# Истина (Область схождения)

Илья Новак

ИСТИНА

(Область схождения)


I


Веселый лес безмолвствовал. Выбив трубку о каблук, я сунул ее за ремень и взялся за массивный дверной молоток, что имел вид грифона с длинной, противоестественно выгнутой шеей, хищным клювом и расправленными крылами. Венчислав отворил скоро, будто ожидал кого-то. Увидев меня, приоткрыл дверь шире, впуская в свои владения на пятом этаже Старой башни.

- Присоединитесь? - осведомился он, указав на распахнутые двери зала трапез, где под высоким мозаичным окном на растрескавшемся паркете стояли бутыль зеленого стекла и глиняная чаша.

- Вы притворяетесь, будто не ведаете, что я давно избавился от этого пристрастия?

На плечи старого моего приятеля был накинут дряхлый полосатый плед грубой вязки, с прорехами и свисающими нитями. Длинный, он до колен прикрывал худые, поросшие редким светлым волосом ноги. Венчислав пересек зал, помещение в прошлом красивое, даже, пожалуй, роскошное, но ныне наполненное лишь паутиной, пылью да рухлядью, в которую обратилась мебель. Кряхтя, он присел, взял бутыль и до краев наполнил чашу мутно-белой жидкостью. Приятель казался мужчиной в возрасте - а ведь был не старше меня. Только сейчас я заметил, что в правой руке его зажата небольшая фляга. Он капнул из нее в чашу, и жидкость, цветом напоминавшая изрядно разбавленное водою молоко, покрылась сероватой пенкой.

На полу под окном стояло железное блюдо с красными ядрами лесных орехов. Венчислав поднял чашу, кинул туда орех, конфузливо глянул на меня и вылил в рот адскую смесь.

Я отвел взор, но вовсе не из ложной стыдливости.

В прежние времена мы с Венчиславом частенько предавались этому пороку вместе. Перебродивший сок млечного дерева, за миг до употребления разбавленный жучиным маслом, влиял на людей подобно доброму вину. Разница, однако, заключалась в том, что его действие было во много, много раз сильнее, и после нескольких лет подобной жизни я осознал, что рассудок мой слабеет. Особенно мучительными стали ночи, ведь дело дошло уже до безумных голосов, звучащих посреди пустой темной опочивальни, и отплясывающих тарантеллу диких брауни.

Страдания мои длились долго. К невозможному никого не обязывают, и я понимал, что, не обладая сильной волей, вряд ли смогу избавиться от порока сам. В конце концов я сказал себе: sapere aude, и, решив быть мудрым, пошел к ведунье, хотя подобные поступки и порицаются Святой Церковью нашей. Выслушав мою историю, старуха долго качала лысой от магических испарений башкой. Казалось, соучастие ее непритворно. Я отдал ведунье несколько монет, и она проделала со мной вот что...

Сначала в мои ушные раковины были погружены тонкие древесные колючки, затем меня усадили на лавку. Ведунья вдавила твердые, как железо, скрюченные пальцы в мое чело над бровными выступами и забормотала нечто малопонятное тяжелым, угрожающим голосом. Было ли это заклятие или некая алхимическая формула, не ведаю до сих пор. Чуть позже старуха рассказала, что я и не должен об этом ничего знать - потому что ненужные сведения могут причинить вред, лишить заговор силы. Еще я услышал, что отныне не должен ни видеть, ни даже обонять перебродивший млечный сок, ведь, по словам лысой ведуньи, сие может вновь вызвать к жизни пагубную страсть.

С тех пор минуло уже несколько лет, и единственным последствием пережитого стало стремление почаще раскуривать мою верную трубку. Все свидетельствовало за то, что пойло потеряло надо мною свою мрачную власть, и со временем я находил этому все больше и больше подтверждений. Скажем, целуя в заведении Раздобревшей Матушки непотребную девицу, я чувствовал легкий аромат, привкус млека на ее губах. Но когда спустя непродолжительное время, сняв с девицы одежды, я укладывал ее на широкую постель, одну из тех, что стоят в каждой уединенной комнатке большого матушкиного дома, ложился сверху и начинал то, к чему лобызания обыкновенно служат лишь прелюдией, привкус этот уже совершенно изглаживался из памяти, не оставляя по себе желания вновь отведать млека.

Что же, я смог избавиться от тлетворной зависимости, а Венчиславом она владела безраздельно. Он вконец обеднел, отдал за долги дом и перебрался в давно заброшенную Старую башню, что возвышалась на самом краю Урбоса. Бывший мой приятель тяжело занедужил, и городские лекари признали свое бессилие. Хворь была связана с мозговым веществом. У Вечислава постоянно горел лоб, а конечности его стали подвержены внезапным судорогам. Он пытался излечиться, употреблял вовнутрь какие-то порошки, но, насколько я мог судить, снадобья помогали мало. Ничего и не поможет, коль ты изо дня в день продолжаешь ублаготворять гибельную страсть к смеси млечного сока и жучиного масла. Mens sana in corpore sano - дух здоровый в теле здоровом. Я теперь окреп, былая гибкость и ловкость вернулась в члены, Венчислав же, раньше стройный, будто молодое дерево, распух, лицо его стало напоминать перезрелую, пожелтевшую на солнце тыкву. Ко всему прочему он сильно поседел, несмотря на молодой еще возраст.

- Так что, вы достали? - задал я вопрос.

Оконный витраж был местами разбит, в нижней части стекла и вовсе отсутствовали; в зал проникали приглушенные голоса и скрип колес. Из складок пледа Венчислав извлек две деревянные коробочки, задумчиво хмуря брови, рассмотрел их, и одну протянул мне, а другую убрал.

