойство и что-то вроде ломоты в костях... так по осени лихорадка стучится к человеку как вежливый гость в окошко. Справиться с такой лихорадкой просто - генерал написал записку, быстро получил ответ, подождал, пока стемнеет - да и отправился на левый берег. В почтенный торговый квартал вокруг церкви Святого Михаила.

Встретили его не так, как обычно. Не так, как молодая вдова принимает впервые за полгода заглянувшего к ней доброго друга. Так уж, скорее, встречают задержавшегося вечерком мужа - припасенной еще с обеда жалобой на работника. Наведи-ка, милый, порядок в доме, а потом уж тебе и ужин, и любовь с лаской. Непременно и в двойном размере, но сначала - порядок. Прием слегка озадачивал.

Источник беспорядка обнаружился наверху. Сидел в кресле - и без обычной своей натянутой осанки сидел, удобно развалившись, и с интересом взирал на де ла Ну.

Удивления генерал скрыть не сумел, да и не пытался.

- Эта замечательная дама улыбнулась мне из окна сегодня утром, - пояснили из кресла. - Я решил, что это лучше, чем бросать монетку.

- Я ему три раза сказала, - вздохнула, впрочем, без особого возмущения, Мари. - Три раза я ему сказала, что я... по сердечной склонности, а не...

Завтра - и послезавтра, и через год, - почтенная вдова будет рассказывать соседкам, кто именно залез к ней в окошко, и какие чудеса добродетели она проявила, не соглашаясь на дерзкие предложения принца крови - ибо один любовник у молодой вдовы, это еще куда ни шло, а два - это уже публичный дом какой-то. Хоть и для титулованных особ. А сегодня она, конечно, будет вознаграждена за неслыханную стойкость, но - позже, позже...

- Мари, подай нам вина.

Про господина генерала Валуа-Ангулема говорили многое разного. О жестокости говорили, о злопамятности, о невероятной даже для принца гордыне и так далее. О том, что он не пропустит ни одной юбки. О том, что он не пропустит ни единой возможности показать, кто есть кто. И никогда - о том, что он имеет привычку оскорблять кого-то подобным образом.

Он не соблазнял жен неприятных ему людей - и не уводил у них любовниц, даже случайных. Ни раньше, ни, если верить слухам, даже теперь. И вряд ли он решил начать с де ла Ну. Ломота в костях снова напомнила о себе.

- Вы могли найти иное место для встречи. - Обращение он опустил, не мог пока выбрать.

- Наверное, но так, по-моему, смешнее. И выходов больше. - Незваный гость поднял голову. - Я подумал и решил, что события будут развиваться так: сначала вы меня похороните. Потом все же задумаетесь и начнете сопоставлять слухи и факты. К сожалению, если сопоставлять их тщательно, кое до чего докопаться можно. Вы - докопаетесь. После этого вы начнете искать встречи со мной. И уж этим наверняка привлечете... ненужное внимание. Поэтому лучше поговорить сейчас. А здесь - прекрасное место. И если выйдет шум, все легко превратить в анекдот. Или в что-то более серьезное, но тоже не имеющее отношения к политике.

Вот теперь все сошлось. Незваный гость был прав, де ла Ну докопался бы. Отошел от первого неприятного потрясения - и начал бы задумываться, а, натолкнувшись на странности, попросил бы уточнений. Лишний кусок дороги, который можно и нужно срезать. Они могли бы потратить на эту ерунду не меньше года...

Значит, бывший подчиненный затеял-таки большую игру. Для этого и маскировка, для этого и нужно прятать даже встречу с бывшим наставником и сослуживцем. Чтобы, если Его Высочество проиграет, король не принялся проверять все пересечения и связи. Определенно, этот молодой человек кое-чему научился.

Генерал опускается в кресло. Мари - очень разумная женщина. Никакого вина она, конечно, не принесет, пока ей об этом не напомнят. А напоминать придется громко, потому что дверь закрыта и дверь смежной комнаты тоже закрыта. Ничего не подслушаешь, даже если захочешь.

Очень толковая и рассудительная женщина, хотя, наверное, она слегка обижена тем, что в окно ночью лезли - не к ней. Впрочем, об этом никто не узнает, так что соседки все равно сгрызут локти от зависти. И генерал, и принц - и все к одной-единственной Мари... черти ей ворожат, что ли?

О существе дела незваного гостя спрашивать не нужно. Достаточно того, что он сидит в кресле напротив. Понятно, и зачем такая репутация, и почему такие слухи - и, главное, почему все в один голос твердят, что герцог Ангулемский - вернейший слуга Его Величества, ближайший сторонник и воплотитель всех королевских устремлений. Никто же не поверит, что Валуа-Ангулем пилит сук, на котором сидит...

Даже если вспомнить предысторию... Вернее, с какого-то момента и предыстория начнет работать на легенду, просто к множеству нелестных определений добавится еще одно: предатель.

- Вы неправильно меня поняли, - гость, кажется, двигает только губами. - Если бы не это случайное столкновение, я не искал бы с вами встречи. В том числе и потому, что то, что вы слышали - уже наполовину правда. И, вероятно, доля правды будет со временем увеличиваться.

- Это должно меня беспокоить? - усмехается де ла Ну. - Хорошо, что это пока еще беспокоит вас.

- Нет, это меня не беспокоит. Но я знаю, что вы придаете значение таким вещам.

- Если бы вы неверно оценивали производимое вами впечатление, вы не решили бы, что я вас похороню. А пока вы оцениваете его верно, вы вправе играть этим впечатлением как вам угодно. Хотя это - очередная глупость, которой можно не делать.

Гость смеется - вернее беззвучно раздвигает губы в слегка подрагивающей улыбке.

- Взбесившегося цепного пса будут рады пристрелить многие. Но я полагаю, что к тому моменту, когда пес бросится на хозяина, большинство моих врагов будет оценивать свои возможности здраво. Конечно, это риск. Но на другой чаше весов никакого риска нет. Ни малейшего. С тех пор, как я уехал на север, дядя сильно изменился к худшему. Или я стал видеть больше.

- Вы отталкиваете половину возможных сторонников. Это - непозволительная роскошь.

- А... вы просто не обратили внимания. Видите ли, в большинстве своем, это не возможные сторонники. Во всяком случае, не мои. Это возможные сторонники кузена Луи. Или точнее - господина коннетабля. Но они согласны ждать, пока время и пренебрежение Гиппократом возьмут свое. Я - нет.

- Видимо, юг учит разбрасываться людьми?

- Да.

- Ну что ж. Вам виднее, в конце концов. Но, надеюсь, вы не будете пренебрегать севером. - У этих слов два смысла. Север с вами. Не распространяйте на нас свои игры в плохого, очень плохого дознавателя.

- Я не пренебрегаю севером. Я полагаю, что мне не нужно обеспечивать его верность. Тут хватит и здравого смысла. Я уверен, что на севере в любом случае поддержали бы меньшее зло против большего.

Я не собираюсь признавать его злом, даже и меньшим, думает де ла Ну. Я не люблю бессмысленных и ни на чем не основанных суждений, а у меня нет ни одного повода - кроме той утренней неприязни, которую он вызывает по вполне понятному - теперь - расчету. Но я не имею возможности всем и каждому объяснять, что происходит. Это слишком опасно. Что ж, пусть так.

- Старый черт лучше нового ангела, господин генерал. И если уж север пережил вас тогда, переживет и сейчас, я надеюсь. Но вы по-прежнему ездите один. - Как минимум потому, что утренний эскорт больше похож на мебель, чем на спутников.

- Плохо у меня получается ездить одному, - морщится гость, - если вы хотите со мной.

- Видите ли, герцог, мне так будет спокойнее. - И довольно об этом. Даже здесь и сейчас не стоит обсуждать подробности, но мне не впервой вести тайную переписку, и едва ли люди Его Величества дотошнее и опытнее франконцев. - Что-то хозяйка задерживается с вином...

- Если позволите, я воспользуюсь окном до ее возвращения. Тогда нам не придется ее делить, - гость не улыбается. И так же без улыбки добавляет: - И моим людям будет спокойнее... мне эти вещи пока мешают. Но я думаю, что я скоро привыкну не обращать на это внимания.

Советовать ему не перестараться - бессмысленно.

- Что ж, до встречи. Я очень рад вас видеть.

Гость кивает, встает, сдвигает раму вверх - и исчезает снаружи, почти беззвучно. На крыше наверняка кто-то есть. И на противоположной стороне улицы. И в какой-нибудь подворотне. Что ж, вот это можно только приветствовать.


- Нет, господин генерал, вы ошибаетесь. Я давно уже не езжу в одиночку. - Франконский фельдмаршал окончательно разгромлен и отступает за свою границу, оставляя за собой широкую полосу разрушенного и уничтоженного. Вот оттого-то на севере все так непрочно, временно и недолговечно. Никто не хочет вкладывать ни силы, ни деньги: все равно ведь снесут в ближайшую кампанию... - При всем желании мне просто не дают это делать. И потом... я совершаю достаточно глупостей сам, мне не нужны лишние. Наше положение на самом деле не было критическим, не является оно таковым и сейчас. Но многие думают иначе, и в их глазах все зависит от того, буду ли я побеждать дальше. Мне это весьма на руку - и я намерен это использовать.

Да уж, думает, а потом говорит генерал. Спасителю отечества, которым герцог потихоньку становится в глазах большинства, будут прощать много больше, чем бешеному псу. Простят даже скверный характер, который...

- Который, - с мстительным удовольствием откликается герцог, - я не собираюсь менять.

- Ну, это было бы уже слишком. Должны же у вас быть какие-то недостатки...

Де ла Ну, в сущности, все равно. Он привык к господину коннетаблю и его вывертам еще в те дни, когда господин коннетабль был младшим адъютантом при персоне генерала де ла Ну. А другие - такие как де ла Валле - привыкли к господину маршалу и на самом деле не слишком страдают; да и Его Величеству так спокойнее: кузен в роли всеобщего любимца стал бы его ночным и дневным кошмаром, и добром бы это не кончилось.

Де ла Валле еще и поимел определенную выгоду от характера господина коннетабля: на Рождество его выгнали в Орлеан с докладом королю. Жестоко выгнали в шею за промах с де Сен-Роже, а не отпустили на праздники к матери и ожидающей первенца супруге, разумеется - ибо получать отпуск, не прослужив и полугода есть разврат, а доклад Людовику - наказание за ошибку.

- Наше положение, конечно, не является критическим, - добавляет де ла Ну. - Но если сбудется хотя бы половина того, что вы тут нам нагадали, - он кивает на карту, - то весной оно будет на редкость веселым. Будем танцевать на углях.

- Будет. И будем. Некоторое время. Потому что часть нагаданного тут сбудется, только если Арелат опять начнет наступление на юге. Если этого не произойдет... - Валуа-Ангулем откидывается на спинку кресла, - то нашему франконскому фельдмаршалу не придется выманивать меня на генеральное сражение. Я ему его дам.


На самом деле ничего не изменилось, думает человек, выбирающий из пучка перьев то, которое возьмет первым. Все почти одинаковы - и сами перья хороши, и очинены умелой рукой; и все отличаются, потому что двух абсолютно одинаковых движений не бывает и у мастера. На самом деле почти ничего не изменилось. Все так же нужно растягивать до предела время, наливая в бурдюк в три раза больше вина, чем он может вместить. Все так же надо быть везде и во всем. Но одной заботой меньше - и вдруг образуется пустота, которую можно заполнить чем угодно. Оказывается, держать в уме то, что не просто может случиться, а может случиться с очень большой вероятностью и в любой момент - тоже дело, тоже напряжение сил. И когда удается переложить событие из самого важного ящика в другой, подальше, делается легко и пусто.

От окна слегка тянет сквозняком. Распорядиться заделать, как надо. Странно - вроде бы до сих пор не было ничего подобного. Бумаги отсыреют, начнут слипаться и плесневеть. Никуда не годится. А с углем уже все в порядке - вчерашний больше трещал и дымил, чем грел, но господин Гордон умеет замечать и исправлять подобные недоразумения. Вместо бедного бурого сейчас в камине горит добротный трофейный из низовьев Луары, из Сент-Этьена, за что спасибо Его Величеству Филиппу и его невезучим обозным.

У нас ничего не произойдет. Ни в этом году, ни в следующем. Может быть, не произойдет вообще, но на это бессмысленно надеяться, нельзя рассчитывать. Достаточно того, что впервые за девять лет можно сказать себе "в этом году - ничего". Ничего, кроме войны, двух разоренных провинций, армии, где еще конь не валялся, если подойти к делу всерьез - но когда тебе никто не мешает, кроме косности, погоды и противника, это даже не работа, это удовольствие.

Доверяться полностью не стоит. Все равно нужно следить, догадываться, что на уме у кузена прежде, чем он сам это поймет, наблюдать и опережать не на шаг, на все пять. Как всегда. Но пропадает неприятное ощущение неуверенности: то ли успею закончить, то ли нет. То ли доделаю начатое, то ли очередному коронованному дураку попадет шлея под мантию. Вероятно, успею. Кажется, получится. Это много больше прежнего - "вряд ли, но нужно делать".

Впервые за девять лет. И впервые за всю жизнь, вернее за двадцать три года жизни, можно твердо рассчитывать, что доживешь. Вот до этой вешки. И до той. И до следующей. С поправками на косность, погоду и противника, конечно. Удобно.

Скрип половиц в коридоре. Жаль, что зимой не перестилают полы, жаль, что это здание - единственное во всей округе, где можно разместиться со всей необходимой свитой. Слишком много досадных отвлекающих мелочей - скрип, стук, скрежет, шорохи, которыми полнится старый каменный дом, сам, даже если в нем не шумят и не топочут нарочно. Даже если все замрут, задержав в груди воздух, дом все равно будет ворчать, шуршать и словно ворочаться во сне.

Он опускает кончик пера в чернила - ярко-черные, с металлическим отблеском, когда высохнут, он будет отливать в золото - и пишет очень четким и понятным округлым "южным" шрифтом. "Дорогой брат, я очень рад, что поездка в столицу не нарушила ваших планов."

Письмо опять получится в три строчки - не письмо, очередная записка с распоряжением, и все, что нужно знать и делать Франсуа, ему перескажут от имени брата... от имени главы дома. Как всегда. Как последние полтора десятка лет, если считать точно. Можно не сомневаться, что Франсуа послушается - а потому не тратить время на долгие послания. Зачем?

"Если Орлеан успел в очередной раз наскучить вам, поступайте как знаете. В любом случае, даже самый придирчивый сторонник старинного этикета не сочтет ваше присутствие на свадьбе обязательным." Скорее, наоборот. На это зрелище было бы неплохо посмотреть, но не приезжать же из-за него инкогнито в столицу? "Работа, которую вы мне переслали в прошлый раз, действительно оказалась чрезвычайно интересной. Я бы сказал, правда, что это не концепция, а только зародыш таковой, но идея связи между вспышками чрезмерной злобы и гнева, охватывающими большое количество людей - и качеством пищи, представляется мне здравой сама по себе и совпадает с воззрениями Гиппократа и Галена. Я с удовольствием выполню вашу просьбу и прикажу отыскать в местных архивах все, что касается качества урожаев пшеницы, ржи и ячменя по годам - и о присутствии спорыньи."

Отметка для себя: узнать больше об авторе сочинения. Может быть, это не единственная интересная гипотеза, составленная им. Люди с такой широтой и одновременно качеством мысли встречаются редко и, как правило, успевают сделать многое в разных областях.

А отчеты о прочитанных книгах, о теориях, о слухах, ходящих в ученом мире, продолжают приходить регулярно. Почти регулярно. И - нынешний вопрос тому доказательством - на этот интерес уже начали обращать внимание. Пишут сами, ищут не столько покровительства, сколько помощи. И получают ее. Франсуа понравилось найденное для него дело - пожалуй, впервые в жизни. Обычно стоит ему сказать "нужно" - и все, пиши пропало. Когда оба были еще совсем маленькими, при словах "надо есть" у брата надолго пропадал аппетит, и никакими настоями овса и отварами цикория нельзя было вернуть пропажу. Вот тихое - услышат же господа, накажут со всей строгостью, - шипение слуг "да не ешь, черт с тобой, наказание Господне" оказывало эффект прямо-таки магический...

Наверное, с годами это прошло бы. В других обстоятельствах.

Но Его Величество Людовик хотел... непонятно, чего он хотел. В разное время - разного. Наследника или запасного наследника, одновременно и дельного, и совершенно послушного. Живую игрушку, чтобы тискать и бить по настроению. Пауков, а вернее, паучат в банке, чтобы дрались друг с другом за жизнь и за власть, а главное - за королевское внимание. Большинство окружающих подыгрывало. Кое-кто старался хотя бы не участвовать. Единицы иногда тихо помогали. Несколько раз такая помощь оказывалась дельной, настоящей. Вот так брат отца, епископ Дьеппский, воспользовался очередным приступом королевской скуки, чтобы выпихнуть Клода в армию.