- Пять золотых.

- Сколько вы сказали? - удивился я. - Изрядно, однако...

- Да вы поймите, это какая-то новая истина, произведенная алхимиками совсем недавно.

Обдумывая, готов ли расстаться сейчас с такими деньгами, я промолвил:

- Но это именно то, что мне требуется? Я говорил вам, что не стремлюсь начинать с ядреной смеси, однако все ж таки желательно, чтобы она определенным образом воздействовала на рассудок. Знающие люди предупреждали: ежели при первом употреблении насыщенность окажется чрезмерна, человек теряет себя и способен на самый дикий поступок, даже на членовредительство. К примеру, может взобраться на чердак своего дома и выброситься оттуда, желая познать все очарование вольного полета. Но, с другой стороны, я все же, понятное дело, стремлюсь испытать хотя бы толику того влияния, которое истина, как говорят, оказывает на людей.

- Вы получите то, что желаете, - заверил он. - Если бы это вещество было более сильным, то обошлось бы вам еще дороже.

- Ну что ж, хорошо...

Я передал Венчиславу монеты, извлек трубку и закурил. Он вновь налил в чашу древесного млека, капнул жучиного масла, покосился на меня, выпил и потянулся к своей трубке. Вежливость не позволяла мне уйти сразу, и пока хозяин дрожащими пальцами набивал чашечку дрянным табаком, я молча наблюдал за ним.

Общих тем для разговора у нас с Венчиславом теперь не осталось. Избавившись от млечного рабства, я почти полностью порвал с бывшим своим приятелем и сумел начать новую жизнь - ведь в стоящем возле Веселого леса большом городе под названием Урбос, где мы оба родились и выросли, еще молодой, полный сил и к тому же получивший приличное образование человек может найти себе достойное занятие. Я стал переписчиком в большой городской библиотеке, а с недавних пор перешел на освободившееся место младшего архивариуса. Библиотека Урбоса имела славу заведения, где хранятся редчайшие рукописи, так что к нам частенько наведывались важные персоны и ученые мужи из далеких монастырей и даже из самой столицы. Глава библиотеки благоволил ко мне, и я надеялся, что вскорости, когда пожилой уже главный архивариус уйдет на заслуженный покой, обойдя других претендентов, займу его место.

Венчислав же, отдав за долги жилище, когда-то доставшееся ему в наследство от покойной матушки, не смог позволить себе даже дешевый чердачный закуток постоялого двора и перебрался сюда, в давно покинутую хозяевами Старую башню. Кроме него, здесь обитала еще пара-тройка таких же городских отщепенцев, лишенных верного заработка и влачивших жалкое существование. Венчислав долгое время тоже жил впроголодь, а с недавних пор, как я знал, сошелся с алхимиками.

Их квартал был уничтожен общим решением городского совета, когда стало известно, что молодые люди (да и не одни лишь они, но и мужи постарше, главы почтенных семейств и даже, как поговаривали, некоторые их супруги) частенько наведываются к алхимикам не столько чтобы брать уроки, сколько для покупки неких веществ, употребление коих у нас не приветствуется, но скорее порицается. Еще - и это я услыхал лично от главы библиотеки - до совета дошли секретные сведения о том, что Святая Церковь наша готовится выпустить буллу, в коей проклянет всех алхимиков государства, обвинив их в сотворении некоего богомерзкого культа.

Дома мракобесов и так называемая Alma mater (большое строение, в чьем подвале они проделывали свои опыты, а в аудиториях верхних этажей давали платные уроки пропедевтики алхимических знаний всем желающим) были сожжены дотла. Спешно собранный городским советом отряд из лучших advocatus Dei перевешал алхимиков, и долго еще прожорливое воронье кружилось над деревьями, с чьих ветвей на коротких веревках свисали, подобно гигантским уродливым плодам, предварительно подвергнутые карнаушанию и ослеплению смердящие разлагающиеся тела.

Конечно, адвокаты Бога не смогли перевешать, пожечь или заколоть своими копьями всех. Многим удалось скрыться, и поговаривали, что в этом помог кое-кто из городского совета, заранее предупредивший о готовящемся нападении - некоторые просвещенные мужи Урбоса втайне полагали, что алхимики не вредны, но полезны, ибо несут свет науки, да к тому же умеют лечить. Из Alma mater до пожара успели вынести и спрятать в лесу часть приборов и множество редких гримуаров. С тех пор в Урбосе текла обычная жизнь, хотя до меня доходили слухи о том, будто алхимики никуда не делись, но обосновались в чаще Веселого леса. Поначалу я не склонен был верить этому, всякий раз задавая себе такой вопрос: если слухи правдивы, то почему же совет вновь не соберет городских advocatus Dei, не вооружит их хорошенько и не пошлет карательный отряд? Впрочем, после кое-что прояснилось...

Я уже несколько лет жил жизнью добропорядочного, хорошо обеспеченного обывателя, но, увы, не нашел в ней счастья. Теперь мне не приходилось волноваться из-за отсутствия еды, надежного крова над головой или нескольких мелких монет, чтобы сходить к покладистым девицам, обитающим в заведении Раздобревшей Матушки. Однако, как мне вскоре суждено было понять, любимое творение Господа - человек -- есть создание не рациональное, но иррациональное; более я не был бедняком, зато в полной мере испытал иную беду - скуку, и, понимая, что совершаю скорее богомерзкое, нежели богоугодное деяние, решил испробовать то, что не успел отведать во времена, когда алхимиков еще не изгнали из Урбоса. Невольно повторяя осужденную Церковью нашей доктрину Баньеса (также известного своим богохульным утверждением, будто твердь, на коей мы все живем, вращается вокруг Солнца, а не наоборот) я размышлял: ведь влияние Бога на человека даже Святая Церковь наша считает, во-первых, непреодолимым, а во-вторых, безошибочным. Но с другой стороны, каждым своим живым творением Бог руководит в соответствии с его, творения, природной натурой. Стало быть, несвободные создания Бога действуют по необходимости, а свободные - вольны в своих деяниях, да к тому же получается, что вольность любых их поступков словно бы изначально оправдана, даже одобрена Богом. Я искренне полагал себя существом свободным, а раз так, нет ничего преступного в моем желании испробовать истину. Ну и наконец, размышлял я, una hirundo ver non facit. Одна ласточка не сделает весны, а я не ввергну себя в пучину новой болезненной страсти, если всего лишь раз отведаю истину.

Поскольку, хоть мы и перестали дружить с Венчиславом, но все же с ним и не поссорились, самым удобным и практичным мне казалось обратиться к нему. Пусть завтра я полюблю того, кого никогда не любил, а того, кого любил, - возненавижу. Мне теперь стало тягостно общаться с бывшим другом, ведь он так явно напоминал о моем собственном печальном прошлом. Зная, как невообразимо тяжело избавиться от порока, сам прошедший через подобное, я силился - и не мог ощутить к Венчиславу симпатию. Какое-то подобие жалости было, но совсем некрепкое, больше напоминающее гадливость. Вернее будет сказать, что я испытывал нечто вроде пренебрежения и злорадства, о плачевном же положении Венчислава размышлял приблизительно следующим образом: взгляните, у меня получилось, а у вас, мой старый приятель, нет, я - сильный, а вы - слабый, потому что теперь древесным млеком отравлена вся ваша плоть, и уже скоро вы отправитесь к праотцам, и вся ваша жизнь пошла прахом, - все тщетно, старый товарищ Венчислав, ведь это вы ходите с пылающим челом, мозговое вещество ваше гниет, как трупик упавшего в пустой молочный кувшин и не сумевшего выбраться котенка, вы - раб древесного млека, я же - умница и молодец.

- Позвольте задать вопрос, - молвил Венчислав. - Эта истина, как еще о ней говорят...

- Amicus Venhislavus, sed magis amica veritas, - перебил я и не сумел скрыть насмешку в голосе. - Вы мне друг, Венчислав, но истина дороже.

Он ничего не понял и пробормотал:

- Ну да, так что же... Она и стоит дороже потому, что это уже не та испытанная истина, а нечто другое.

После этих слов меня охватило беспокойство. Все же Венчислав являл собою очень легкомысленную, бездумную натуру...

- Как вы сказали - нечто другое? Друг мой, а не отравлюсь ли я этим?

- Не, что вы! - воскликнул он. - Те, у кого я ее приобрел, сказали, что уже испытывали на себе, и все обошлось.

- А в продолжение какого времени будет длиться ее действие?

Венчислав пожал плечами и обратил ко мне помутневшие глаза - древесное млеко вкупе с жучиным соком, да еще и употребленные с самого утра, уже оказали свое пагубное воздействие.

- Вот этого я, к сожалению, н-не знаю. В-вы теперь домой?

- Это вы свободны от службы, мне же надо спешить.

- Да-да, конечно. Но я о другом то-о... толкую. В-вы же вот прямо се-е... сейчас истину употреблять не будете, пе-е... перед службой? В-вечером только... Ну и хо-о... хорошо, за ночь ее действие про-о... пройдет. - После зелья язык Венчислава всегда начинал заплетаться. - Я хо-о... хотел спросить еще об одном. Ведь я помню, в-вы раньше рассказывали, что даже обычного кровопускании бо-о... боитесь, что в-вам ста-а... становится дурно от одного вида кро-о... крови. И вся-я... всякие лекарства, порошки, мази, всякие дурманящие су-у... субстанции вас страшат.

- Но ведь это употребляется совсем иным способом? - возразил я. - Какая же тут связь с порошками и мазями, а тем паче с кровопусканием?

- Но все равно ду-у... дурман. Если привыкнуть к нему, то-о...

- Сведущие люди говорили, что истина не вызывает привычки, - перебил я, позабыв вежливость и начиная сердиться по причине того, что слова Венчислава вызвали к памяти мои собственные размышления о правильности этого намерения. - Я лишь желаю один-единственный раз отведать ее. К тому же, вы ведь сами сказали, что эта истина довольно слаба и не будет иметь каких-то особых последствий.

Я положил деревянную коробочку в карман, выбил трубку о каблук и направился к дверям.

- Ну что ж, хорошо... - пробормотал Вечислав, следуя за мной. - По-о... слушайте, вы еще заглядываете в лавку к старику Уолполу? Я н-недавно приобрел у него "Веселые и срамные п-приключения Блэтсуорси на острове Отранто", про-о... прочитал и очень смеялся. Мо-о... молодой монах из advocatus Dei попадает на остров, где обитают то-о... только юные крылатые девы, которые насильно п-пришивают ему крылья и принуждают летать. Описание сва-а... свального соития в небесах - уморительнее сцены я еще не встречал. В-вчера я ненароком видел из окна, как в-вы проходили мимо башни с кни-и... книгой в руках. Наверное, в-вы купили у Уолпола что-то н-новенькое? Не да-а.. дадите прочесть после того, как сами...

- Эта книга из моей библиотеки, а не из лавки. "Святая Кровь" преподобного Алехандро. Зачем она вам, Венчислав? Лучше развлекайтесь соитием в небесах.

Он, похоже, обиделся на меня и после кратких раздумий предостерег:

- А вы не погрузитесь слишком глубоко в истину...