Старшего - выпихнул, младшего оставил в качестве королевской игрушки. Франсуа король не боялся никогда, даже в помрачении ума. Не боялся, а потому не пытался убить, только воспитывал на свой лад. А Его Преосвященство Ришар счел подобное развитие событий идеальным. Старший далеко и в надежных руках, младший угоден королю или хотя бы не вызывает у него долгой злобы и опасений.

Дяде Ришару можно простить все - и то, как быстро он сдал позиции, когда король взялся за семейство Валуа-Ангулемов, и то, чему он учил племянников. Все, кроме того, что королевское воспитание его вполне устраивало.

Он ни разу ни словом не упомянул, что происходит с младшим. Он не позволил другим писать об этом Клоду. Ну а сам Франуса, конечно же, ни на что не жаловался. Да и на что тут жаловаться, на королевскую милость? На то, что тебя ставят почти вровень с родным сыном? Когда Клод вернулся в Орлеан, было уже поздно. Восемь лет, что поделаешь. За это время и в этом возрасте привычки проникают под кожу, вьедаются в кости - ему ли не знать. А Франсуа не привычки посеял, он душу вложил в то, чтобы ни для кого никогда не представлять опасности. Даже фактом существования. Приучил себя с треском проваливать любое порученное дело, пропускать, забывать, отвлекаться. Проигрывать все, включая дружеские партии в мяч.

Тут уже ничего не изменишь, никогда. Пытаться переделать Франсуа - даже не напрасная трата сил, а бессмысленная жестокость. Все, что можно сделать - позволить ему жить, как хочется, не мешать и надежно прикрывать от всех тех, кто, вопреки усилиям брата, верит, что из младшего Валуа-Ангулема все-таки выйдет неплохая марионетка. Не выйдет. Даже если я не смогу помешать - все равно не выйдет, но я пока что могу и буду. Больше ничего нельзя... и письмо опять получается привычно сухим. С собой тоже ничего не сделаешь.

"Возлюбленный брат мой, я уповаю на то, что вы благополучны и будете благополучны впредь. Вы всегда можете рассчитывать на меня. Помните, что я рад получать от вас известия...".

А то, что думают другие, они могут думать и дальше. Франсуа провалился в котел до самого дна. И восемь лет спустя вынырнул из него безобидным, бесполезным бездельником. Человеком, из принципа не способным ни на что. Но не имеющим на совести ничей беды и ничьей крови. Клод выбрал другое, но он и правда рад, что у него до сих пор есть брат.

Песок, воск, нагретая над свечой печатка. Письмо повезет не обычный курьер, а свой человек, но оно все равно будет защищено должным образом. Человек за столом вспоминает рассказ марсельского любителя шумовых эффектов о бумаге, которая рассыпается порошком на солнечном свету, а писать - и читать - нужно при свечах. Забавная идея...

Передышку следует использовать. Вложить в нее все, что есть. Нормандия меньше нуждается в присмотре, там все обустроено, нужно только восстановить, а вот Шампань... безнадежная система - формально свободные крестьяне при дворянах-землевладельцах. Как ни дели, сколько ни осваивай, особенно на этих почвах - через поколение-два парцелляция приканчивает хозяйство и начинается новый круг долги-зависимость-запустение-долги.

Франконцы-вильгельмиане пошли простым и очевидным путем. Попытались исключить из цепочки землевладельцев. Нет владельца, нет наследника - земля принадлежит общине, община выделяет ее своим членам, община и спрашивает часть произведенного на земле на поддержание слабейших, не способных прокормить себя. Идиллия продержалась меньше поколения, а когда вымерли те, кто еще помнил, что такое принадлежать другому человеку, со всеми потрохами, жизнью и смертью - прекратилась вовсе. Вывелись новые хозяйчики, главы общин и их родня, духовные наставники, заменившие власть золота властью над умами, а потом все над той же жизнью и смертью. И тогда крестьяне попытались найти защиту у короля, а тот назначил над землями новых управителей... нет, круг не замкнулся, ибо управитель не завладел землей, но опираться они стали все на тех же глав общин. В результате все с грехом пополам накормлены, равно плохо одеты и обуты, чтобы починить крышу, нужно просить лес в ближайшем городе, дороги до которого пешком - на пару недель... и по сравнению с тем, что творится через границу, на землях Аурелии, это без пяти минут Царство Божие.

И это сейчас. А у нас на севере по последней переписи живет где-то на четверть меньше людей, чем до Великого Голода. Еще поколение, и разрыв исчезнет. А голод вызвали три дождливых лета. Всего три.

Нам не подойдет франконская дорога. Она заводит в тупик. Если все пойдет как сейчас, через три поколения Франкония окончательно распрощается с добычей руды и угля, выплавкой добротного железа и его обработкой, с мыловарением и стеклодувным делом - с любым промыслом, который мешает кормиться от земли. Не останется ничего, кроме полей от горизонта до горизонта. Франконию, может быть, не съедят после этого соседи, при всей нищете у них выживает не один ребенок из семи, как у нас, а один из четырех, сказывается эта общая полусытость. Армии и ополчения они могут выставлять огромные, но вот чем это ополчение будет воевать - вилами и косами? Это сгодится для войны на земле, но более не для чего. Нас на их месте сожрут - сначала Арелат, потом Галлия и даже Толедо забудет про вековую дружбу и урвет свой кусок.

И это не просто тупик... это тупик кровавый. И Франкония, и Альба стоят на недавних костях. И там, и там костей было много, слой на слой. Внутренняя война, все против всех, до почти полного уничтожения первых двух сословий и верхушки третьего, как во Франконии - или до всеобщего перемирия, где аппетиты сторон ограничены мечом у горла и стрелой на тетиве, как в Альбе. Там выживает каждый третий ребенок, в Альбе. И они поползли на юг. Юга им хватит надолго - и земля там хороша, и очень много людей ляжет в эту землю, прежде чем там станет безопасно.

Мы, если сумеем, сделаем все иначе. Вот за что спасибо Филиппу Арелатскому - за эту кампанию. Потому что там, где он рассчитывает закрепиться, он чинит и строит изо всех сил, но закрепиться я ему не дам, а уже построенное и починенное останется. Потому что при всех недостатках кузена Луи он все-таки иногда поддается гласу разума - и в разоренной войной Шампани отменены прежние долговые обязательства и введены льготы. Конечно, на время войны. Но это время не кончится, пока не будет освобождена вся земля, захваченная Арелатом за последний десяток лет - и, будем надеяться, что Филипп не станет уступать ее легко. За это время можно многое сделать, наладить все так, чтобы даже несколько лет дождей или засухи не становились ловушкой, и тогда уже колесо будет вращаться само под действием притяжения земли.

Простой секрет... старый, как раз крестьянский и как раз здешний, кстати. Никто не вскинется, не сочтет нововведением. Наоборот, разумный местный обычай. Минорат. Наследует младший, если остается при доме и дворе. Минорат - и виноградники. И шерсть. И лен. И бумага. Как только колесо сделает первые несколько оборотов, местные города начнут глотать все и всех. Все рабочие руки. А через некоторое время владетели и цеха столкнутся лбами, пытаясь установить контроль над сырьем - как на полуострове. Но на полуострове над ними нет короля, даже в Галлии, где король формально есть... и нет единого закона. Будем надеяться, что Его Величество Филипп не подхватит простуду, не упадет с лошади - и не оставит своих притязаний.

Уголь шевелится в камине, дом вздыхает и ежится во сне. Начало вечера, а список дел почти на исходе, и это удивительно, как удивительна и почти полная - невзирая на скрип шагов, птичью возню на чердаке, лошадиное ржание, - тишина. Полчаса можно потратить на дрессировку упрямого господина Гордона. Полтора часа на сон. Потом... а вот потом и посмотрим, улыбается человек за столом.

У меня есть время и есть возможности. Может быть, времени меньше, чем кажется, но - до той вешки и до следующей - оно все-таки есть. Может быть, возможности тоже не так велики, как я надеюсь - все переменчиво, даже нынешнее затишье, - но они все-таки есть. И то, что в силах человеческих, я сделаю. А это значит - очень много.

"Дорогой брат, - этого он не напишет никогда, - двадцать три года назад я решил, что буду жить."


3.

Сказать, что в Дун Эйдине сегодня ветрено - хороший способ не сказать ничего. В Дун Эйдине всегда ветрено. Сказать, что в Дун Эйдине дует юго-западный, значит, вслух усомниться в разумности собеседника - а чему же в Дун Эйдине еще дуть? "Какие новости, граф?" "Жизнь прекрасна, сегодня в Дун Эйдине ветрено..." Если умен, отойдет, пока беды не вышло. Если глуп, не жалко.

За спиной королевский дворец и разрешение лететь на все четыре стороны. Ее Величество милостиво дозволяет своему верному слуге отбыть из столицы и велит направиться... "куда вы там хотели направиться?" написано на капризном личике, и Мерей, уже даже не скрипя зубами, подсказывает: на границу. Привык. Привык и даже доволен тем, что сводная сестра знает все на свете и не знает ничего о творящемся под носом. Потому что она пока еще спрашивает. Ничего, скоро перестанет.

Высокий человек в слишком пестром, слишком ярком для этого города платье идет по середине улицы, выбирая сухие места не глядя. Старый город - дома в пять-шесть этажей. В Роме такие зовут "инсулами", "островами", а здесь - "землями". Тень от этих "земель" как от настоящих - дождь был вчера вечером, а на обочинах до сих пор болото. Если кому-то нужно проехать, подождет. Как-нибудь уж уступит дорогу члену королевского совета.

И, главное, злость, по чести, сорвать не на ком. Знал ведь, что такое Мария-младшая, знал. И сам ее сюда на горбу приволок. И что такое Мерей, знал. И сам ему показал, где маслом намазано. Потому что Мерея она будет спрашивать и даже слушать какое-то время. А потом еще какое-то время не рискнет с ним ссориться, слишком уж большую силу он возьмет. А потом поссорится и поймет, что без него хуже... да и сам Мерей особо зарываться не станет - ему больше ни на каком месте столько власти не получить. Так что все даже хорошо. Настолько хорошо, насколько можно. Что ж так тошно-то?

До чего же серый город; серого - все оттенки, столько орлеанский портной не назовет, хотя они там бесятся - "уголь с молоком", "мокрый сланец", "замерзшая блоха". Еще бы промокших блох придумали, только за этим нужно ехать к нам, через Канал. Небо серое, земля серая, море - как отполированная сталь. Город серый, люди - серые, и лица, и одежда, все выцветшее, кажется, и мысли у всех серые. С вкраплениями бурого.

Я надеялся, что сложится какое-то равновесие между Мереем и Хантли, между лордом-протектором (кому, чего, от кого он, к чертям, протектор?) и канцлером. Хотя бы потому, что один королеве - сводный брат, а другой - католик, единоверец. Пока что не получилось, хотя в канцлера я верю, он просочится в нужную щель и все промахи Мерея себе на пользу обратит. Хотя бы на год, а то и на пару лет можно выдохнуть и перестать бояться, что все наше варево вскипит. Так в чем дело-то? В том, что меня эта дун эйдинская похлебка выталкивает, не принимает, и места мне тут нет? Да видал я это место - я же все время на материке только и мечтал, что заткну все щели, потушу все пожары, и займусь флотом, границей, собственным разоренным подчистую хозяйством...

Дел - непочатый край. Время есть. Даже деньги есть, с ума сойти. Последнюю порцию, правда, господа из милейшего алеманского торгового дома обратно затребовать попытались - мол, условие не выполнено, работа не сделана. А я им - как же. Я нанимателям моим что обещал? Что убью человека? Нет, я наш договор наизусть до последнего слова помню, не та штука, чтобы забывать. Я им обещал, что союзная армия не придет под Марсель. Она пришла? Нет, не пришла. Из-за чего? Из-за альбийского вторжения. А вторжение из-за чего вышло? Из-за нашей королевы. Которую украл кто? Ну кто это был? Скажите спасибо, что я оговоренные войска не требую, у меня тоже совесть есть.

Вот делами я и займусь. Всеми по очереди. Сначала - границей, без меня там, наверное, все подраспустились, потом - флотом, потом - опять границей, уже всерьез. Пока есть передышка, пока Альба больше смотрит на новый договор, чем на нас. Они, конечно, рано или поздно извернутся и найдут способ на нас свалиться - и непонятно, кто что раньше купит, король Людовик большинство в парламенте, или королева Маб его же... но вот добраться до столицы им будет очень, очень сложно, и, при надобности, я и парламенту покажу всевозможные неприличные жесты. Мало ли, кого вы там пригласили, пусть попробуют пройти.

Сквозь меня. А мне еще и не ударят в спину. Некому. Мерей воевать не станет, но и мне мешать не будет, и Конгрегацию придавит. Если понадобится всю придавить, всю и придавит, и имущество конфискует. Как подумать, так счастье же - несказанное. Противник только с одной стороны...

Человек останавливается, дергает щекой, лицо у него серо-желтое, как камни Дун Эйдина. "Что это с вами, граф?" "Да ничего, дует юго-западный."

Что ж, до конца года посетим всех, кого в этой Богом забытой стране еще хочется видеть, то есть, сестру, матушку и канцлера - и на границу. Отдыхать, сиречь, заниматься полезным и приятным делом, зная, что хотя бы год-другой сделанное простоит и никакая стихия его не снесет. Если, конечно, у нас не выйдет как под Марселем, но тут никто ручаться не может.

И пусть эта коронованная цесарка морщит нос и топает ножкой кому-нибудь другому. Пока ехали, казалось еще - небезнадежна. Соображать может, если помочь, и аурелианские придворные бредни вроде бы повыветрились по дороге из головы, и нравилось же ей. А как первый раз налетела на жизнь без выдумок - как устроили ей любезные подданные скандал из-за открытия католической часовни, так и все. Даже в Орлеане такого слепого упрямства не было, кажется...

Впрочем, в Орлеане ее к решениям близко не подпускали.

А тошно, черт, вот из-за этого и тошно. Это же не на два года... это пока она замуж выйдет - да пока ребенка родит, сына, да пока ребенок тот вырастет. Это не на два, это на двадцать. И дышать мы сможем разве что, если ей муж толковый попадется. Или если ее после родов, вторых или третьих, Господь приберет. Но сам, только сам, потому что случись убийство - тут вспыхнет все и сразу.

А из женихов у нас на горизонте пока что один младший Арран - но этого я, дойди дело до приготовлений к свадьбе, все-таки убью, всерьез. И не из ревности, не из зависти, и не из мести за прошлый год, а только потому, что если дети пойдут в папашу, так лучше сразу всей страной повеситься. Хватит нам дуры на троне, сумасшедших мы не переживем.

Впрочем, тут я буду в очереди третьим, за Мереем и самой невестой. Мерей удавится, а сына своего заклятого соратничка к трону не подпустит, а что до Марии, она сватовства к Маб век не забудет. И придется мне уступить дорогу и наблюдать за схваткой со стороны. Замечательное, должно быть, получилось бы зрелище.

Человек улыбается, шевелит губами, представляя подробности. Двое мелких Стюартов, посланных почти в открытую - присмотреть, куда он пойдет из дворца - переглядываются. Черт бы его побрал, этого Хейлза. Влетел под монарший гнев и приказание покинуть столицу, а вид у него счастливый, а уж улыбка... наверняка какую-нибудь гадость задумал и не простую, а особенную.


- Вы чем-то обеспокоены, господин граф? - канцлер слишком церемонен, чтобы смотреть на гостя, как на лягушку на блюде, но интонация выдает настроение. Хантли помнит, чем обязан гостю, и потому не скажет грубого слова, да и вообще недовольства не выкажет, пока его не доведешь, но вот яда теперь на языке - все шершни в округе позавидуют. - Мне казалось, что вы преуспели во всех начинаниях...

- Если бы мы находились в Орлеане, господин канцлер, я ответил бы, что слишком в них преуспел, а потому более не нужен. И добавил еще несколько горьких фраз о королевской благодарности. Но мы дома, поэтому я хочу сказать, что я вам сочувствую, что вы можете на меня рассчитывать и что я с наслаждением убираюсь отсюда - и надеюсь, что не увижу этот город в ближайшие два-три года.

- Ну что ж, вероятно, ваши пожелания сбудутся. Смотрите только, чтоб через два-три года в этом городе вас не начали считать первейшим врагом. Капля по капле, знаете ли... Будь я на вашем месте, я бы думал не о наслаждениях, а о необходимости. Но вы вольны наслаждаться.

Лорд канцлер сложил руки на толстой книге. Есть в нем что-то общее с Клодом, наверное, то, что как замрет, так и не пошевельнется, только губы и двигаются едва-едва - а голос охватывает сразу весь кабинет. Будто каменная статуя разговаривает, из того же камня, что и весь город сложен. Только глаза светлые - у них у всех такие, словно по одной мерке сделаны, что у младших, что у самого старшего.

- Господин канцлер, меня уже считают если не врагом, то лицом нежелательным.

- Просто удивительно, не так ли? Ведь вы проявили столько благоразумия. Например не далее как на прошлой неделе, вы всего лишь дважды вломились к этой бедняжке вдове Крэйг в поисках младшего Аррана. Кстати, вы уже, наверное, знаете, что во второй раз он там был - прятался у любовницы под кроватью, а потом сбежал через черный ход. Можно поинтересоваться, чего вы добивались?

Чего можно добиваться таким образом? Что за вопрос?

- Смерти Аррана.

Лорд канцлер не морщится. Недоверие просто каким-то образом передается через воздух. Как лихорадка.

- Не считайте меня уж настолько глупым человеком. Если бы вы хотели его убить, вы бы его убили. Вы хотели его дискредитировать. Человек, который ползает по полу, не может быть достойным принцем-консортом. Хороший план, очень хороший. Особенно последствия.

Вот тут хозяин дома преувеличивает. Да, Гамильтоны приволокли в столицу три сотни своих людей, но у меня-то было четыре с лишним. А младший Арран и правда трус - и не ввяжется в драку там, где ему не гарантируют победу. Конечно, он уступил, когда вмешались королева и Хантли, я и знал, что он уступит.

- Возможно, я был слишком тороплив, но тут ничего не поправишь. Отменить скандал не удастся, остается его использовать.

Хантли всеми силами старается не скривиться. Получается. Только лицо делается стеклянное, прозрачное, и хорошо видно, как внутри черепа медленно роятся те самые злые басовитые шершни. Нет, это не я ему сунул факел в улей, это общее положение дел, а я добавляю: уезжаю. Оставляю его наедине со всей сворой. Хотя непонятно, кого тут нужно жалеть - его или свору.

- Можно было бы и поправить. Терпение и умение при необходимости согнуть спину и закрыть рот даже слыша очередную глупость творят чудеса, господин граф. Вы же умудряетесь терять благосклонность даже на ровном месте. В нашем с вами положении это даже не роскошь, это попросту разврат какой-то.

Он на свой лад тактичен, наш лорд канцлер. На севере у него такие как я в вассалах ходят. А те, кто отказался ходить - мертвы. Но я служил Марии-регентше, которую он признавал госпожой. Не без скрипа, но признавал. Так что для Хантли я "господин граф", глава дома и клана, и претензии ко мне - это претензии к союзнику, не блюдущему должным образом интересы общего дела.

Сколько лет коврам за спиной хозяина - лучше и не думать, а то сразу придется представлять, как Гордоны их добыли, у кого, а потом - как поддерживали в порядке. Потому что Гордоны клан по здешним меркам молодой, даже младше нас, и такое старье они нажить не могли, только взять у кого-то. Да и не клан они, опять же, если по-здешнему считать - как и мы. Не потомки местного племени. Но взять, удержать и умножить умеют. И в порядке сохранят, и отнять не пробуй - руки откусят. По самую шею.

- В нашем положении разврат - оставлять границу без присмотра. Но это отговорки, конечно. Я бы честно старался исполнять свои обязанности члена совета... но вы же понимаете, господин канцлер, как бы я ни закрывал рот, все сказанное и сделанное мной прежде никуда не исчезнет. Даже если бы Ее Величество не потеряла расположения ко мне, лорд-протектор вряд ли забыл бы, как через полстраны от меня бегал. На границе он согласен терпеть меня живым. В столице, останься я здесь, у нас через месяц дойдет до драки. А убивать его сейчас я не хочу... сказал бы мне кто это полтора года назад, не поверил бы.

- Мне крайне жаль, что я и сам вынужден вам верить. Не могу не обратить ваше внимание на то, почему после довольно успешного сопровождения Ее Величества вы все-таки потеряли ее расположение. Хотя у вас были все шансы обойтись без подобного развития событий, и тогда лорд-протектор мог бы и далее бегать от вас в любом угодном ему направлении вплоть до самого Лондинума.

Ну как объяснишь главе католической партии страны, что беды его религии для меня - вещь важная, но не определяющая? Он, кажется, и не помнит, что я сам не католик, все пытается меня перетянуть на сторону своей партии. Прав был Клод, и в этом прав - если им слишком много силы дать, то они сначала всех соперников на севере изведут, а потом за остальную часть страны примутся. Ничего хорошего из этого не выйдет.

Холодно у лорда канцлера в кабинете, и во всем доме холодно, а дом странный - сколько ни оказываюсь здесь, все кажется, что хозяева недавно вернулись. Все по местам расставлено, с мебели будто только чехлы сняли, и в этом порядке отчаянно не хватает жизни. На севере в замках у них все иначе - а тут не жилье, тут... даже и не определишь, что. Здание для приемов и дел?..

- Если лорд-протектор будет слишком быстро бегать в разных направлениях - или слишком далеко в одном, он не сможет держать в руках Конгрегацию... а вы рискуете услышать от Ее Величества нечто вроде той фразы, которой она приветствовала подданных в день высадки. Это война, а войну мы проиграем.

- Что ж, вы выбрали, кому уступить свое место... - Это уже слишком и для канцлера, но я не буду ему об этом напоминать, потому что это мне Мерей у трона - меньшее зло, а ему - кость в горле. - Желаю вам удачи на границе. Не могли бы выполнить одну мою не слишком обременительную просьбу?

- Вы же знаете, господин канцлер, я почту за честь выполнить любую вашу просьбу. - Я даже не кривлю душой, потому что в политических делах Хантли никогда не станет меня ни о чем просить - он будет либо приказывать, там, где имеет право приказывать, либо спорить, как сейчас.

- Тогда я попросил бы вас забрать Джорджа на границу - и найти ему там дело, которым можно достойно заниматься до конца дней.

У нас зима, зима у нас, а не лето. Мух нет. В уши они мне забиться не могли. Я не сплю, я омерзительно трезв, руки-ноги на месте, голова тоже. И я только что своими ушами слышал, как лорд Хантли, Большой Гордон, просит меня забрать его старшего сына и наследника с собой черт-те в какую дыру, гонять чужих бандитов, рейдерствовать самому, жить на первой линии обороны... до конца дней. А сын и наследник сидит себе паинькой у окна и белой бровью не ведет. Серьезный такой, блеклый весь. Никакой. Это они поссорились, что ли? Но кто ж так ссорится?

- Я присоединяюсь к этой просьбе, господин граф, - и голос у Джорджа-младшего такой же, блеклый и серьезный. - Вы можете всецело располагать мною.

- Х-хорошо, господин канцлер. Благодарю вас, Джордж. - Нет, я не буду сейчас спрашивать, что у них вышло, и я не буду думать, что у этих чертовых Гордонов означает "до конца дней" и с каких, опять же, чертей меня то ли попросили заткнуть старшим сыном и наследником самую опасную дыру, то ли отвернуться, когда он в первую же расщелину свалится... Или не попросили. Надеюсь.

- Я у вас в долгу, господин граф, - говорит канцлер. Не "я вам признателен", а "я у вас в долгу". Я сейчас с ума сойду, мало мне королевы... - Но я не смею более злоупотреблять вашим временем - вы ведь собираетесь завтра покинуть столицу?

- Да, господин канцлер. Завтра же. Как только соберусь. - "Забирай и проваливай побыстрее". Да я же сейчас от любопытства лопну и Хантли выскобленный пол испачкаю... нет, я понимаю, чем я канцлера уязвил, но собственное чадо-то? Что он такого сделать мог?

- Тогда счастливой дороги вам обоим. - Большой Гордон медленно встает во весь свой большой рост. Когда он сидит, не видно, что он на пол-ладони выше меня. А в то, что он, несмотря на возраст, способен очень лихо двигаться в полном вооружении, вообще никто не верит - если не привелось увидеть.

Мне, например, привелось. Разок на севере. Жутковатое зрелище, на кабана с ножом ходить спокойнее. Впрочем, самым жутким зрелищем, которое я там видел, была все же леди Гордон. Тоненькая милая женщина, одетая по предпоследней орлеанской моде. Мне рассказывали, что когда к ней притащили Вилли Макинтоша, она плела кружева. Вступил в заговор? Хотел убить лорда моего мужа? Его уже судили и приговорили а сюда привезли ради безопасности? Не знают, что с ним делать до возвращения лорда? Ну что ж такое, со всем ко мне... Выведите его во двор, там есть колода для водопоя, она подходит. И смыть все легко. И занялась кружевами снова, в полной уверенности, что приказ выполнят. Как оно и было...

- Джордж... - вот снаружи уже можно и спросить, две пары лишних ушей не расслышат, а больше вокруг и нет никого. - Что вы такого сделали? Разрушили фамильную часовню? Покусились на честь собственной матушки? Собрались свататься к Ее Величеству?

Последнее - камень не в тот огород, очень уж горячими глазами смотрел на королеву младший брат Джорджа, Джон... но чем черт не шутит?

- Я сменил веру, - пожимает плечами Джордж. - Отец, как вы понимаете, был недоволен, но это дело совести - и возражать он не стал.

И молния в мостовую не ударила. Вот уж что отмел бы на корню. Не как невероятное даже, как невозможное.

Вот вам и Гордоны, которых ничем, никак с места не сдвинешь. То-то лорд канцлер стал еще более несгибаемым в вопросах веры. Еще бы, такой фортель в собственном доме случился... кажется, плохи дела у католиков, совсем плохи. Если уж старший сын лорда канцлера к нам перешел.

- Какое необычное для вашего батюшки терпение... всю жизнь стоишь как столп католицизма, и тут на тебе - наследник выбирает истинную веру. Вы легко отделались...

- Я тоже так думаю, - кивает Джордж. - Но я больше не наследник. Титул и место в клане уходят к Джону. За мной остается Инвернесс и кое-какие земли, которые могут передаваться только по старшинству. Мы очень надежно все поделили. Ссора в такое время только повредила бы семье.

Черт побери этих Гордонов. Главное же - все тихо и прилично. Я полгода тут проболтался, с обоими встречался почти каждую неделю, в Дун Эйдине слухи расходятся быстрее, чем масло по сковороде растекается - и не знал, и не слышал. Только что-то вертится такое... ах, да. Эсме же когда-то обмолвился - "мастер Джон говорил", а я пропустил мимо ушей. А Джордж, надо думать, считает, что он теперь мученик за веру - потому и вид такой, блаженно-покорный. Беда с этими новообращенными...

Глаза светлые, волосы светлые, физиономия бледная, зато с девичьим румянцем. Вроде бы и одет хорошо, Гордоны богаты и показывают это всячески, и сидит на нем все ладно, а все равно - посмотришь, так сущий мальчишка, а ему же к тридцати, кажется? Безобидный такой, братья у него больше в отца, и пошумнее, и посуровее, а этот, кажется, в мать пошел. В ту самую леди Гордон с кружевами ее. И не только видом.

- Думаете, вам это зачтется на небесах? - Грех дразнить его, но мало ли что у нас грех.

- Нет, - улыбается. - Я очень рад, что все закончилось. Я не думал, что отец просто так возьмет и вас попросит.

- Ладно, нашего полку прибыло, и хорошо. - Хотя... - Джордж, я надеюсь, вы не Нокса наслушались?

Потому что если вы вздумаете его бредни повторять на границе, вы сами не успеете заметить, как в ту расщелину свалитесь и в дыру вылетите, к удовлетворению вашего батюшки. Хотя... хотя кое в чем с Ноксом я готов согласиться, с тем его трактатом о том, что женщина на троне - сатанинское искушение. Метил он в Маб, а угодил прямо в нашу Марию, и не промазал. Точь-в-точь по его писанине: ветрена, неразумна, слаба, прихотлива, недальновидна - и не имеет права приказывать мужчинам, ибо в силу своей податливости греху должна пребывать в состоянии подчиненном.

- Джеймс, я понимаю, что моя ссора с отцом не делает нам обоим чести, - морщится больше-не-наследник-но-видимо-все-еще-сын, - но неужели вы меня до такой степени не уважаете? Я не знаю, как мало-мальски образованные люди могут всерьез относиться к этому проповеднику. Если вас это всерьез интересует, я полагаю, что все необходимое было дано нам, когда мы получили Слово Божие. Может быть, в древности иудеям и нужны были священники и духовные учителя, но мы христиане - кто может по праву стоять между Богом и нашей совестью?

- Ну, простите... не имел в виду вас обидеть. - О Господи, это меня, наверное, Клод проклял. Сказанул в сердцах, чтоб мне с Гордонами век путешествовать, вот оно и сбывается. Это ж невозможно, от этой серьезности скулы сводит и зубы болят. Ладно, на границе и ветер другой, и места больше, и дело - толковое мужское дело, без всей этой богословской премудрости. Выметет...

- Вам собираться не надо? Потому что у меня, честно говоря, ничего не готово. Сегодняшняя беседа с Ее Величеством стала для меня сюрпризом. - И если бы единственным...

- Нет, я и мои люди в порядке. Если вам нужна помощь, я в вашем распоряжении, если нет, скажите, где найти вас завтра.

- Я на границу собирался не вполне прямо. Если составите мне компанию - буду рад. - Потому что из бывшего мастера Джорджа, с его чинной постной физиономией выйдет хороший щит и против сестры, и против матушки. При этом госте меня, может быть, сразу не убьют... - У меня, понимаете ли, сын родился...

- Поздравляю. - Если до того Джордж-младший был похож на серьезную белесую ученую мышь, каких на полуострове заводят для забавы и учат делать разные фокусы, то теперь он мышь веселая. - И сочувствую. И рад быть вашим гостем.


Щит не помог. Гостей в доме госпожи Агнес Синклер приняли со всеми надлежащими почестями и ни одного дурного слова, ни одного косого взгляда матушка себе не позволила. При госте - ни-ни, ну что вы. Одни только изъявления материнской радости и гостеприимства леди Морхэм по поводу явления в замок любимого сына в таком замечательном обществе. Пир горой, застольные беседы и хорошо протопленные комнаты для дорогих гостей. В общем, до утра - идиллия, как в сказку попал.

В сказку про "добрых соседей", где тебя сначала накормили, напоили, спать уложили - а потом как потребовали чего-нибудь этакого, что уже есть, а сам еще не знаешь...

Прямо с утра же, еще толком не рассвело - "господин граф, вас желает видеть ваша матушка". И, с порога:

- Сын мой, я вами крайне недовольна.

- Матушка, у вас есть к тому основания, но ваше неудовольствие, равно как и мое раскаяние, положения не исправят.

Эхо гуляет между стенами, сквозняки таскают слова туда-сюда. Матушкин гнев, мои покаяния. Да, матушка трижды права. Анна могла сто раз сама вешаться мне на шею - с благословения ее батюшки, между прочим - но мне не следовало принимать ее игру. Я очень хорошо понимаю такие вещи. Потом. И тут тоже холодно, а с утра и натощак выволочки получать - вдвойне противно, даром, что заслуженные.

- Я надеюсь, что вы не поспешите окончательно... исправлять это положение, - цедит матушка. - Вы достаточно позаботились об этой особе.

- Матушка, вы забываете, что я обручен, - и соответственно, не имею права исправлять положение далее. Не могу жениться на Анне, даже если бы захотел - а меньше я хочу разве что жениться на нашей королеве.

У стоящей у окна женщины дергается бровь.

- Джанет Битон умерла еще в начале прошлой весны. Вам не сообщили?

- Нет... мне очень жаль. - Не сообщили. А может быть это было в одном из тех перехваченных писем, разве теперь разберешь. В начале весны я был уже в Орлеане и бился о стенку головой, пытаясь предотвратить войну.

- Простите. Я была уверена, что вы уже знаете. - Лицо у матушки не меняется, и голос тоже. - Джеймс, у вас родился крепкий здоровый сын. Он унаследует мои владения. Но я не хотела бы видеть его мать вашей супругой. - Интересно, чем это Анна ухитрилась ее допечь? И ведь никакой тут материнской ревности нет и в помине, когда я сообщил о помолвке с Джанет, матушка только поджала губы и сказала: вы, сын мой, совершеннолетний, носитель титула и глава дома...

- Матушка, этого не произойдет. - К счастью, именно этого обещания я Анне и не давал. Даже наоборот. Объяснял, что позабочусь, что не оставлю, что дети получат имя, но что жениться на ней я не смогу, связан. И что решать - ей. Она предпочла мне не поверить, но я не лгал. Я связан, и вовсе не с Джанет. Я связан землей, людьми и должностью. И в жены я возьму большие деньги или хороший союз.

Холодно, холодно - а сесть не предложили, а то можно было бы устроиться у жаровни, но нет, матушка в этом доме полновластная хозяйка, еще с тех времен, когда отец с ней развелся, и порядок тут - ее. Порядок, конечно, подобающий, не хуже, чем у лорда канцлера, и тоже как-то... неуютно. Или не в замке и не в порядке дело, а в том, что мне здесь не слишком-то рады. Потому что раньше-то мне здесь нравилось, и ничего с тех пор не изменилось. Те же матушкины покои, те же узкие окна, кресла с высокими спинками, жаровни по углам, оставленное на столике у окна шитье, молитвенник, шаль - кажется, все та же, что и десять лет назад...

- Я не понимаю, о чем вы думали, вступая в такую связь! - Ну конечно, буря только начинается. - Эта особа утверждает, что вы помолвлены с ней и потратили на военные нужды ее приданое. Я не склонна ей верить, но я хотела бы получить от вас подтверждение тому, что это вымысел или преувеличение.