- И кто же остерегает от этого?

Когда я уже покидал обиталище Венчислав, хозяин понял, что подразумевалось под этими словами, и запротестовал:

- Почему вы так говорите? Я никогда не имел п-привычки к ду-у... дурману.

- Неужели? - Я обернулся и указал на зеленую бутыль возле окна зала трапез. - Мои глаза обманывают меня? Что же это там стоит, Венчислав?

Он перевел удивленный взгляд с бутыли на меня.

- Млеко. Да, я его порой пью вместе с жу-у... жучиным соком, но в-ведь это...

- Это тот же дурман, только разрешенный городским советом и продающийся в каждой таверне. Вы говорите - порой? Неужели не понимаете? Венчислав, вы такой же дурманщик, как... - но тут я умолк. Нет, он все равно не способен был понять. Aquila non captat muscas. Орел не ловит мух. Тот, кто познал истину, не пьет млеко.

Венчислав отвернулся, ссутулившись, вернулся в зал, и, стоя спиной ко мне, выглянул в окно.

- Вы, главное, не взлетите в небеса, ведь там вас не ждут крылатые девы, - произнес я с насмешкой в голосе и вышел.


***


В подъезде стояла тишина. Выбросив сигарету, я вдавил кнопку звонка, имевшего совершенно идиотский вид - голова щекастого Порки Пига, на чей пятачок и надо нажимать. Вовик открыл сразу, будто кого-то ждал, и я вошел в квартиру.

- Будешь? - Он махнул рукой в сторону кухни, где на подоконнике стояла литровая бутылка без этикетки.

- Ты ж знаешь, что нет.

- Ну, я из вежливости...

Вовик в полосатом халате с симметричными заплатами на локтях, из-под халата торчат худые ноги. Лицо пылает нездоровым румянцем. Похож на алкоголика средних лет.

Он достал из холодильника пластиковую бутылочку, в которой плавали льдинки, откупорил. В стограммовый стаканчик из большой бутылки налил спирту, из маленькой - ледяной воды, сунул в стаканчик мизинец и взболтал. Смесь слегка побелела и - я это точно знал - стала чуть теплее.

Еще на подоконнике стояли пепельница и блюдце с соленым огурцом. Вовик - цап огурец, хвать стакан, потом стеснительно покосился на меня и выпил.

Я отвел взгляд, но не из нежелания смущать его.

Мы с ним знакомы уже давненько и раньше часто пили вместе. Похмелья мои год за годом становились все тяжелее, дело дошло уже до невнятно бормочущих голосов, пляшущих посреди темной комнаты световых пятен и дрожащих по утрам рук. Кошмарные ощущения, которые продолжались несколько лет. Моей не слишком развитой силы воли хватило на то, чтобы не пить пять дней и пойти в мед-центр. Докторша, слушая душещипательную историю моей жизни, качала головой с неподдельным сочувствием. Потом, когда я заплатил, уколола иголочками мочки моих ушей, вдавила большие пальцы в лоб над бровями и что-то невнятно забормотала низким голосом. Современный вариант заклятия, научный заговор - вот, что это такое. Когда все закончилось, мне сказали, что через год неплохо было бы пройти еще один сеанс и отпустили с миром.

Минуло несколько лет, я не пью и не иду на повторную процедуру заклятия потому, что теперь меня не тянет к алкоголю. Последствий немного: машинально отвожу взгляд, когда по телевизору кто-то выпивает, окончательно разлюбил застолья и стараюсь не нюхать спиртного. Еще я стал больше курить и примерно раз в месяц мне снится, как я пью - почему-то всегда водку - и я просыпаюсь не то чтобы с ужасом, но с некоторой оторопью, с уверенностью, что вот сейчас выпил, и теперь все мучения начнутся заново. Однажды я посетил для консультации ту медицинскую контору, где меня закодировали, и доктора особенно напирали на то, что теперь я не могу позволить себе ни капли спиртного. Ощущение на языке может включить память о "формуле спирта" - прежняя страсть охватит с новой силой. Однако, ничего такого страшного не происходило. Вот я, допустим, целуюсь, а девица как раз выпила бутылочку какого-то ромового коктейля и слегка пьяна, молекулы совершенно точно остались на ее языке и слизистой рта, я явственно ощущаю сладковатый ромовый привкус... и ничего, спиртное все равно оставляет равнодушным. Когда спустя пару минут после поцелуя мы переходим к тому, для чего поцелуй обычно является прологом, привкус уже забывается.

А Вовик пить не бросил - и что он теперь имеет? Не знаю, как называется эта болячка. Что-то, связанное с мозгом... У него постоянная температура в тридцать семь градусов, он лечится, глотает какие-то колеса - и продолжает пить. Я, когда бросил, похудел телом и лицом, а Вовик, раньше стройный, наоборот растолстел, даже скорее распух, щеки как у барсука.

- Ну, есть? - спросил я.

Он сел на подоконник спиной к открытому окну, достал из кармана спичечный коробок и протянул мне.

- Ровно полтинник.

- Скока-скока?

- Понимаешь, это что-то новое, такого раньше не было.

Я помолчал, соображая, готов ли выложить сейчас пятьдесят баксов.

- А оно точно какое надо? Чтоб не сильное, а то меня предупреждали, что когда в первый раз пробуешь сильное, то надо, чтоб кто-то находился рядом. В окно можно сигануть... Но и чтоб торкнуло все-таки.

- Как надо, - заверил он. - Было бы сильное, стоило б еще дороже.

- Ну, ладно...

Я отдал ему мятую зеленую банкноту, придвинул ближе пепельницу и закурил. Он налил, взболтал мизинцем, выпил и тоже закурил.

Говорить нам не о чем. Я-то живу нормально, а Вовик не у дел. Хотя это раньше, а теперь вот с полгода как подвязался наркотой приторговывать. Жизнь его, я уверен в этом, окончательно похерилась, прекратить пить он не сможет никогда и, скорее всего, скоропостижно покинет нас в ближайшие пять-семь лет. Что интересно, я, зная, как тяжело избавиться от алкогольной зависимости, сам прошедший через подобное, пытался, но не мог ощутить к Вовику симпатию. Какая-то жалость все-таки была, но совсем слабая, больше похожая на раздраженную брезгливость. Скорее я испытывал что-то вроде снисходительного презрения и злорадства: вот, я смог, а ты нет, я - сильный, ты - слабак, потому что не бросишь уже никогда, и сдохнешь скоро, и жил ты зря, и то, что в школе ты нравился девочкам куда больше моего, и фигуру имел спортивную, и невинность потерял раньше - все зря, Вовик, потому что ты ходишь с постоянной температурой, мозги твои греются и быстро протухают, это ты спившийся конченный алкаш, а я - умница и молодец.

- Слушай, не пойму, чего тебя вдруг потянуло? - спросил Вовик.

- Да просто хочу попробовать. Но почему так дорого?

- Ну так это же что-то новое, потому и дороже.

Я вдруг начал беспокоиться. Слишком он безответственный пацан.

- Вовик, а ты меня не потравишь? Ты смотри...

- Не, что ты. Оно слабое. Это какие-то химики сделали, что ли. Мой продавец говорит, они сами пробовали, все нормально.

- А сколько времени оно действует?

Он пожал плечами. Глаза у него уже помутнели - спирт с самого утра, а как же...

- Вот не знаю. Т-ты сейчас домой?

- Это ты тут сидишь. А мне на работу надо.

- Ну да. Я имею в виду, т-ты его не сейчас про-о... пробовать будешь, перед работай, в-вечером только... Ну и но-о... нормально, за ночь пройдет. - Он всегда по пьяни начинал заикаться. - Слушай, ты ж раньше бо-о... боялся этого. Я помню, т-ты рассказывал, что даже уколов в зад боишься и анализа крови из па-а... пальца. А если из вены - так только лежа и с нашатыркой под носом и чтоб не в-видеть крови...

- Это ведь колоть не надо, - перебил я. - Причем тут уколы и кровь?

- Но все равно на-а... наркота. Это дело, если привыкнуть, то...

- Именно это не вызывает привыкания, я читал. Хочу попробовать. Тем более, если она слабая.

Я поднялся, пряча коробок в карман.

- А, ладно... - пробормотал он и тоже встал. - Я тут "Человека-Паука" четвертого по-о... посмотрел, так там круто. Чувак из окон прыгает и летает между крышами. Я тебя вчера из маршрутки в-видел, ты с дисками шел. Новые фильмы? Дашь глянуть?

- Это "Священная Гора", Вовик, и Арраки. Оно тебе надо? Гляди себе ток-шоу в телевизоре.

Он вроде как обиделся и, подумав, предостерег:

- Смотри, не стань то-о... торчком...

- Кто б говорил.

Когда я уже был в прихожей, до Вовика дошло.

- Чего ты? Я не наркоман, никогда это фигню не пробовал.

- Нет? - Я обернулся и показал на подоконник. - Это что там, по-твоему, стоит, Вовчик?

Он перевел удивленный взгляд с бутылки на меня.

- Спиртяка. Ну, бухаю иногда, да, но это в-ведь...

- Та же наркота, только разрешенная. Иногда, говоришь? Ты не понимаешь, что ли? Ты такой же наркоша, как... - я умолк. Нет, не понимает. Кто сидит на стакане, тот не сидит на игле.

Вовик хмуро прошел на кухню и оперся о подоконник, повернувшись спиной ко мне.

- Смотри, не начни летать между крыш, - произнес я насмешливо и захлопнул за собой дверь.


Теперь вот стою, жму кнопку вызова лифта. Жду, переминаясь с ноги на ногу - не едет лифт. Делать нечего, начинаю спускаться пешком, хоть и седьмой этаж. Снизу эхо доносит приглушенные голоса, а потом кабина оживает, слышно, как разъезжаются и съезжаются двери, тарахтенье мотора... Лифт проползает мимо, удаляется, стихает. Сверху шаги, хлопает дверь... теперь и я могу его вызвать, но уже и незачем вроде. Последний пролет, первый этаж.

Снаружи мокро и серо. У меня на лбу выступает испарина, я вытираю ее ладонью и трясу рукой. Закуриваю, прищурившись гляжу в небо. Оно блеклое, жиденькое какое-то. Рядом детский садик, воспитательница вывела детей на утреннюю прогулку, слышен деловитый лепет, плач, мальчики скатываются с горки, девочки копаются в грязном песке. Дети и дома, деревья и крыши, влажный серый асфальт и такое же небо придвигаются ко мне, проникают в меня и становятся мной - накатывает ощущения себя здесь и сейчас, пронзительная ясность, обнаженность каждого мгновения, нестерпимая эфирность существования. Чувствую свое сознание, укрытое в водолазном костюме тела. Где я? Мой скафандр идет по асфальту - дну напитанного влагой пространства, верхняя граница которого - стянутое силой поверхностного натяжения пленка неба; но это только тело, а где я сам? Пальцем упираюсь в кожу между глаз, чуть выше переносицы. Вот он я, здесь, внутри шлема-головы, вот здесь. Мое тело с сигаретой во рту идет к остановке, но не успевает сделать и трех шагов, как сверху доносится звон.