- Наполовину. Я не был помолвлен с ней и более того, я не менее десяти раз объяснил ей, почему это совершенно невозможно. А вот все, что она говорит о приданом - правда. Хотя корабли целы.

- Вы просто удивительно похожи на своего отца, Джеймс. - В устах матушки это не похвала. Впрочем, как и в любых других. И ей еще отцовские авантюры обошлись дешевле, чем многим прочим. Две трети приданого, да единственный сын, по условиям развода оставшийся с отцом. То есть, я. То есть, с дядюшкой - потому что папаше было не до меня.

- Приходится согласиться.

- Я постаралась бы загладить ваше безрассудство и как-то позаботиться о ее будущем согласно ее положению, но эту особу легче загнать в католический монастырь, чем подступиться к ней с подобным предложением.

- Ее зовут Анна, матушка. - Да. Представляю. Девица, взыскующая мужа - это еще полбеды, одна из дочерей датского адмирала могла бы найти себе супруга в Каледонии без особого труда. Но эта девица жаждет в мужья лично меня...

- Я знаю, как ее зовут! - Матушка садится в кресло, и вот теперь видно, что она устала. И постарела, пожалуй. А я ей целый год не писал... - Джеймс, я понимаю, как тяжело вам приходится. Но вы переходите все границы допустимого.

- Я знаю, матушка. И тяжелое положение в данном случае не оправдание, но разбитого не соберешь. Анна может поступать, как знает, до сих пор она именно так и делала. Если она не примет вашу помощь, вы не отвечаете за ее судьбу.

- Замолчите! Вы пытаетесь спрятаться за женскую юбку! - леди Морхэм вскидывает голову. - Вы не годитесь ни в жертвы насилия, ни в невинные соблазненные монахи, чтобы всю вину перекладывать на эту женщину...

- Матушка, вы плохо меня слышали. Я сказал - вы не отвечаете за ее судьбу.

- Зато вы - отвечаете.

- Совершенно верно. И если ни один придуманный вами способ не подходит, придумывать придется мне. Но чего я не обещал, я делать не стану.

- Мы не можем вернуть ей долг. Значит, уговорите ее послушаться меня.

- Я постараюсь, матушка.

И да поможет мне Бог, потому что больше мне никто помочь не в силах. Всех остальных Анна переупрямит.


У семейства Гордон имеется все же ряд неотъемлемых достоинств. Никакого любопытства, ни лишнего, ни нелишнего, в спутнике не обнаруживалось, впрочем, это уже казалось привычным. Никаких вопросов. Куда сказано - туда и едем, все равно ведь до границы рано или поздно доберемся, так какая разница, каким именно путем? В гости - так в гости. К сестре - так к сестре, а что там в гостях ожидается жених из Стюартов, ну так и пусть себе... Да и чем там спутника - и на ближайшее время командира, - в материнском замке так огорошили, что визит продлился лишь пока метель не давала выехать, тоже интересоваться не стал. Хорошо. Удобно. Потому что это пока все объяснишь - почему тебя одной рукой за воротник держат, чтоб не женился на ком не надо, а другой при этом бьют за безответственность...

И главное, правильно же бьют... но все равно неприятно. Или тем более. А еще это бессмысленно, потому что не помогает. И сам себе сто раз говоришь, а потом просыпаешься посреди очередной дыры и думаешь "ведь знал же, что ничем хорошим не кончится".

Только на сей раз оно не просто ничем хорошим не кончилось - оно вообще еще не кончилось. Ничем. И, кажется, никогда не кончится. Когда ухо простудишь - так и думаешь, что никогда не пройдет, всегда, до скончания века будет ныть и спать мешать, пей не пей, грей не грей, ни-ког-да не кончится.

Потом проходит, конечно.

А женщин в нашей семье Господь ни статью, ни силой не обидел - так что повезло еще, что матушка не считает достойным собственноручно выражать негодование. В отличие от сестрицы любимой, ненаглядной, единственной. Которую придется просто пережить, как землетрясение. Да, грохочет все вокруг, да, стены на голову валятся, а крыша уже свалилась, но перестанет же когда-нибудь. Наверное.

Хорошо, что Джордж - это Джордж. И вмешиваться не станет, и свары ни с кем не затеет, и с ним самим ее затеять не получится. Он ведь старше меня, Джордж, хотя по нему и не скажешь. И никогда ни с кем не ссорится. Убивать - убивает, но не ссорится.

А пока меня бьют, он прекрасным образом проводит время в компании Джона Стюарта, впрочем, а что с тем Джоном время и не проводить? Если и есть среди этой семейки приятные люди, так он да покойный Роберт. Роберт - потому что при первой возможности уехал в Арморику и ничем не вредил, только помогал, а Джон - потому что ни во что не вмешивается и ни на чью сторону не становится. Еще один тихий. Видел бы он, как тут его нареченная мне характер показывает - наверное, жениться передумал бы.

А может и нет. Может, ему именно такая жена и нужна. Чтобы кровь не застаивалась. Может, у него от звона в ушах день светлее становится и мир красками играет. Потому что, по-моему, за три стенки слышно, не заметить - затруднительно.

Мария с этим браком не промахнулась, хотя никакого примирения с Мереем у нас не получилось, но из Джона выйдет неплохой муж для сестры. Бывает и от Ее Величества польза. Джанет еще рано сидеть во вдовах, если с первым мужем так не повезло.

- Бессовестный! Бесстыжий! Низкий недостойный доброго слова и милосердия изверг рода человеческого!

- Браво! - И правда же весьма неплохо сказано. Главное, прилично. Где угодно можно повторить...

- Он еще издевается! Вы не брат! Вы злостная пиявка и погибель моя и нашей матушки! - Сестрице негодование к лицу, хотя она и так красотка. Остается только любоваться и слушать, потому что она кругом права, и тут не поспоришь.

- Какая-какая пиявка?..

- Злокозненная! Вы мне зачем эту... эту поэтессу сюда спровадили?!

- Сестрица моя возлюбленная, ну куда мне было ее девать? Я же не королева альбийская, у меня нет Башни, нет тамошнего зверинца - и нет в нем специальной ямы с поэтессами, - а вот сейчас мы увидим маневр, на флоте называемый "поворот вдруг".

- Как не стыдно! Бессовестное чудовище! Пошлый аурелианский развратник! Как добиваться денег от адмирала Трондсена, так вам и поэзия эта нравилась, а теперь вот так? - Женщины, конечно, загадка. Но иногда ответ вполне предсказуем. Как и траектория полета какой-то непонятной, но чертовски твердой деревянной коробочки из женского арсенала. - А ну, отдайте немедленно!

- Вот еще. Что попало - то пропало. Уйметесь - отдам, гостеприимная моя сестра...

- Она пишет как кухарка! И клянется, что вы ее хвалили! Что вы говорили, что в этих сонетах отражается вся ее душа!

- Разве я лгал?

Очередная коробка - сколько ж этих помад и прочей увесистой ерунды у сестрицы перед зеркалом стоит, даже страшно делается, - застывает, не улетев. Джанет замирает, хлопает глазами, потом принимается хохотать.

- Вы сказочная свинья... но не лжец, брат мой. - Сестра вздыхает. - Но лучше бы вы проявили меньше остроумия и больше откровенности. Тогда госпожа поэтесса разбила бы о вашу голову какой-нибудь горшок - и мы все были бы сейчас намного счастливее.

- Если б я знал...

Конечно, так было бы спокойнее - для всех. Голова моя переживет, а с этим поэтическим даром лучше дать в сердцах обет не сочинять больше ни единой строчки - и держать его всю жизнь. Тут тебе и умерщвление плоти, и соблюдение достоинства сразу, Господь зачтет в свой срок... но кто бы знал наперед?

- Вы всегда так говорите... а последствия достаются нам с матушкой. Ну что нам теперь делать, что?

- Ее содержание вас не обременит... - но дело же не в этом, и у Анны свой доход есть, и сестра, овдовев, без средств к существованию не осталась. - А присутствие... я не знаю. Я буду торчать на границе весь год - может быть, ей тут надоест...

- Вы... да мы тут все перемрем, раньше чем ей тут надоест!

- Ну что, что, что она такого, в конце концов, делает? - Нет, это заговор какой-то почище козней Мерея. Что может натворить одна-единственная датчанка, чтоб от нее бегали по стенам две каледонские леди и не могли найти управу - это Джанет-то не может, это у матушки-то не получается?..

- Она тоскует. По вам. Громко, повсеместно и ежечасно. Время от времени - в стихах.

Тоскует, понимаете ли - непрестанно, невыносимо. Карлотты Лезиньян, то есть, уже де ла Валле, на них нет - прочувствовали бы, как на самом деле тоскуют, и что такое громко...

Есть все-таки в наших почтенных каледонских обычаях что-то такое, что делает их мало пригодными для жизни. Точнее, тут как с цветами: розы завянут, а сорнякам хоть бы что. Если б не тосковала, а войну с соседями развела, или просто говорила бы в неделю по слову - простили бы и признали за свою.

И, между прочим, возможно, сочли бы подходящей кандидаткой в супруги. Деньги есть, имя неплохое, ребенка родила здорового... А в случае чего, и развестись потом можно, не католики же. Так что неизвестно еще, кому повезло с этими ее стихами.


Поэтичная особа, кошмар моей родни и прочая, изволит сидеть в кресле ко мне спиной - хотя о моем приходе ей доложили, хотя я готов поставить голову против ломаной подковы, что еще пару минут назад она тут прыгала, создавая подходящую обстановку. И эту драму я тоже знаю. И год назад она мне казалась смешной, но... трогательной. Умилительной какой-то. Теперь до скрежета зубовного обидно, что нельзя вернуться к тем чувствам, испытать их хотя бы на время. Хотя бы на час, Господи, помоги мне все вернуть назад - ненадолго, только чтобы поговорить по-человечески. Чтобы хоть то прошлогоднее умиление, и жалость, и она же красивая, я помню, приходила - у меня перед глазами все плыло... и того хватило бы.

Нет ничего. Пусто. И только грустно от того, что больше уже и не грустно.

Неправ я был давеча. Если бы не стихи и не все такое прочее, я бы и впрямь мог на ней жениться. Красивая, сильная, родами не умрет, с хозяйством управится - и даже поговорить можно. И в морских делах разбирается же... А что глаза уже не глядят, так у меня же всегда так. Рассеется туман - и ничего. Так какая разница?

Ладно, хватит стоять у порога. Раньше начнем моралите - раньше закончим.

- Вы хотели меня видеть.

- А вы меня? - звучит из кресла, а видна одна прическа, высокая, со шпильками. Косы едва не до колен, красиво... раньше казалось. А теперь все не так.

- Я желал поблагодарить вас и уведомить вас, что о ребенке должным образом позаботятся. Моя досточтимая матушка желает, чтобы мальчик унаследовал ее земли. Я также хотел поинтересоваться вашими собственными намерениями.

- Мои намерения всецело зависят от вас. - Все-таки аурелианский в этих стенах звучит диковато, особенно - такой, с северным произношением, с допотопными выражениями... это не с Ее Величеством разговаривать.

- Мое положение остается... - да какого черта. - Анна, все, что я говорил вам в самом начале, по-прежнему правда. Я не могу и не хочу брать вас в жены. Я готов помочь вам любым иным способом - матушка с удовольствием подыщет вам подходящего мужа, а, если вы этого не хотите, я мог бы представить вас Ее Величеству.

Совершенно, невероятно чужая женщина взвивается над креслом крылатой ахейской мифологией, всей вместе взятой. Это еще можно вынести. К крику я за последние дни уже привык окончательно, а у Анны никогда терпения не хватало на долгий шум. Но где раньше были мои глаза, ну где, спрашивается?..

- Я родила вам сына, а вы хотите избавиться от меня как от загулявшей служанки?!

- Еще никогда не представлял загулявшую служанку королеве моей страны... нужно будет попробовать. - Хотя этой королеве я бы представил и свинью в юбках, но у Анны, кажется, соображения много меньше...

Второй акт моралите. Актеры меняют костюмы, пока прислужники меняют декорации. То есть, недавняя эриния-или-кто-ее-там пытается сменить род занятий на кроткого скорбного ангела. Это тоже можно пережить.

- Ах, Джеймс... вы, безусловно, так добры к моей участи, но я не могу... я не могу выйти замуж, я не могу быть при дворе. Мое сердце навеки принадлежит вам и только вам. - И руки сложены перед грудью, и очи горе, все как полагается. А у меня в голове только одно - ну кто такие платья выбирает, это же горе одно, и черное ей не к лицу совершенно. Отчего-то Шарлотта Рутвен вспоминается, впервые в жизни - в хорошем смысле. То есть, уже не Рутвен, а герцогиня Беневентская. Папиному сыну, значит, Шарлотта - а мне вот это досталось. Тьфу, какая только чушь в голову не лезет от тоски...

Что там принц Датский в альбийской пьесе сказал в подобной ситуации? "И в монастырь ступай"? Хорошо ему было, принцу Датскому, тогда еще не было ни Вильгельма, ни вильгельмиан. Монастыри были...

- Анна, я сочувствую вашему горю - но я не могу взять вас в жены, а вы не можете быть моей любовницей. Эти обстоятельства не изменятся.

Не поверит. Как с самого начала не верила. Откуда, хотел бы я знать, у женщины из очень практичного датского семейства, дочери чрезвычайно толкового и не стесняющегося в средствах человека... а отец ведь примет ее назад и слова дурного не скажет: попыталась дочка загарпунить кита, не получилось, бывает, хорошо, хоть сама цела - эти завиральные идеи, что сильной страсти достаточно, чтобы получить желаемое?

Анна отворачивается, заламывает руки. Делает вид, что едва сдерживает слезы. Не сдерживает, а старательно выжимает. Знает, что вот это мне перенести несколько сложнее. Ну не выношу я, когда женщины плачут. Не могу.

- Я покинута всеми, меня все бросили, я не могу вернуться домой - я никогда не смогу выйти замуж, отец не простит мне растраты... Я не могу поступить ко двору Ее Величества... Я знаю, что я плохо говорю и по-аурелиански, и на латыни. - Последнее - явное преувеличение, на латыни вы, сударыня, знаете пять пословиц, и те путаете. - Меня не любит ваша мать, меня не любит ваша сестра, ее жених смотрит на меня как на падшую женщину, все, все смотрят на меня именно так - я пожертвовала для вас всем! Именем, репутацией, положением, средствами...

- Вы противоречите сама себе. Если бы вас все бросили - вы жаловались бы не на недостаточно доброе отношение, а на одиночество. Вы можете выйти замуж, желающие найдутся. Вы можете - и вы это знаете - вернуться домой. Вы говорите по-аурелиански лучше, чем девять десятых здешних девиц. И вы были осведомлены о последствиях. Вы решили рискнуть. Я не отправил вас домой, я согласился с вами... и теперь отвечаю за ваше благополучие. Но не за ваше счастье.

- Я родила вам сына!

Господи, покарай меня, пожалуйста, немотой прямо сейчас и до самого отъезда - я же не выдержу, я же скажу что-нибудь наподобие "а я не просил", и это будет уже законченным свинством, но ничего другого мне на ум не приходит. Разве что позвать своих людей и приказать проводить госпожу Трондсен до отцовских владений с почетом и под строжайшим присмотром. Со всеми ее тремя кораблями. Но без ребенка. Ребенка я ей не доверю и на минуту. Это мой сын, просил я или не просил, а матушка за ним поначалу присмотрит.

Какое-то удивительное умение будить во мне эту самую свинью. Но, наверное, если ее так просто разбудить, не слишком глубоко она и спит.

- Я пожертвовала для вас всем - и я готова отдать вам саму свою жизнь и все, что в моих силах! Чего вы хотите?

Чашу цикуты. И почему мне кажется, что Сократ пил ее с глубоким удовольствием, предвкушая избавление от Ксантиппы?..

- Чтобы вы перестали думать обо мне и начали думать о себе и своем будущем. В котором может произойти очень много хорошего, но наверняка не произойдет одного. Вы не станете моей женой.

- Хорошо, хорошо, я согласна, но позвольте мне быть рядом с вами, прошу вас, умоляю...

О Господи. Передо мной раньше женщины на колени не падали. Наоборот - случалось, а вот так - нет. К счастью. Нельзя же так...

- Вы не можете быть рядом со мной. Во-первых, да именно во-первых, потому что я этого не хочу. Это унизительно для вас и унизительно для меня. А во-вторых, даже моя жена так же мало может следовать за мной, как ваша мать за вашим отцом - в море.

Не видеть этой склоненной головы, заломленных рук, расстеленных по полу юбок - не видеть и не задумываться о невероятном абсурде происходящего... потому что если осознаешь, если прочувствуешь сейчас, то, наверное, ее убьешь и себя заодно, чтобы не было стыдно. Пытаться говорить как ни в чем не бывало - я не вижу, я не хочу этого видеть, я не вижу, и не запомню, и ей не придется помнить.