Оборачиваюсь - и чуть не проглатываю сигарету. Он падает, расставив конечности, в своем халате, полы которого развернулись, как крылья. Искаженное лицо, согнутые в коленях тощие ноги, волосатая грудь и белое пятно трусов. Влипает в асфальт.

Со стороны сада доносится визг. Мое тело поворачивается туда. Воспитательница стоит посреди площадки с разинутым ртом, к сетке ограждения прижались детские лица.

Смотрю вдоль дома: рядом пустые "жигули", дальше женщина с коляской, алкаш с сумкой, занятый утренним сбором бутылок, еще какие-то люди, мент стоит на углу...

А у меня коробок в кармане.

А я только что из подъезда вышел, это мог кто-то видеть.

А в кармане полосатого халата, что накрывает мертвого Вовика, наверное, до сих пор лежат пятьдесят баксов с отпечатками моих пальцев...

Слышен шум лифта, и потом дверь подъезда начинает открываться.

Тело разворачивается и бежит. То место, где я нахожусь, - нейронное облачко примерно в сантиметре за лбом между глаз, - подскакивает над асфальтом вверх-вниз, вверх-вниз, перемещается вперед вместе с телом, но чуть-чуть отстает, и это пугает - вдруг оторвется, взлетит воздушным шариком и пробьет пленку небо, выйдет куда-то наружу? Но не отрываюсь Я, стремлюсь за телом, нагоняю, вливаюсь в него. А оно минует дом, пункт приема стеклотары, у которого толпятся болезненные тела с дрожащими по утру конечностями, скамейку и пару пожилых тел на ней, перекресток - и оказывается возле остановки. Как раз автобус подошел. Оглядываюсь - никто меня не преследует - и сажусь в него.


II


Не считая библиотеки, Старая башня, пожалуй, самое высокое строение города. Она смахивает на торчащий из земли палец, широкий у основания и мало-помалу сужающийся к крыше. Окно трапезного зала, где обосновался Венчислав, расположено достаточно высоко, над ним и под ним имеются другие помещения, а вниз ведет не одна, но две лестницы, отделенные друг от друга каменной кладкой.

Я стал спускать и тут же услышал приглушенный шум шагов, эхо голосов, донесшееся со второй лестницы. В городе нашем изредка пропадали люди, в основном бездомные оборванцы, дети-попрошайки или пришедшие издалека одинокие путники, которых в Урбосе никто не знал. Рука невольно потянулась к левому бедру. На мне была стеганая клетчатая куртка, короткие, чуть ниже колен, облегающие штаны из крепкого сукна, мягкая обувь, а на голове - широкий берет. Спереди на поясе висела круглая сумка из козьей шкуры, а на левом боку - короткий острый нож с деревянной рукоятью, единственное оружие, разрешенное к повсеместному ношению простым обывателям.

Голоса вверху уже стихли. Вряд ли на лестницах Старой башни меня поджидала какая-то опасность и, отогнав тревогу, я продолжил свой путь по ступеням. Осознание того, что деревянная коробочка с истиной спрятана в круглой сумке на поясе, заставило меня углубиться в воспоминания.

Через непродолжительное время после изгнания алхимиков я узнал от главы приютившей меня библиотеки, что из соседних городов прибыли посланцы и предложили устроить совместный военный поход в Веселый лес. Совет уже склонялся к принятию предложения, но тут случилось нечто такое, чего никто не ожидал. Появилась новая булла Святой Церкви нашей, в коей сообщалось, что отныне алхимики признаются верными слугами Церкви, что исследования их - в послании так и было сказано, "исследования" - крепят веру в нее, ибо каким-то заковыристым путем (о сути оного пути из буллы никак невозможно было догадаться), способствуют воцарению Славы Божьей. Всем наделенным властью особам предписывалось не препятствовать алхимикам в их начинаниях, а за причинения противодействий "исследованиям" Церковь обещала карать.

- O tempora! O mores! - восклицал глава библиотеки, когда однажды мы с ним задержались поздно вечером, после того, как остальные работники ушли. - И знаете, мальчик мой, в чем заключена причина сего? Я слышал от солидных мужей, что Магистр фармации, получившей большинство голосов на последнем церковном съезде, и сам не прочь побаловаться истиной, а откуда он ее берет, как вы думаете? В столице алхимиков давно не трогают, а теперь вот Магистру пригрозили, что если их и дальше будут притеснять в наших пограничных областях, то он больше не сможет раздобыть ни унции столь любимого им дурмана. А ведь это не что либо ― истина! С ней бы опыты проводить, изучать во славу Божию! Но нет, в карлике не бывает души великана, лишь мелочная карличья душонка. Если даже что-то великое попадает к людям жалким ― то и используют они его жалко. В том, что именно алхимикам досталась истина, видится мне схождение несходящегося. И еще, полагаю я, виноваты не только алхимики с их низменной страстью к наживе там, где они могли бы возноситься к горним высям! Дева Марта, эта базарная потаскуха, вот, кто совратил нашего доброго Магистра с пути истинного!

Дева Марта, признанная святой, жила теперь в столице государства и пользовалась как любовью простого народа, так и уважением Великого Магистра. А раз так, то подобных речей было вполне достаточно, чтобы нашего доброго архивариуса, подвергнув предварительно вырыванию зубов и ампутации ступней, подвесили на самом высоком дереве Урбоса, то есть на Черном Дубе, могучем великане с узловатыми ветвями, что рос на главной площади и применялся для публичных казней через повешенье. Я, однако же, не стал ничего доносить посланцу Церкви в нашем городе, поскольку уже тогда уяснил для себя, что глава библиотеки благоволит ко мне и собирается продвигать дальше по сложной иерархии библиотечных должностей, - а ведь неизвестно, что за человек занял бы его место после казни.