Ничего нет, ничего не было. Просто разговариваем - в сотый раз об одном и том же, привычным образом. В Дун Эйдине нынче дует юго-западный, представляете? На короля Людовика VII упало золотое распятие, вы слышали?

- Джеймс! Я вас умоляю, я буду рядом с вами, я ничего не буду просить, ничего не буду требовать, я все вытерплю, только возьмите меня с собой...

- Это совершенно невозможно. - К счастью, к счастью, это и правда совершенно невозможно и вот это она тоже поймет, как только очнется. Хотя надеяться на то, что Анна осознает и все остальное - нечего. Смотреть - в окно... сколько я уже в эти окна насмотрелся, век бы не видеть, все перебить хочется. - Еще раз благодарю вас и позвольте попрощаться.

- Джеймс...

Выйти вон. Хлобыстнуть дверью - поставить точку в разговоре. Налететь на двоих слуг, три угла, пару перил и одного Гордона. Посмотреть на свое отражение в его глазах. Испугаться.

Сказать:

- Извините, Джордж, но мы уезжаем прямо сейчас.

И услышать в ответ:

- Жду вас внизу.

И так оно и пошло - карусель пограничной войны, вежливая улыбка ученой мыши в двух шагах за левым плечом. Желающих поинтересоваться, что шериф Инвернесса забыл на южном Рубеже - не было. Поначалу, в который раз услышав "Хейлз и Гордон", люди еще спрашивали "Какой Гордон?". Потом перестали.


4.


Оказалось, что у многочисленных де Монкада тоже есть своя нечеловеческая родня. Кто-то из предков, видимо, в припадке авантюризма, согрешил с осьминогом. Выяснилось это на практике. Когда господин герцог Беневентский сказал, куда именно намерен плыть из Нарбона, лицо его родича сделалось сначала белым, потом желтым, потом красным, потом синим, а потом снова красным. С белыми пятнами. Такого без подходящих предков не добьешься, и не надейся.

Де Корелла, вероятно, знал. Герарди тоже. Мартену никто ничего не говорил, но ему и не нужно было. Во-первых, какая ему разница. Во-вторых, достаточно очевидный ход... если мало-мальски представлять себе ход мыслей герцога.

Его совершенно не трудно себе представить - довольно начать думать шиворот-навыворот, стоя на канате на голове и при том жонглируя охапкой факелов. Любой опытный канатоходец так сумеет - и если ему дать вместо тряпичных и деревянных мячей и колец, вместо факелов и кукол отряды, корабли, обозы, лошадей - получится что-то в духе Его Светлости. Все очень удивятся... что там удивятся, раззявят рты и будут истошно завидовать ловкости и выдумке. И объяснить им ничего не получится, разве что каждую связку отдельно проговаривать - это Мартен по себе знал.

А для канатоходца это то, что делаешь изо дня в день, и привык уже - хотя приятно, когда публика смеется, удивляется или пугается.

Или хотя бы меняет все цвета радуги за несколько вздохов.

- Тебя там убьют, - наконец выдыхает Уго. - И меня там убьют. Да они же за твою голову вот только что чертову сумму предлагали и заплатили, ты не забыл? Ты им сэкономить хочешь?

- Меня? Мой верный союзник Его Величество Тидрек, сберегший для меня Тулон от армии Арелата? - смеется фокусник. - Не убьет, ну что ты. Хотя попробует проверить на прочность, но это не важно.

- Ну не сам, конечно, убьет... и наверное, не прямо, но попробует же наверняка. Я бы на твоем месте не ездил. И на своем бы не ездил.

- Ты туда и не поедешь. Ты поедешь в Тулон.

- В Тулон? - Из де Монкады когда-нибудь выйдет толк, и даже много толка, да он и сейчас не так уж плох, просто пока что в нем толедская спесь дерется с ромской удалью, и только иногда в промежутках между боями просыпается соображение. В Тулон, в Тулон. Что тут такого сложного?..

- Если ты не забыл, Его Величество на этот раз Людовик пожаловал город мне. Так что ты вступишь во владение, от моего имени.

- Я попытаюсь въехать туда надлежащим образом... - вздыхает Уго, и вид у него разноцветно-обреченный. Еще бы: Галлия прибрала Тулон со всеми окрестностями по уговору с Арелатом, а тут является представитель законного владельца. Хорошо, если его просто примут со всем почетом и начнут поить и развлекать без продыху...

- Конечно же. А потом передашь его соответствующему галльскому чину, как представителю арендатора.

Уго давится воздухом. Только сейчас сообразил, что будут делать с тем Тулоном. Продавать Тидреку его собственный - по праву силы - город. Да не просто продавать, а передавать во временное управление от имени владельца с получением всех надлежащих прибылей. В обмен на... я бы поставил на войско, верно, Шерл? На несколько отрядов, которые будет содержать Тидрек - в зачет выгод от пользования Тулоном, а сверху пойдет право набирать отряды на территории Галлии. Это было бы просто, выгодно и очень нагло. Вполне в духе Его Светлости. Тидреку понравится - он нахалов любит, особенно, если они его на троне не подсиживают.

- Так что ты, вероятно, вернешься домой раньше меня. Я хочу получить первую порцию арендной платы сам, - улыбается герцог. - И не лови там без меня чернокнижников. - Это сказано вполголоса, слышат только стоящие рядом, а они и так знают бесславную историю доноса. Причем не от герцога - тот и словом не обмолвился ни при своих, ни при чужих, пока сам де Монкада раз пять не поплакался на то, как его обидели в Трибунале, и раз десять - на то, как его обидел Корво.

Смешной все-таки у Его Светлости кузен. Чернявый - чернильная кровь, - вертлявый, то нос задирает к небу, то ко всем подряд пристает с одними и теми же жалобами: все никак не может переварить, что ему два раза поперек пошли. Как это - ему, родичу Его Святейшества, знатному толедскому дону, и перечили, да еще и дураком назвали... неоднократно, причем.

А всерьез слушал все эти вздохи и "а казалось - оно самое" один Мартен. Ему вот когда-то ничего не казалось, а должно было, а нужно было увидеть. Все остались бы живы... Поэтому морского зверя спрута де Монкаду он прекрасно понимал, более того, как мог - так и сочувствовал. Выходило, правда, не очень.

Потому что герцог тоже был прав. Когда речь идет о родне, такими обвинениями не разбрасываются. Впрочем, там обошлось - и слава Богу. Должно же где-то обходиться. А Тидреку Галльскому лучше быть поосторожней с зубами и пробами. Если он не хочет проснуться на небесах.


Молодой человек очень хорошо танцует. Не только на празднованиях в королевском дворце. Он вообще хорошо танцует. Молодой человек прибыл в Равенну с подарками и выражением признательности союзнику - своевременно отправив в Тулон своего доверенного родственника из тех, что ему действительно близки и дороги. Молодой человек дождался приглашения к королю, преподнес весьма щедрые дары и ни словом не обмолвился о том, что его что-то интересует. Он благодарил союзника, спасшего в трудную минуту его имущество от врага. Благодарил витиевато и поэтично, прочитав отличную речь на прекрасной латыни... Молодой человек две недели кротко развлекался, охотился, посещал самые благородные дома Равенны, гробницы и древние храмы, ни разу не напоминая королю Тидреку о том, что неплохо бы и определиться с судьбой Тулона.

Три отравителя, четыре отборных браво и одна вертлявая много обещавшая красотка ушли несолоно хлебавши. Кто их там знает, куда ушли - назад не вернулись, и то невелика потеря, кому нужны такие растяпы? Гость был весьма доволен оказанным приемом. Накорми его Тидрек кушаньем без пряностей, молодой герцог мог бы и обидеться...

Молодой человек принимал гостей, давал пиры и устраивал фейерверки. Четыре "ромских свечи" - даже название родилось тут же - распустились шагах в трех-четырех, если по воздуху считать, от окон королевской спальни. Стекла дребезжали противным мелким звоном, но уцелели. Конечно, это был не намек, это была попытка порадовать. Наемных убийц за свои почти семь десятков лет Тидрек перевидал достаточно, а вот ракеты - это нечто новое. И красивое. Синие и золотые, королевские цвета, между прочим.

В паре личных бесед - ну конечно, при большом скоплении придворных, во время прогулки вдоль фонтанов и по мозаичным площадям внутреннего двора, - молодой человек тоже проявил себя хорошо. Повествовал о марсельской кампании, об орлеанских красотах, о церемониях, на которые был приглашен королем Людовиком. Придворные восхваляли память герцога Беневентского - и вправду незаурядную, гость легко переходил с общего к частностям, от расположения столов до узоров на чьих-то пуговицах, и не сбивался, и не путался.

Молодой человек давал пиры и совершенно не собирался покидать Равенну - словно прибыл, дабы навеки поселиться... ну надоела ему Рома, с рождения в ней живет.

Она, в конце концов, и императорам в свое время надоела, не правда ли? И столицу перенесли именно сюда. Так отчего же не последовать на время их примеру. Пожить, посмотреть, как это - по-другому. Тем более, что город и правда прекрасен, настолько прекрасен, что легко понять тех варваров из легенд, которые переходили на сторону империи и гибли, воюя против своих, потому что им довелось увидеть Равенну.

А фейерверки пользовались такой популярностью у подданных, что запретить их запускать в пределах городских стен было просто невозможно - еще случится бунт. Окна звенели на рассвете и на закате, в полдень и в полночь.

Его Величество Тидрек довольно быстро понял, что выспится и избавится от головной боли, только когда молодой герцог решит все свои насущные вопросы - и заметьте, не герцог попросил у короля аудиенции, а король сам пригласил его для доверительной беседы.

Спать-то хочется, с тихим восхищением добавил - про себя, конечно, упаси Боже вслух, - король.

Конечно, куда более точным жестом было бы сманить у многообещающего молодого человека его мастеров летающего огня, но чтобы купить кого-то, нужно, чтобы этот кто-то в чем-нибудь нуждался. А что можно предложить тому же господину Делабарта?

Марсельский экс-полковник ничего не хотел, а король Тидрек не хотел портить такое прекрасное взаимопонимание ни арестом Уго де Монкады, чей характер известен от Неаполя до Карфагена и южнее, ни осадой Тулона. Зачем? Лет двадцать назад король бы не без удовольствия затеял маленькую и заранее обреченную на выигрыш войну - но сейчас, зимой, выбираться из теплого протопленного дворца в прибрежную сырость, тратить деньги, ссориться с Папой - ой, ну зачем вся эта суета?

Так что лучше обсудить сложившееся положение - может быть, взаимная выгода только увеличится. Щедрый молодой человек очень хорошо умеет считать деньги, это большое достоинство. Не только тратить, как многие другие южане.

Удивительно, но любитель пиротехники и пиров совершенно не походил на отца. Тидреку об этом докладывали, но описания расходились с суждениями, по ним скорее выходило наоборот - очень похож. Так же энергичен, обаятелен, искренне расположен к людям - и вовсю это использует; склонен к излишнему риску - и это использует тоже, любит жизнь, всякую, во всем - и сделал это главным своим оружием... все так. Только отец хочет всего, здесь и сразу. А сын - какую-то одну вещь где-то за горизонтом.

Кто его разберет, какую - не спрашивать же прямо. Вдруг ответит, и никакой загадки не останется...

Гораздо приятнее пригласить на беседу без свидетелей - вот, скажем, в зимний сад, в котором куда ни глянь, сплошь ручьи и фонтаны, все это журчит, шелестит, птицы поют... на стеклах вода собирается и порой каплет вниз, и гость делает вид, что не замечает очередной капли, нырнувшей за воротник - ну и король не замечает, великое ли дело, вода, не отравленная. Не отравленная, для разнообразия: Его Величество слизывает с тыльной стороны ладони очередную дерзкую каплю.

Торговаться, как оказалось, папский отпрыск тоже умел неплохо. Тидрека уже много лет так не радовали, а король знал, что про него говорят, что мусульманская и иудейская общины обожают короля за привычку торговаться долго, самозабвенно и до последней четвертушки монеты. Сплетники врали. Главы общин короля ненавидели. Именно за это. Еще говорили, что король перехитрит Сатану. Выдумывали. Сатана Тидреку еще ни разу не являлся.

И не так уж велик был предмет торга - всего-то права на управление Тулоном, десять лет, а город не назовешь особо прибыльным, хотя порт неплохой и на бойком месте, но и соперников у него хватает. Хотя теперь, после завоевания Марселя, ценность города начнет расти. Но потихоньку. Так что бенефициарию не во что вцепляться - но ведь и хотят от него немногого, прибыль много больше убытка, и дальше будет только расти. Но неужели Тидрек испортит себе удовольствие, придя к соглашению за какие-нибудь жалкие три часа?

- Ваше Величество, я ценю оказанную мне милость... в моем ли возрасте надеяться спорить со столь убийственным сочетанием логики, страсти и красноречия, заточенным на оселке опыта? Но я все же позволю себе заметить, что войска вам придется снаряжать и содержать так или иначе. Я имею в виду ту невозможную и практически непредставимую ситуацию, в которой вы вдруг решите захватить не принадлежащий вам город силой... Вам придется снаряжать войска, и не только для обороны Тулона - у Галлии не одна граница, а ваше западное побережье в настоящий момент не располагает подобающим флотом и восстановление этого флота - дело не одного года. Более того, Генуя будет очень нуждаться в монаршей поддержке - в противном случае, вполне возможно, что через поколение государство, располагающееся на ваших землях, будет называться уже не Галлией, а Венето.

Тоже мне, удивил, усмехается про себя король. Это не новость, хотя изложено гладко и веско. Молодого человека хорошо выучили говорить и убеждать, но его отец в каждое слово вкладывает душевную страсть, а этот просто перебирает полированные камушки. Впрочем, он на свой лад азартен - но без шума.

- Ах, герцог, да не прозвучит это оскорбительно, но вы еще действительно очень молоды, разумеется, в сравнении с тем немощным старцем, беспомощность которого вы пытаетесь использовать с таким редкостным коварством. Подумайте сами - в наших ли землях загадывать на столь далекий срок, когда здесь каждый год происходит что-нибудь непредвиденное. А если подобные бури участятся? Может быть, ценность портов упадет чрезвычайно, а гораздо важнее станут дороги. Так что, может быть, тот ваш замечательно стоящий город или песком занесет, или болотами окружит лет через пять, а вы представляете себе, сколько добра переводит один-единственный здешний солдат? Это вам не аурелианская армия, где вояки сухой коркой да молитвой живы, это же, простите старика, сущие дармоеды. Ему подавай и оружие, и доспех, и довольствие, и жалованье - и еще к этому всему бабу...

- Увы, - улыбается молодой человек, - и все это стоит денег, и будет стоить денег в любом случае. А если город занесет песком, вы всегда сможете мне его вернуть... по истечении срока аренды, естественно. И я даже не стану настаивать, чтобы вы возвратили его мне в прежнем состоянии - кажется, в обычных контрактах такие обстоятельства называют "волей Божьей" и выделяют из общего списка вольных и невольных повреждений, нанесенных чужому имуществу, я не ошибаюсь?

- Еще бы вы ошибались, герцог - если вы сами вдруг чего-то не знали о сделках в разных торговых домах, то ваши новые аурелианские родственники и знакомцы наверняка восполнили пробелы в ваших знаниях. И, пользуясь молодой быстротой ума и такой похвальной осведомленностью вы тратите цветы своего красноречия на попытки разорить бедного старика. Пять тысяч - и ни одним хромым ветераном больше. Это и так мне станет впритык со всем, что можно получить с вашего города, пока его песком не занесло.

Гость сидит на несколько ступенек ниже, но держится очень прямо, так что смотреть на него сверху вниз не приходится. Красивый мальчик, должно быть, в мать пошел. Играет выражением лица, жестами, позой. Не беседа - одно удовольствие.

- Ну что вы... зачем же мне увечные ветераны? Это было бы сущим неуважением к Вашему Величеству и пустой тратой ваших денег. Тулон же способен окупить и вдвое больше. А защита довольно протяженного рубежа встанет и втрое, и вчетверо от того, хотя здесь я могу ошибиться по неопытности... - Как же, по неопытности. О том, как он играл с арелатцами по всей границе, мне уже доложили неоднократно. Не столько храбро и с блеском, сколько очень рачительно. Как ему Валуа-Ангулем и приказал: людей попусту не тратить. И не тратил, и никаких мальчишеских фанаберий...

- И вы включите в договор пункт о том, что ваши наследники будут соблюдать наш договор на заключенный им срок. Молодые люди бывают так беспечны, так беспечны - особенно, если у них в доме некоторый непорядок, а им самим недосуг этим заняться, а убыток придется терпеть Галлии...

- Естественно, Ваше Величество, у меня и в мыслях не было предлагать вам иное. Я также полагаю, что этот пункт должен быть взаимным.

Заинтересовался. Не торопится, но заинтересовался. Это хорошо. С этим ромским торгашом гораздо приятнее иметь дело, чем с ученым сухарем, а тот - со всей его деятельной нелюбовью к семейству Папы - может оказаться слишком вреден. Перспективы, которые я вижу за молодым герцогом, мне весьма по вкусу...