Пришлось городскому совету сменить гнев на милость и отправить в Веселый лес пятерых уважаемых обывателей с приказом уговорить алхимиков вернуться. Из пяти возвратилось лишь трое. На вопросы, что стало с остальными двумя, они, отводя взор, говорили, что те по своей воле решили остаться в новой Alma mater, которая, как выяснилось, была отстроена посреди Веселого леса. А еще сообщили, что алхимики никак не согласны воротиться в Урбос, что им понравилось в лесу, и они лишь сохраняют за собой право отныне приходить в город, когда им вздумается, а также зовут всех желающих наведываться к ним.

Однако, как и раньше, мракобесы не склонны были открыто торговать veritas - то есть истиной, своей дурманящей субстанцией, которую продолжали выдавать за обычное лекарское снадобье. То ли они не имели возможности производить истину в изрядных количествах, то ли сама суть их натуры, их занятий и их убеждений не позволяла широко распространять veritas - не ведаю.


Наконец, преодолев последние ступени, я вышел под хмурое небо. Дверь с печальным скрипом сама собой медленно затворилась. Позади башни всего в трех дюжинах шагов начиналось редколесье, а вокруг обветшалой постройки тянулся поросший чахлой растительностью пустырь, по другую сторону его стояли дома бедноты. В большой луже грязи похрюкивали свиньи. Женщина, облаченная в длинное платье, с наброшенной на голову пелериной, следила за тремя детьми, что бегали и озорничали вокруг нее. Поодаль, прямо на земле, восседал, покачиваясь из стороны в сторону, бродяга, а на краю пустыря стоял вооруженный коротким копьем advocatus Dei и мрачно пялился на бездомного - верно, размышлял, прогнать того, или пусть себе сидит.

Дождь не шел, но сырость наполняла стылый воздух. Лоб мой внезапно стал влажным, я провел по нему ладонью и потряс рукой. Захотелось табаку, я даже извлек трубку, сунул ее в зубы, но раскуривать не стал. На меня снизошло странное, неведомое доселе чувство: будто дома и люди, пустырь и лес, мокрое угрюмое небо - все это расплылось, раздалось по сторонам, увеличилось, охватило меня, проникло в меня и стало мной. В нестерпимо прозрачном, хладном воздухе хорошо виден был каждый пустяк, каждый крошечный элемент напитанного влагой светло-серого мира. Мельчайшие капли ― не то росы, не то какой-то иной, неземной субстанции ― мурашки, крапинки бытия, одновременно и зримые, явственные, и несуществующие - дрожали, радужно переливаясь, повсюду вокруг меня, делая мироздание местом влажным и чрезвычайно ясным, отчетливым. Все вокруг было так прозрачно, так трепетно-явно, что почудилось (и ощущение это охватило меня всего, от кончиков волос до пяток, пронзило мучительно-сладостной дрожью) - почудилось, будто череп мой исчез, и набухший от влаги рассудок раздался вширь, потеряв вещественную плотность, расплылся сизым облаком, занял все пространство вокруг, смешался с ним, включив в себя и башню, и пустырь, и фигуры горожан, и лес. Ясная осенняя тишь объяла меня, растворив в себе. Я потерялся, меня не стало, а вернее, я стал миром, а мир обратился мной, мы смешались круговертью образов, картин, звуков, пониманий и смыслов. Мироворот закрутился вокруг, слив предметы, людей, деревья и тусклый осенний пейзаж в размытый поток, искристое кольцо хрустальной влаги, подрагивающее каплями - остановившимися мгновениями жизни. Подняв руку, я уперся пальцем в кожу меж своих глаз, немного выше переносицы, туда, где, как казалось мне на протяжение всей жизни, я всегда находился, в ту замкнутую на самою себя область моей головы, где всегда пребывало сознание, теперь вот по какой-то причине выплеснувшееся из своих неизменных границ; сделал это - и тогда кружение прекратилось, и мир вновь замер вокруг в знакомой, привычной конфигурации, в отдаленности, отдельности всех от всего, самости любого предмета и события. Не опуская руку, вдавливая палец в кожу на лбу все сильнее, я медленно пошел прочь от башни. А сверху донесся сдавленный вопль, более похожий на вой.

Обернувшись, я так сжал зубы, что чуть не перекусил мундштук трубки. Венчислав падал вдоль стены, и плед его развевался, будто полосатые крылья огромного несуразного нетопыря. Лицо было искажено, тощие ноги согнуты в коленях так, что пятки обратились к небесам. С едва слышным звуком он ударился оземь, и по тому, как содрогнулось и сразу же застыло тело, стало ясно, что в тот же миг душа Венчислава навсегда распрощалась с его пропитанной млечным соком плотью.

Заслышав визг, я обернулся. Женщина в пелерине широко раскрыла рот, дети прекратили бегать вокруг нее; бродяга на земле уже не покачивался и тоже глазел в нашу сторону, адвокат же Бога, судя по всему, не видавший падения, но услыхавший крик женщины, пока еще только поворачивался к нам.

Но ведь я только что вышел из Старой башни, женщина с детьми и бродяга видели это!

И в круглой сумке на моем поясе лежала деревянная коробочка... адвокатам же Бога, буде они возьмутся за расследование, не составит труда узнать, каким именно способом Венчислав в последнее время изыскивал средства к существованию...

Из башни донеслись приглушенные шаги, и тяжелая дверь начала медленно, с тягостным скрипом, открываться. Развернувшись, я скорым шагом пошел прочь, обеими руками нахлобучивая берет по самые брови.