- Само собой. Значит, шесть тысяч?

- Шесть с половиной, Ваше Величество... раз уж вы хотите сойтись на середине.

- Шесть с половиной и рецепты фейерверков.

- Рецепты фейерверков мне не принадлежат. Господин Делабарта родом из Марселя, это близко... я не думаю, что с ним будет трудно найти общий язык.

Не возражает - и этого вполне достаточно. Если марселец упрется, что ж - подглядим, похитим кого-то из подмастерьев. А за десять лет на этих ракетах и свечах я возьму столько...

- Так и быть, герцог, так и быть. Тут сговорились. Что же до права найма - думаю, что десятой доли жалованья за год будет вполне достаточно. Только на вспомоществование вдовам и детям, сами понимаете.

- Что ж, если вы не сговоритесь с Делабарта о фейерверках и все мои люди уедут со мной, можем сойтись и на двенадцатой доле.

Вот кого бы я с удовольствием приобрел, это мать этого мальчика. Вернее, такую же женщину. Если даже получаться будет в одном случае из трех, все равно оно себя окупит.

Ладно, на двенадцатой доле рано или поздно сойдемся - можно и оставить удовольствие на следующий день, заодно и первый договор подпишем. А то, что я ему хочу сказать, я продавать не буду. Так подарю. Потому что брать деньги за свою выгоду - дело правильное, но иногда бескорыстие куда выгоднее.

Король смотрит на лимонные деревья, оплетенные лианами, на пеструю птичку на краю гнезда - ну вот, опять забыл, как они называются. Птичка надувает горло и выводит длинную трель, кажется, передразнивает фонтан.

- Все-таки предки, переселившиеся в Равенну, были дальновидны. Отсюда хорошо видно, что творится в Европе. От Ромы до Орлеана...

- Я с вами согласен, Ваше Величество, - вежливо улыбается мальчик. - Все дороги ведут в Рому, но некоторые из них приводят из Ромы в Равенну. Я завидую вам - и мне жаль, что мне недоступен открывающийся отсюда вид. Но выбирая что-то одно, всегда теряешь.

- Да, я хотел как раз поговорить о потерях. Недавно ваш почтенный отец, да продлит Святой Петр годы службы своего наместника, понес печальнейшую утрату - и ему даже не на кого было обратить свой праведный гнев. Как это жестоко и несправедливо, в наши годы подобные испытания попросту опасны...

- Я передам Его Святейшеству, что вы разделяете его горе. Я уверен, что он будет благодарен за известие. - В голосе подобающие признательность и скорбь и стороннему никак не догадаться, что между братьями не было любви - и что слухи с удивительным упорством называют младшего убийцей старшего.

- Признаюсь, Его Святейшество удивил меня - ведь даже вся кротость святых не может заставить отца принять в качестве сына убийцу другого сына, но Папа превзошел в кротости и всепрощении даже святых и апостолов.

Это даже не намек. У Его Святейшества один зять. Милейший юноша, кстати. И если его спросят, зачем он сделал, что сделал - он ответит. Не из страха, из гордости. Если я хоть что-нибудь понимаю в моем госте, его шурин свой ответ переживет. Потому что причины у него были, веские и весьма. Второго убийства в папском семействе не произойдет. А вот человек, который некогда дал Альфонсо Бисельи столь решительный совет, должен будет опасаться и за свою жизнь, и за обстоятельства своей смерти... но он к тому времени окажется уже далеко.

- Не называйте меня непочтительным сыном матери нашей Церкви, но есть ли основания думать о Его Святейшестве столь лестным образом? - склоняет голову к плечу молодой человек. - Возможно, кто-то пожелал, чтобы один возвысился на клевете в адрес другого?

- Увы, герцог. - Тут можно и не крутить. - Сведения эти совершенно верны и получены от одного из свидетелей дела.-Можно было бы сказать "участников", но советчик при убийстве не присутствовал, да и тогда гость мог бы потребовать имя этого участника. Нет уж, пусть волки и овцы остаются во всей возможной целости. - Ни о причинах, ни о побуждениях свидетель, разумеется, не осведомлен, но действовали люди вашего зятя, хотя тогда он еще не был таковым.

Такое впечатление, что мы обсуждаем погоду.

Птичка затыкается и с интересом перебирает лапками по ветке, хочет заглянуть в лицо незнакомцу - а смотреть-то и не на что. Торговля ромея, наверное, интересовала куда больше.

- В этом случае очень странно, что свидетель сказал в Равенне то, что очень многие хотели знать в Роме. Тот, кто смог бы утешить страждущего отца, вряд ли нашел бы Его Святейшество неблагодарным.

- Свидетель поначалу опасался за свою судьбу - а потом был смущен этим актом христианского милосердия и не решился вставать между отцом и его детьми.

- Опасался за свою судьбу?

Действительно, странно было бы предполагать, что Его Святейшество не сможет защитить важного очевидца в таком деле.

- Видите ли, свидетель, увы, не был расположен к вашему брату и еще меньше - к компании, которую тот водил. Он боялся, что его сочтут причастным к делу и что истина будет установлена несколько поздно для него.

- Благодарю вас за этот бесценный подарок, Ваше Величество. Я непременно постараюсь найти все доказательства чудесного долготерпения, проявленного Его Святейшеством.

И отыщет их очень быстро. До сих пор их не нашли только потому, что никому не приходило в голову посмотреть в ту сторону.

Отыщет, установит истину - и поймет, что мои слова избавили его от змеи в доме.

Подающий надежды молодой человек откланивается, а старый король Тидрек остается в зимнем саду, смотрит на буйную пышную зелень, улыбается, когда прямо перед ним со стекла срывается капля - еще бы немного, и прямо на лысину, вот смеху-то...

Многообещающая поросль, ничего не скажешь - что ж, король в очередной раз насадил на одну рогатину несколько медведей: ослабил города, нашел, куда пристроить лишние вооруженные руки, приобрел неплохой порт... и занял самую лучшую ложу на будущем представлении. В ближайшие десять лет на юге Европы будут давать очень красочное представление.

А потом - поглядим.


- С торговлей, - говорит Чезаре, улыбаясь как майская роза, - все прошло, как я и думал. Но Его Величество - настоящий лошадиный барышник, он не пожелал отпустить меня без подарка.

- Давайте сюда, я его отдам осмотреть на предмет ядовитых шипов. Надеюсь, вы не вскрывали футляр. - Головная боль не способствует ни почтительности, ни утонченности шуток, а если в ближайшие дни у Мартена не закончатся какие-нибудь важные компоненты, придется украсть первый попавшийся бочонок. В интересах общей безопасности. - Знаем мы уже эти подарки...

Подосланных убийц почти десяток, ядов в угощениях и подарках - видов пять, соглядатаи и доносчики, сомнительные дамы с кинжалами за корсажем и все прочие королевские развлечения. Герцог счастлив. Мигелю все это надоело до зубовного скрежета - и ладно бы, вражда была, убить на самом деле хотели бы, так нет, это у них придворные игры. А если прошляпил, то не обессудь. Яды настоящие, и убийцы тоже не шуточные.

Правила пребывания в гостях не позволяют оказывать ответные любезности, а то трухлявый трюфель Тидрек уже взлетел бы в облака трудами Мартена.

- Подарок был словесным, а вот в его природе ты не ошибся. Его Величество сказал, что ему известно, кто убил Хуана. И он поделился этим знанием со мной. Представь себе, у Тидрека есть свидетель, утверждающий, что это сделал милейший шурин Альфонсо.

- С какой бы стати? - Мигель не поручился бы, что такого не может быть. Милые юноши, воплощение достоинств, обычно способны на многое. И убить - в том числе. Тем более, что герцог Бисельи умудрился как-то извести девять чернокнижников и отделаться парой синяков. Непрост красавчик. Но чем ему мог помешать Хуан?! Разве что по просьбе обиженной Санчи - но не дурак же Альфонсо...

- Думаю, что ни с какой. - Чезаре ложится на пол, закидывает руки за голову. - Он не убивал. Он мог бы, даже в спину мог бы, если бы по-другому не получалось, но не так, как это было сделано. Хуана убивали связанного, несколько человек, со страстью. А наш неаполитанский родственничек в гнездо к чернокнижникам полез с открытыми глазами, по доброй воле и без сопровождения - и приказываешь верить, что он ударил связанного ножом? Но вот причины для убийства у него должны быть, ставлю что угодно. Какие-нибудь очень серьезные причины, которые я легко смогу найти... Причины, да и наверняка кто-то из слуг отсутствовал в подходящее время. Или даже он сам... Я в Тидрека верю, он плохих ядов не варит.

Тидрек, вероятно, врет. Но врет он довольно странным образом, не по-королевски. Когда все та же Санча сочиняет какую-нибудь пустую сплетню - это нормально, женские войны из сплетен в основном и состоят. Но король Галлии - не взбалмошная красотка, не поделившая с соперницей место в церкви. Он не может себе позволить говорить неправду попусту.

- По-моему, этот подарок не словесный, а деревянный и внутри у него солдаты. Может, его лучше сжечь? - Правда или нет, а похоже это больше на королевскую пакость, чем на милость. Хорошую такую, сложную, точно рассчитанную пакость - как раз в манере Тидрека. Начнешь разбирать коробочку - найдешь ключик, найдешь ящичек, внутри шкатулка, откроешь шкатулку - а там план, где сокровища спрятали. И только по дороге к сокровищам вспомнишь, что, разбирая коробочку, оцарапался...

- Наверняка. Представь себе, что произойдет. Я начну искать причины, меня заметят, Альфонсо забеспокоится... может быть, даже испугается. А пугается он, как мы уже знаем, весьма разрушительно. Равенне останется только смотреть. Бесплатные гладиаторские бои... - улыбка гаснет. Еще мгновение назад Чезаре разбирал сложную, вкусную интригу и был доволен жизнью, а сейчас, кажется, вспомнил что-то неприятное.

- Мой герцог?.. - Помимо замечательного во многих отношениях Альфонсо у нас в раскладе еще присутствует страстно любящая его монна Лукреция в ожидании потомства... да чтоб этот Тидрек провалился через ад к антиподам со своей любовью к кровавым зрелищам!

- Мигель... я должен знать, с кем Хуан водил дружбу в последние месяцы жизни. Следить за этими людьми не нужно, имен и описаний достаточно. После того, как мы вернемся в Рому я хочу посмотреть на них. На всех.

- Половину я вам покажу в первый же день, вторую половину тоже долго искать не придется. Их же всех расспрашивали. - Посмотреть. Как на пресловутое сгоревшее заведение. Мы когда-нибудь сумеем развязаться со всей этой чертовщиной?

На дружков Хуана можно было посмотреть сразу после убийства - но тогда у Чезаре было слишком много других забот самого разного сорта. Да и кто об этих дружках что-то думал всерьез? Хотя расспросили всех поголовно и подробно, но никто ничего дельного сказать не смог, а чем они обычно баловались под предводительством герцога Гандии, и так все знали.

- Расспрашивать их нет необходимости. Пока. Вот если меня кто-то из них заинтересует, возможно этому человеку или этим людям придется исчезнуть...

- Как прикажете, мой герцог. - Ничего особенно сложного - ну, пропадет пара-тройка ромских шалопаев, не найдется, так в городе тише по ночам будет. Без высокородного покровителя они, конечно, слегка притихли - но только слегка.

- Тогда с этим пока все. Да, если можно, попроси господина Делабарта устроить этой ночью что-нибудь особенное. Или нет, я его сам попрошу.

- Особенное - это один раз ничего не устраивать, - ворчит Мигель. - Вот был бы сюрприз из сюрпризов - одна ночь без канонады.

- Ничего, - смеется Чезаре. - Это мы сделаем завтра. Кстати, Его Величество пожелал приобрести несколько рецептов. Я думаю, что ему не откажут и он останется доволен.

- Да он с нами не расплатится. К Мартену уже подкатывались из местного цеха - а с короля можно впятеро брать... - Тидрек, прямо скажем, не бедствует. Равенна - очень богатый, очень пышный город, словно у короля где-то припрятан рог изобилия. Уютно здесь - почти как в Роме, роскошный дом, все на привычный лад, не то что в Аурелии... и усыпляет это сытое довольное великолепие как маковый отвар. А спать нельзя, свернут голову как петуху, ощиплют и суп сварят.

- Мы не мелочны, Мигель. Если Его Величеству хочется фейерверков, он получит их... за приемлемую цену.

- И будет торговать ими отсюда до земель норвегов. А потом сам додумается, как в ракеты мышьяк добавлять. - И не только мышьяк, наверное. Ядов на свете много.

- Мартен додумается раньше, - зевает герцог.

И станем такими ракетами друг по другу стрелять. Мы, например, по перуджийцам - и они в нас со стены. Час, другой - и вот все по уши в мышьяке, и наглотались, и надышались. Значит, к вечеру и у нас, и у них будут одни покойники. Замечательная какая война - и даже без загадочных древних духов со штормами и прочими капризами. Человеческая война, как я и хотел. Господи, не введи нас во искушение.

- Алхимики же как-то с мышьяком работают, и врачи... - мечтательно говорит Чезаре... и засыпает, мгновенно. И снится ему, наверное, замечательный сладкий сон. Про ракеты с ядом, маски с окуриванием и всякие прочие страсти.

Господи, думает Мигель, глядя на растянувшегося посреди ковра бывшего подопечного, нынешнего командира, Господи, помоги нам всем как-нибудь обойтись без ядовитых ракет и без ядовитых советов, без убийств в семье и без козней Сатаны, без древних духов и новых выдумок; и не прошу "дай ему милости", а только "не препятствуй", остальное он сам возьмет.


5.


Весеннее утро - лучшее время для работы, но сегодня вряд ли удастся хотя бы разобрать старые записи, не говоря уж о новых. С ночи, когда тихий неприметный гость передал синьору Бартоломео письмо, не получается ни уснуть, ни заняться хотя бы одним из нужных дел. Несколько попыток ни к чему не привели. Слова не складываются во фразы, а фразы - в осмысленные абзацы.

Синьор Бартоломео подходит к окну, толкает ставни, выглядывает наружу. Не жарко, тихо, свежо - отличный майский день, ясный и теплый. Солнце еще не зависло прямо над узкой улочкой и не поливает окна слишком яркими лучами, камни еще не накалились и поднимаемая сотнями ног, копыт и колес пыль пока не зависла в воздухе. Но воздух приятно согревает руки, ветерок скользит по лицу и щекочет кожу. Замечательный день. Замечательная погода. Замечательный город. Хорошо бы в Равенне сейчас шел затяжной дождь, и с окрестных болот ползла по улицам жадная лихорадка...

Можно пожелать. Можно даже сделать. Это не так трудно, для этого не требуются ни сверхъестественные силы, ни натурфилософия. Его Величество Тидрек - осторожный человек, умный и внимательный. Но в некоторых вопросах он, как это свойственно пожилым людям, слегка закоснел, и даже не подозревает, как далеко вперед ушел мир. Сделать можно, а делать нельзя. Потому что без короля вся эта разношерстная коалиция городов, земель и союзов, называемая Галлией, свернется как свиток, пожрет друг друга. Сыновья Тидрека не стоят доброго слова, внуки слишком малы. Рушить дело своей жизни только потому, что краеугольный камень строительства в очередной раз проявил те самые качества, за которые отчасти ты его и выбрал? Мелко и смешно. Но очень хочется взять за плечи, втиснуть в стену... и объяснить, почему даже королю Галлии не стоит, совсем не стоит вламываться в дом скромного ученого и крушить его инструментарий.

Однажды обезьяна, - записывает он на обороте счета, вернувшись за стол, - нашла дальномер. Нет, это, пожалуй, слишком сложно - лучше взять простую вещь, пользоваться которой доводилось если не каждому, то многим. Однажды обезьяна нашла... что? Винт? Твердая проволока напаивается на железный стержень, вот и готов винт, вещь простая и известная с древних времен, но что с ним сможет дурацкого сделать пресловутая мартышка? Однажды обезьяна нашла... стило для письма. Вот это подойдет. И немедленно решила, что это - палочка для чесания.

Конечно, стило, будучи инструментом неодушевленным, не возмутилось столь странным обращением. Да и в диком лесу, где обезьяна была одной из самых разумных обитательниц, никто не нашел бы ее выбор неверным. Вполне возможно также, что она при помощи стила избавилась от нескольких блох. И при удаче - не выколола им глаз и не напоролась на него спросонья. И, конечно же, смешно было бы желать, чтобы обезьяна распорядилась попавшей ей в лапы вещью, согласно природе вещи, а не собственной природе. Но все же, я нахожу эту историю более грустной, чем смешной.

Басня не удалась. Ни подобающих образов, ни очевидной любому слушателю морали. Ну добыла там что-то мартышка... Не писать же прямо - однажды одной коронованной ученой мартышке попала в лапы возможность распоряжаться судьбами тех, кто даже не является его подданными. И мартышка распорядилась - как настоящая мартышка. Обезьяна ведь не будет беречь находку, она ею в загривке почешет, в зубах поковыряет, оцарапается - и переломает, и забудет тут же. Обратится к более понятным вещам.

Бартоломео да Сиена запрокидывает голову, смеется. Ну вот и догнала тебя проблема Платона, дружок. Проблема власти. И тех, кто ею распоряжается, в меру своего разумения. А ты-то думал, что так хорошо от нее сбежал, когда ушел из дома и напрочь отказался принимать чье-либо покровительство. Хорошо, что сам ты не годишься для власти настолько, что даже понимаешь это, правда, стило? А то бы нам с тобой никакой Трибунал не помог, не успел бы.

Что ж. С нашей коронованной мартышкой я непременно разберусь. Объясню ему, в свой срок, все то, что хочется объяснить. Но сейчас нужно позаботиться о своих собственных инструментах, дабы они были в сохранности, и - по возможности - в целости.

"Мой многоуважаемый друг!

Если бы вы сочли возможным в ближайшее время посетить мой скромный приют, я был бы чрезвычайно признателен."

Подпись не нужна, слуга, передающий записку, прекрасно знаком адресату - а о срочности тот догадается сам; впрочем, торопиться пока еще некуда.

А день хороший - и к вечеру опять поднимется ветер. То, что не получилось написать этим утром, можно будет довести до ума ночью. И этому не помешают все мартышки мира.


Все тайное всегда становится явным, думает герцог Бисельи. Это не так уж и дурно - не совершай поступков, за которые не готов ответить так или иначе; да и всем нам отвечать перед Господом, и на этом-то суде не выкрутишься, не наврешь и не купишь лжесвидетельство в свою пользу. Все тайное всегда становится явным - но почему оно делает это так не ко времени?

Альфонсо знал, что однажды содеянное будет висеть над ним дамокловым мечом. Знал еще до того, как сделал - и не удивлялся потом тому, сколь неуютно жить с острием меча над головой, но в конце концов привык, и даже начал думать, что волосок, на котором меч подвешен, достаточно прочен. Как оказалось, он был совершенно не прав. Он не забыл - и о нем не забыли.

Он знал, о чем пойдет речь, знал заранее - и потому удивился, когда синьор Петруччи заговорил совсем о другом.

- Помните, я как-то сказал вам, что у меня недавно погиб друг? - это было очень непохоже на сиенца: начинать разговор словно с середины, без взаимных любезностей, без обычного внимания к собеседнику. Нет, жесты не стали резче, а вино - хуже, не исчезло и ощущение уюта, но в самом воздухе что-то изменилось. - Так вот, этого друга звали Виченцо Корнаро. Вижу, помните. Люди его занятий рискуют... но право же, не больше, чем вы на поле боя или я во время опыта. Цена ошибки всегда одинакова. Но с Корнаро случилась неприятная история. Король, его король, которому он служил - слишком хорошо служил, замечу - приказал ему купить в Орлеане голову Чезаре Корво. И Корнаро выполнил приказ. Он не знал, что его спутник разгласил эти сведения... тоже по приказу из того же самого источника. Корнаро уехал, исполнять другое поручение, и обнаружил, что на него началась охота. Он попытался добраться домой - и узнал, что не может. Потому что король Галлии умыл руки и обвинил его в измене, а значит, вернувшись, Корнаро поставил бы под угрозу свой дом. Его не просто предали, его предали дважды. Использовали и выбросили умирать. Тогда он пришел ко мне. Виченцо знал, что я хорош с Его Святейшеством, и просил устроить встречу. Он не ценил свою жизнь так уж дорого, но ему хотелось сквитаться за то, как с ним обошлись. Я выполнил его просьбу... дальнейшее вы знаете.

- Трижды, если верить орлеанской версии событий. Его Святейшество предпочел поверить, - отвечает Альфонсо, в общем-то, оттягивая время.

Он не знает, что сказать. С одной стороны, ни малейшего повода сочувствовать посреднику в найме убийцы нет, а для самого герцога Бисельи эта затея едва не вышла боком: горестные вести могли бы серьезно повредить Лукреции. С другой стороны, с верными слугами так не обращаются. Нет, ну почему же... дядя, король Ферранте, такое себе позволял довольно часто - ну так у него и верных слуг под конец не осталось, были подлые, были запуганные, были жадные, но верностью во дворце не пахло уже давным-давно. Но какое дело Альфонсо до игр Тидрека и его подданных? Ведь удавалось же до сих пор держаться подальше от всех...

А может - не удавалось? Синьор Петруччи водит дружбу с людьми короля Тидрека - достаточно близкую, чтобы ради этих людей рисковать, утаскивая добычу из-под носа Уго де Монкады. Что я еще о нем узнаю? И зачем мне это знание?..

Герцог Бисельи привычно забирается в кресло с ногами, обхватывает руками колени. Почему-то вышло так, что здесь, в этом небольшом скромном доме, он чувствует себя уютнее всего. Здесь всегда тихо, спокойно, легко - и никто не явится средь дня или ночи с очередной шумной идеей, с танцами, прогулкой или охотой. Если бы Альфонсо был волен выбирать, где и как ему жить - устроил бы все так, как у синьора Петруччи. Но Лукреция никогда не согласится, она любит праздники и шум, а если сама не может принять участие, то наслаждается тем, как веселятся вокруг.

- Трижды... Нет, не рассказывайте мне об этом, пожалуйста. Я узнаю сам. - Синьор Петруччи поворачивается к окну. - Да, так вот, дом Корнаро имел основания быть мне благодарным и до этого случая. После него... у них появились основания пренебрегать интересами Его Величества там, где дело касается меня и моих друзей. Вчера я получил письмо. Перед тем, как Чезаре Корво покинул Равенну, Тидрек назвал ему имя человека, который убил Хуана Корво. Насколько я понимаю, эта трусливая коронованная тварь так расплатилась с герцогом за несостоявшееся покушение. Голову за голову, так сказать. Главное, чтобы головы были чужими.

"Трусливая коронованная тварь"... Очень необычные слова для одного из Петруччи, порвавшего с семейством, приехавшего в Рому на свой страх и риск, лавирующего между покровителями и меценатами. И ничего удивительного для человека, которому подвластны сверхъестественные силы. От тестя в минуту гнева и не такое услышишь, а ему служат лишь люди, а не... собаки и мудрые духи, скажем так. Хотя Трибунал говорит иначе. Вы кажетесь обычным ученым, синьор Петруччи, но иногда манеры и слова выдают вас.

О себе Альфонсо не думает - пока. То, чего он боялся почти два года, наконец-то случилось не во сне, а наяву. Герцог Беневентский узнал о том, кто лишил его брата. Через месяц Корво вернется в Рому - пока что он неспешно двигается во главе своей армии из Равенны через союзную Флоренцию и развлекается, то помогая Сфорца, союзнику, привести в подчинение соседей, то вспоминая, кто из городских тиранов по пути слишком давно не платил дань Его Святейшеству.

Месяц. Не так уж мало. Можно успеть все, что нужно. Для начала - позаботиться о тех, за кого Альфонсо в ответе. Перед собой и Господом. Потом... потом видно будет.

- Вы должны уехать в Неаполь, синьор Петруччи.

- Я хотел предложить это вам. Подумайте сами, - поднимает ладонь синьор Бартоломео, - Корво неизвестно, что вы предупреждены - да и кто бы мог предупредить вас? Ваш отъезд не сочтут бегством или признанием вины. Вас станут пытаться убить, конечно. Но дома вам будет легче защищаться. И после того, как вы справитесь с первыми убийцами, у вас появятся законные основания для вражды - и при этом для всего полуострова жертвой, пострадавшей стороной будете вы.

- Если бы я мог уехать, забрав жену, я бы так и поступил. Но Лукреция еще не готова к путешествиям, а оставлять ее я не собираюсь.

- Ваша жена неприкосновенна. Вашего ребенка тоже не тронут. Они в безопасности. Зато, оставаясь здесь, вы втягиваете их в драку. Друг мой, поймите, дело не в родственных чувствах. Братья терпеть друг друга не могли. Но Чезаре слишком громко обвиняли в смерти старшего, он будет счастлив представить всем настоящего убийцу. А ваших людей не потребуется даже пытать... А вот если вы уедете отсюда, если до вас будет трудно дотянуться, тут Корво могут задуматься, стоит ли овчинка выделки.

- Если я уеду, это не будет признанием вины перед всеми остальными - но Лукреция-то поймет... - может быть, он и так потеряет жену. Скорее всего. Она любила Хуана и не замечала всех его прегрешений, а смерть сглаживает любые неприятные воспоминания.

- Вы можете рассказать ей правду. Потом. Правда не повредит вам.

- Если даже она простит мне убийство брата, она не простит мне бегства и того, что я оставил ее совсем беспомощной. - Если бы можно было уехать втроем, но - нет, никак. Еще месяц до возвращения дражайшего брата, а жена уже все уши прожужжала - не может дождаться. Ее из Ромы придется увозить в мешке. Да и слаба она еще для дороги... - Нет, синьор Петруччи, благодарю вас за заботу - но нет. Я не уеду. Я не имею привычки бегать от последствий своих поступков. Даже если это Чезаре Корво в большом гневе. Вы мне еще предложите спрятаться Его Святейшеству под одеяние... - улыбается Альфонсо.

Одному из слишком ретивых поклонников Лукреции это не помогло, хотя прятался тот буквально, а не в переносном смысле - Чезаре его вытащил из-под одеяния и едва не убил; потом юношу выловили из Тибра вместе со служанкой, которая помогала свиданиям. По объяснениям возлюбленной супруги дело было не в том, что ухажер удостоился внимания папской дочери, а в том, что он этим хвастался, громко и с неуместными подробностями - и хвастовство дошло до ушей кардинала Валенсийского.

- Это был бы не такой уж глупый шаг. Его Святейшество к настоящему времени остыл и будет способен оценить ваши причины... И он может себе представить, что произошло бы, если бы увлечения его старшего сына стали достоянием гласности. И почему человек, влюбленный в Лукрецию, рискнет всем, чтобы защитить ее от последствий. Нет, это был бы хороший шаг, но я все же знаю, какие советы нет смысла давать, потому что их заведомо не станут слушать.

- Я хочу, чтобы уехали вы. Я дам вам спутников и все необходимое, а в Неаполе вас примут мои люди. - И, предвосхищая заранее ожидаемые возражения: - Вы и так слишком много для меня сделали, и я не хочу, чтобы вы подвергались опасности.

Синьор Петруччи возвращается к столу, некоторое время стоит, опираясь на него, потом садится.

- Я не буду говорить вам, что ничего для вас не сделал. Хотя это правда. Я не буду говорить вам, что я частично втравил вас в эту историю, рассказав то, чего бы вы без меня, возможно, никогда не узнали. Не буду, потому что это не причины. Я, видите ли, недавно узнал о себе довольно неприятную вещь. То, что я принимал за правильное отношение к смерти, оказалось всего лишь... семейной привычкой отдавать взятое только вместе с жизнью. Простите меня, Альфонсо, но я недостаточно философ и слишком Петруччи, чтобы бежать.


Два года назад - чуть больше двух лет назад, тогда еще был конец зимы, некий молодой неаполитанец, приехавший в гости к сестре, стоял в арке между домами, ошалело глядя на то, как его ромский родственник во главе компании приятелей ловит девицу, чье поведение было слишком опрометчивым, конечно... ну не ходят по славному городу Роме после заката без сопровождающих, не ходят, но разве это повод? Да и девица не относилась числу тех, кого подобные знаки внимания только радуют, а визг и проклятья служат для развлечения и поднятия цены.

И собирался уже встрять - ну и что, что их там десяток, в конце концов, узнает же, и не полезет в драку, побоится, что Альфонсо расскажет все сестре, а та свекру... и двинулся даже вперед, когда его самым неподобающим образом ухватили. Ровно за пристяжной воротник плаща.

- Не стоит, молодой человек.

Альфонсо едва не воплотил свое возмущение в действия, но нахал в длинной темной одежде горожанина смотрел как-то слишком спокойно. Словно почему-то был уверен в своем праве хватать за воротники людей, на пять голов выше себя по положению. И вместо того, чтобы ударить, Альфонсо спросил:

- Почему?

- Вас просто убьют, - горожанин прищурился, словно ему темнота казалась слишком ярким солнечным днем, - Ваша Светлость.

- Меня?

- Да. Случайного прохожего они могли бы и оставить в живых - он бы побоялся вспоминать об таком. Но вы расскажете и вам поверят.

- Да из-за чего? - Ну накажет отец этого окончательно обнаглевшего любимчика, если накажет вообще, ему же все с рук сходит. Выговорит, что нехорошо так себя вести. Из-за этого убьют? Ерунда какая-то... и вообще зачем он тут обсуждает непонятно с кем эти бредни, когда надо вмешаться и прекратить дурацкую забаву.

- Потому что сегодня они забавляются. А время от времени добыча умирала. И за избранный ими способ убийства не предусмотрено светского наказания, зато предусмотрено церковное. Вы понимаете, о чем я?

- Вы говорите правду? - Альфонсо разглядывал едва различимого при свете неполной луны горожанина в его темном платье, разглядывал в упор и никак не мог рассмотреть. Лицо ускользало, фигура тоже - но что-то в ней было неправильно. Может быть, осанка, может быть, манера держать голову. Врач? Ученый? Человек, привыкший к уважению и почестям...

- Вы можете проверить, лгу я или нет, - пожимает плечами горожанин. Он не вскинулся на обвинение. - Но скорее всего, этот опыт будет в вашей жизни последним.

- Кто вы такой? Что вы здесь делаете? - Следит за этой бандой - или просто вышел узнать, откуда шум?

- Простите, я забыл представиться. Я Бартоломео Петруччи, философ. Вы стоите в двух шагах от моего дома. А чем занимаются эти молодые люди - я знаю, потому что один из них некогда имел смелость попросить у меня совета в их делах. Я спустил его с лестницы. Вы предпочитаете беседы на улице - или окажете мне честь, став моим гостем?

Тогда Альфонсо поверил. И поступил правильно. Назавтра по городу только и разговоров было о том, что нынешние юнцы совсем совесть потеряли, вот, прошлой ночью девицу из младших Паравичини, Имельду, которая рискнула выйти на улицу с одной служанкой, положившись на семейный герб, какие-то негодяи в масках гнали как косулю через полгорода - и оставили в покое, только когда она упала, задыхаясь...

Потом он проверял, чем еще занимается родственник с приятелями, и обнаружил много больше, чем сказал синьор Петруччи. Тот не солгал - о самых серьезных вещах он попросту умолчал, должно быть, оберегая Альфонсо; но когда неаполитанец начал себе представлять суть и смысл забав высокородного господина Хуана Корво и то, на кого эти забавы в скором времени распространятся, он решил, что эта тварь по земле ходить не будет, не должна - и пришел за советом на ту же улицу. Больше некуда было. И совет получил, хотя выполнил не полностью. Не удержался.

- Вы можете не сомневаться, что я сохраню тайну при любых обстоятельствах. Они, конечно, узнают, что нас связывает многое - но прямых доказательств нет и быть не может, - Альфонсо с сожалением выныривает из темной воды прошлого в день сегодняшний. Хочешь, не хочешь, а разбираться со случившимся придется.

Синьор Петруччи кивает, благодарит за добрые намерения, тянется к кувшину - налить себе и гостю еще вина. На указательном - вмятина и темное пятно. Чернила. А белые пятна на подушечках пальцев - это, наверное, ожоги от кислоты. Длинный рубчатый шрам уходит под рукав с тыльной стороны ладони... Познание мира и вправду не менее опасное дело, чем война. И герцог Бисельи вдруг понимает, что это не хозяин дома нуждается в защите...

Это его враги нуждаются в защите, если можно где-то найти защиту от силы, уничтожившей толедский флот. Но какова окажется цена для самого сиенца?

- Синьор Бартоломео, пообещайте мне, что не прибегнете к помощи сверхъестественных сил.

Хозяин дома медленно качает головой.

- Вы хотите от меня слишком многого. Я не стану по доброй воле использовать их для убийства... но пообещать могу разве что, что прибегну к их помощи только в той ситуации, в которой это сделали вы. Или в похожей.

- Трибунал, - напоминает Альфонсо. - Они же следят за вами. Достаточно будет любого действия, а Трибунал - это не Корво, там я не справлюсь, увы...

- Я помню, - улыбается синьор Бартоломео. - Я буду осторожен, поверьте. Но и вы пообещайте мне, что не предпримете ничего, не предупредив меня.

- Конечно же, - говорит Альфонсо, уже зная, что, скорее всего, лжет.


Охотиться из засады в городе даже приятнее, чем за городом. Где ты в лесу или в поле отыщешь себе сухое, удобное, тихое местечко, чтобы мухи не кусали, дождь не капал и двигаться можно было, ну, осторожно, чтобы соседи не заметили, но все же двигаться? И никаких тебе затекших рук. Одно удовольствие.

В ближайший час по улице внизу поедет несколько всадников. Об этом Альфонсо известно со вчерашнего вечера. Они говорили между собой - Чезаре Корво и его капитан охраны, говорили, не подозревая, что их прекрасно слышно. Вечером, во дворце Его Святейшества, где теперь живет старший сын - после парадного въезда и пиршества для горожан, устроенного прямо на улице. Альфонсо всего этого не видел, притворился больным, остался лежать в постели - но вечером пришлось все-таки из вежливости подняться, поприветствовать победоносную родню. Встал, произнес все положенные речи, выслушал все поздравления по поводу рождения первенца, успел оглохнуть от радостного голоса Лукреции, не отходившей от брата... и все это время чувствовал себя на прицеле. Две пары глаз, пристальные взгляды, немой вопрос "кто ты такой?"... и нужно успеть первым.

Защитить всех, кто зависит от Альфонсо.

Тогда, с Хуаном, он еще не знал, какого врага приобретет. Хотя его предупреждали. Даже Лукреция... она, конечно, не знала, но перед свадьбой очень долго объясняла, что на благоразумие Чезаре можно положиться во всем и всегда - если дело не касается родни. Если братец решит, что кто-то угрожает его семье, вздыхала Лукреция... проще и безопасней пойти и поцеловать гадюку, самому. Пока врачи будут выяснять, выживешь ты или нет, он, может быть, остынет.

Все равно. Он - такой же, как его старший брат, только осторожнее и предусмотрительнее. Он угрожает слишком многим - от синьора Петруччи до людей Альфонсо, которые помогали в убийстве. Нужно довести дело до конца.

Кавалькада показывается в начале улицы - неплохо видны все всадники, но герцог Бисельи на мгновение озадачен: неужели от волнения двоится в глазах? Рядом - двое в одинаковом хорошо знакомом черном платье на толедский лад, в черных беретах с перьями. Двое. Что за наваждение - и это не де Корелла, тот держится правее, нет, просто двое Чезаре Корво... а, нет, один едет на полкорпуса впереди. Значит, это и есть Его Светлость герцог Беневентский.

Альфонсо прицеливается.

И стреляет.


Эпилог, в котором драматург вынужден иметь дело с собственными творениями


Внизу счастливо хохотал презренный хорезмийский шах. Он все-таки добился, чего хотел, сделался неуязвимым. Он поселился в шалаше прокаженного и сам стал прокаженным - и теперь догнавшие его монгольские воины не смеют коснуться его... и не знают, нужно ли его убивать, ведь смерть несомненно лучше такой жизни. Это для них, дураков. А для него все по-другому, теперь он будет жить, видеть свет дня, засыпать ночью, ловить вкусную рыбу и есть ее - эти вшивые дикари не знают, как вкусна рыба, как можно обсасывать косточки... они вообще ничего не знают и не понимают, но это и хорошо - как бы иначе он их обманул?

Смотреть на все это было невозможно. Кит стоял в толпе, наверху, специально забрался в самые дешевые ряды, чтобы ни с кем не сталкиваться, ни с кем не разговаривать. Видно прекрасно, слышно плохо - только интонацию удается поймать да какие-то обрывки слов, но ему больше и не нужно. Он и так знает все наизусть. Убожество это. Тоску эту смертную. Кормовую эту патоку. Все фальшивое, все горлом - и главное, совершенно же неинтересно. Конечно актеры... он не мог следить за репетициями, все это делалось без него. Но они всего лишь надувают щеки три раза там, где текст надувает их два. И мало мне было пышных слов и страстей в клочья, у меня еще аллитерации как литавры - бабах! - в каждой пятой строчке... будто дорогу кто-то под окном чинит среди ночи. Так же тупо, громко и монотонно.

Где-то совсем глубоко Кит помнил, что это происходит с ним каждый раз, когда пьеса встает с бумаги и становится зрелищем. Каждый раз, когда он приезжает в Лондинум и смотрит, что получилось. Каждый раз, когда герои начинают говорить чужим голосом, двигаться по сцене и сталкиваться друг с другом не в совершенном мире его воображения, а наяву. Все плоско, бедно, не передает сотой доли. Провал. Поражение.

Потом он привыкнет. Потом, через месяц, через два, когда в голове уже вовсю будет хлопать рифмами совсем другая история, он сможет пересмотреть постановку, уже спокойно, уже с удовольствием. Прикинуть, разобраться - где сплоховали актеры, где недотянул он сам, а где все получилось неплохо или даже хорошо. Что-то исправить, что-то учесть на будущее... но сейчас желчь стоит под горлом, а шагнуть с балкона - от смертного стыда - мешает, в основном, жуткая давка на галерее.

Снаружи, вернее, наверху, опять пошел мелкий мерзлый дождь, а солому на крыше не меняли со времен Пендрагонов. Гнилостный запах заглушал все вокруг, даже толпа, кажется, пропахла им и только им. Кит засунул руки поглубже в рукава. Нынешняя его одежда была старой и потертой - незачем выделяться - но очень теплой. Он всегда мерз на первых спектаклях даже летом, не то что зимой.

Дурачье вокруг ахает и воет. Дурачье внизу - тоже, разве что потише. Ничего не понимают. Жалко, что сегодня такая толпа. Будь публики поменьше, соседи заметили бы, что ему не нравится спектакль... могла бы получиться прекрасная драка.

Но все равно, даже в этом убогом и тошном было хорошо, когда побратим и смертный враг Хана-Небо поворачивается, смотрит через плечо на предавших его солдат и говорит "Ну что ж, провернулось колесо. Посмотрим, что будет дальше." И улыбается. Проигрыш так проигрыш. Он сделал все, что мог человек, а теперь он поглядит, что там на той стороне, после жизни. А им всем - и побратиму - еще долго тыкаться в стены мира, который они создали. Вот это - и легкость в принятии решений, когда мысль о действии равна самому действию - он взял у Никки. И кажется, это все же удалось передать, хотя, - морщится Кит, - от настоящего огня это отличается как сонная ослиная моча на хмелю, которую на материке называют пивом, отличается от нашего эля на чернобыльнике, белене, багульнике, восковнице, имбире и корице... И уж вовсе не будем вспоминать о том, с кого был списан желчный надменный мальчишка, правитель приграничного Отрара, племянник хорезмийского шаха, тот, что убил послов Хана-Небо, чтобы заставить Чингиза вступить в войну раньше времени, сейчас, пока у Хорезма есть шанс эту войну выиграть. Убил, вызвал, опередил на шаг, на десять лет задержал смерть своей страны. Конечно не узнали, с кого, иначе не стояла бы густая брань до самой крыши, когда паренька зарезали, испугавшись, что он злоумышляет на жизнь дяди и повелителя, правильно испугавшись...

Сзади кто-то охает, толпа вокруг дергается, как одно большое тело, вминает Кита в ограждение. Как будто ему так уж хочется разглядеть это занудство лучше. Сейчас еще сцена и эта бездарь, играющая Священного Правителя, начнет переживать, что, вот, срок его вышел, а что он сделал? Объединил степь, дал ей закон, покорил и Китай, и державу киданей, и уйгуров, и хорезмийцев... а мир, оказывается, так велик, что все это - капля в море. Горе какое, смерть пришла, а вселенная не подогнута под колено. Трагедия. Смех один.

Рядом на перила ложатся две руки в черных перчатках. Левая гнется в тех местах, где человеческой кисти гнуться странно.

- Я бы не стал вас отвлекать, Маллин, - знакомый южный выговор, - но я вижу, представление вам не по вкусу.

Да, вот теперь у нас полная гармония. Запах, толпа, убожество внизу - и Таддер. Можно подавать к столу.

- Здесь, конечно, не лучшее место для беседы, - продолжает Таддер. - Но не знаю, как вы насчет лучшего - а я хотел попрощаться. Вряд ли еще увидимся.

Ах да, конечно. Конвой на юг пойдет через месяц, но переселенцев в Плимуте нужно и принимать, и устраивать - вряд ли Таддер до отплытия еще заедет в столицу. Что ж, на это дело он годится, а по ту сторону экватора у него и карьера устроиться может, тем более что Никки спит и видит во сне собственные верфи.

- Счастливого пути. А что до прочего - я бы не зарекался. Я тоже назначения жду и что-то мне подсказывает, что засунут меня куда-нибудь, где солнце не светит.

В истории с войной он в очередной раз действовал вразрез с интересами господина первого министра. Патрон не мстителен, да и причины у Кита были нешуточные, но неудовольствие выкажет обязательно - просто порядка ради.

- Вы ж видели - в Орлеане солнце не хуже, чем у нас... - Таддер усмехается и выглядит на редкость довольным.

- Да кто ж мне позволит туда вернуться... - машет рукой Кит. Никто не позволит, и это уже не по злобе. Слишком много шуму вышло в Орлеане - и не только по вине обстоятельств. По меньшей мере половину можно честно отнести на счет пристрастия некоего Кристофера Маллина к дешевым театральным эффектам.

- Вам не позволят, вам просто прикажут. - улыбается Таддер, - Кажется, я обогнал курьера - он хуже знает ваши привычки. Позвольте вас поздравить с назначением, господин чрезвычайный посол и личный представитель Ее Величества в Аурелии.

Сукин сын Никки. Я ему, конечно, задолжал, но не столько же.

- Капитан, вы меня разыгрываете. В Орлеан не назначают рыцарей в первом поколении. Туземцев от нашего вида икота пробирает.

- На этот раз не проберет. Ни короля, ни его наследника - а остальным придется икать в платок...

Может быть... может быть. Зря я грешу на Никки, он мог посоветовать, но не он принимал решение. Очень элегантное решение. С одной стороны, я - один из тех, кто способствовал прекращению войны и превращению ее в "печальное недоразумение". Мое назначение - жест доброй воли. С другой, я - сын башмачника, сделавший карьеру на темной стороне улицы, и мое назначение - оплеуха аурелианским порядкам. Оплеуха, которую им придется съесть с очень радужной миной. С третьей, для меня, несмотря на мое место в неофициальной иерархии, открытое признание, да еще исходящее от Ее Величества лично - это невероятный шаг вверх. После этого я смогу сойти с карусели, мне открыта дорога во всех сферах, кроме моря - где я ничего не понимаю и уже не буду понимать - открыта до самых высших ступеней. Можно сказать, пример для юношества - служи и будешь вознагражден. Но поскольку все, кому нужно, знают, что я с карусели сходить не хочу, а году - а это по-меньшей мере год - церемоний, пустопорожних склок, работы в обеспечении и жестокого распорядка - предпочту даже тюрьму, то это оплеуха и мне. Увесистая, выданная со знанием дела.

- Хороший удар, капитан, - говорит Кит. - Главное, в рамках правил.

Таддер опять ухмыляется - не будет спорить, что это удар, не будет отрицать, что удар тут обманный и заведомо успешный. Капитан останется в выигрыше, даже если просто будет поднимать себе настроение мыслью о том, что "этот чертов Маллин" сидит на месте Трогмортона в Орлеане и день за днем соблюдает протоколы и подписывает бумаги. Если Кит воспользуется информацией иначе, Таддер насладится историей о том, как королева разгневалась на неблагодарного беглеца.

Рассказывать ему, что он успешно отвлек этого чёртова Маллина от созерцания последствий собственной бездарности, мы не будем. Как не будем рассказывать и о том, что Таддер уже подложил лично сэру Кристоферу эпических размеров свинью, Калидонского вепря буквально. Потому что вставить его историю уже никуда не получится - ее растащили продавцы уличных баллад и приречные кукольные театрики. Наполовину сам же написал... а зуб неймет.


На заседании парламента, где должны были вотировать расследование, вышла драка. Сэр Энтони Бэкон на неделю раньше вернулся в город, естественно оказался в зале - и сразу понял, откуда ветер дует и на какое высокое место занесет его самого, если он сейчас что-нибудь не сделает. Трусы на таких должностях не живут. Глупые люди тоже. Дураков полно - но это умные дураки. Бэкон встал и сказал: это не расследование, это охота за моей головой. У моих врагов ничего нет - и сейчас они пытаются заставить вас назначить козла отпущения, опираясь на показания одного человека, которому, вдобавок, обещана коронная защита. А это - дело об измене. Вы же понимаете, что получить признания, где я окажусь виноват во всем, включая погоду, будет несложно.

Бэкон лгал. Припирать его собирались документами, цепочками приказов. Бэкон лгал, но очень многие в зале приняли сказанное всерьез. Все знали, политическое дело - это почти верная смерть для любого. Всегда же в чем-то да виноват. Так что удар был хорош. У союзников Кита нашлось бы, что ответить, но они не успели вставить и слова - вмешался Таддер. Нарушив порядок заседания, кстати - но кто ж не любит зрелища? Капитан вылез вперед, уселся на перила свидетельского места как на забор и громко спросил, а что станет делать Бэкон, если Таддер откажется от статуса коронного свидетеля.

Бэкон ответил, что блеф ничего не весит и что не лжесвидетелям его пугать.

- Делать мне нечего, пугать всякую сволочь, - сказал Таддер, опять нарушив порядок заседания, - Я прошу занести в протокол, что я отказываюсь от защиты. Что теперь?

Господа представители общин покрутили головами - дела Таддера под определение государственной измены подходили вполне, ради лжесвидетельства на смерть идут редко, а случай не тот - и вотировали расследование почти единогласно. Сэр Энтони, как уже было сказано, думать умел, последствия запирательства представлял лучше прочих - а потому ждать не стал, начал говорить.

А когда уже за полночь руки дошли до Таддера, текущий председатель нижней палаты, он же генеральный прокурор, вдруг начал хихикать и булькать как дельфин на мелководье. И объяснил, что передавать дело дальше незачем. Потому что есть десяток прецедентов времен Смуты - и еще парочка раньше - когда скрупулезное исполнение изменнических приказов каралось... отсечением "меньшей" руки. В зависимости от того, правшой был виновный или левшой. А в нашем случае меры уже приняты.

Зал грохнул, вотировал... а потом все четыреста с лишним пар глаз уставились на Кита. Если кто-то среди присутствующих не знал, что сэр Кристофер Маллин - доктор права и прецеденты эти знает вдоль и поперек, ему подсказали соседи. И самым неприятным был взгляд Таддера. Убедить капитана, что они с Никки вовсе не готовились заранее красть его с виселицы, что совпадение просто показалось им смешным, Кит не смог бы - и пробовать не стал.

Самым же забавным было то, что счет к Таддеру закрыло даже адмиралтейство. Для них картина была ясна: умный подлец назначил храброго и порядочного дурака на должность, в которой дурак ничего не понимал, и использовал его. Дурак наломал дров, был на этом пойман и бит - но, будучи человеком честным, возмутился не тем, что с ним обошлись круто, а тем что при его помощи сделали грязное дело... хороший человек, только для политики не годится. Свое он уже получил с лихвой, так лучше его приставить к делу, в котором он разбирается. А для уличных листков капитан и вовсе стал фигурой героической... и это надолго. История драматическая, прилипчивая. И испорчена безнадежно. А что злорадствует, пусть его, не обеднеем.


- Сегодня я напьюсь, - мечтательно говорит Кит. - И что-нибудь устрою... В компанию не зову, а в наблюдатели - пожалуйста.

Таддер молча качает головой, потом, уже почти отвернувшись, сообщает:

- Вдруг с вами что-нибудь все-таки случится, я не переживу этого зрелища. Я же испытываю к вам вечную признательность, сэр Кристофер. И очень хочу, чтоб вы дожили до того, что вам кто-нибудь тоже... поможет. От всей души, как вы мне.

Кит кивает.

- Я вас понимаю, капитан. Но вряд ли ваше пожелание сбудется. Когда я свалюсь со стены, никакая королевская рать уже ничего не соберет.

Таддер оборачивается через плечо, прищурившись, правой поправляет растрепавшиеся волосы, потом оглаживает воротник.

- Может быть, - улыбается, глядя куда-то за спину Киту, и кого-то там разглядывая. - Может быть...

Встряхивает головой - все труды насмарку, - и начинает пробираться через толпу к выходу с галерки.

А внизу, уже, к счастью, ненужный и неважный, умирает Потрясатель Вселенной - от старости, от усталости не помогли ни лекарства, ни магия, а ведь человек должен, должен быть бессмертным, как ему иначе успеть сделать все нужное, сравняться со своей судьбой... жить, он должен жить, потому что до моря еще так далеко. Все было отдано ему - а времени не хватило. А за стеной шатра, его внук, может быть еще более великий, чем он сам, потому что сохранить вселенную не легче, чем потрясти ее, поет своей невесте песню, которую некогда сложил давно уже мертвый побратим хана...


Дождь поднимает в степи траву,

Едет весна, серебром звеня,

А я счастливым себя назову,

Если полюбишь меня.


Рыба толпится в истоках рек,

Ее чешуя - живая броня,

А я счастливым буду вовек,

Если полюбишь меня.


Когда я исчезну с тверди земной,

Ни жизни, ни памяти не храня,

Останется счастье мое со мной,

Если полюбишь меня.


- Останется счастье мое со мной... - повторяет Кит. - Да, вот это, пожалуй, правда.

- Вот, - говорит сосед слева. - Видите, и вас проняло.

И тут началась совсем другая история.