Двигаясь со всей возможной поспешностью, я миновал пустырь, прошел узкой кривой улочкой и лишь после того остановился. Здесь тянулась дорога, как бы отделяющая Урбос от Веселого леса - по одну сторону высились дома, по другую деревья. Сердце билось тише, хотя легкая дрожь иногда охватывала веко левого глаза, да и колени мои немного тряслись. Уж очень внезапно и жутко все это произошло, ничего подобного не случалось в моей жизни прежде. Человек, коего я знал долгие годы, пусть и болезненный, с подточенным здоровьем, но все же вполне еще бодрый, тот, с кем я только что беседовал, спустя какую-то минуту после беседы нашей расшибся о землю и из живого превратился в мертвеца - мертвее некуда! Осознавать это было скорее странно, чем страшно, случай казался диким, полностью выходящим за границы моего житейского опыта. И какой же исступленный, неестественный вопль издал он! Никогда бы не подумал, что обычная глотка может произвести этакое дикое сочетание звуков, скорее подходящее габриэловскому вепрю или какому-нибудь таинственному существу из тех, что, как поговаривали, обитают в самых глухих чащобах Веселого леса.

Между тем вокруг шла обыкновенная городская жизнь. Мимо спешили обыватели, каждый был занят своими заботами и тревогами. Здание библиотеки, где я служил, располагалось на другой стороне Урбоса, идти туда была далековато, а ведь я знал, что уже опаздываю - и поднял руку, останавливая большую крытую повозку, между задними колесами коей к земле спускалась лесенка. Это был так называемый обывательский тарабан - недавно появившийся в нашем городе, но успевший снискать симпатии жителей (конечно, той их части, что могла позволить себе заплатить мелкую монету). Возница был наемным, тарабан принадлежал городскому совету и доходы с него поступали прямиком в казну Урбоса. Каждый божий день, дважды утром и дважды вечером, повозка проезжала весь город одним и тем же путем, что начинался от главной площади, почти у подножия Черного Дуба, и заканчивался там же.

Запряженный каурой лошадкой тарабан остановился, я протянул вознице заранее выуженную из сумки монету, тот принял ее, внимательно осмотрел, попробовал даже на зуб, а после махнул рукой, предлагая садиться побыстрее. В другое время я, пожалуй, возмутился бы учиненному им дознанию и принялся бы выговаривать вознице, ведь моя одежде и манера держаться ясно свидетельствовали, что я не какой-нибудь там забулдыга, а значит проверку монеты на зуб можно было истолковать как оскорбление. Но не сейчас.

Сейчас мне более всего хотелось оказаться подальше от Старой башни и неживого тела Венчислава, как мышке в щель, забиться в комнату, где я работал, затаиться там в тишине, нарушаемой лишь приглушенным скрипом перьев, коими младшие писцы марают дешевый тонкий пергамент - тем скрипом, что целый день проникает из общей залы сквозь плотно прикрытые двери. А еще меня одолевала мысль, что необходимо сменить платье, посетить городского цирюльника, отрастить - в мгновение ока - усы и бороду, переменить внешность так, чтоб не узнал никто...

Внутри тарабана стояли две длинные лавки, и на одной, лицами против движения, сидело трое мужей почтенного возраста. Облаченные в долгополые куртки, гетры и такие же, как у меня, но несколько другой расцветки береты, они приветствовали нового спутника с достоинством и, не вставая, кивнули. Я поклонился, сел против них, возница щелкнул бичом - мы поехали. В передней и задней части тарабана имелась пара деревянных дуг, на коих было натянуто скроенное из кусков плотной ткани полотнище. Оно накрывало повозку так, что по бокам решительно ничего невозможно было разглядеть, лишь спереди и сзади оставались проемы. Я таким образом имел возможность через головы своих спутников наблюдать сгорбившуюся спину возницы, а если бы оглянулся, то увидел убегающую назад дорогу. Опустив все еще дрожащие руки и крепко сжав их коленями, я посмотрел на мужчин и поспешно отвел взгляд. Мне казалось, что незнакомые господа наблюдают за мной, но не прямо, а искоса, будто стараясь, не слишком ловко, скрыть свой интерес. Словно они догадывались, свидетелем какой сцены я стал только что, знали, что именно лежит в круглой сумке на моем ремне.

Возница еще раз щелкнул бичом, тарабан затрясся на ухабах - мы поехали быстрее.

Все еще волнуясь, я сидел с выпрямленной напряженной спиной и, не мигая, глядел в одну точку на затылке возницы. Я говорил себе: нет, они ничего не могут знать, ни о чем не могут догадываться, это все лишь муть, дымка, марево, туман, напускаемый моим рассудком, взволнованным недавним происшествием. Необходимо успокоиться и взять, наконец, себя в руки. Несколько раз повторив про себя это, я рискнул вновь перевести взгляд на спутников. И точно: они не проявляли ко мне никакого любопытства, вернувшись к разговору, прерванному моим появлением.

- Я располагаю некоторыми догадками о том, что означают те блуждающие огни. Да я и сам их видел, - говорил один из этих троих.

Седобородый господин в летах, между его ног стояла тщательно отесанная и просмоленная палка с резным набалдашником, на который он возложил ладони.

- И не только огни - а даже их последствия. Позавчера, на закате, что-то блестело и переливалось низко над землей у самой границы Веселого леса. Вы скажете: многие уверяют, что видели огни, но никто пока не смог объяснить причину их появления. Ну так я смогу. Я гулял перед сном, как вдруг увидел их - они подобрались совсем близко к окраинным домам, мне даже почудилось, что и сами стены домов немного светятся. Я замер от изумления, и долгое время смотрел, не зная, что предпринять. Уже почти стемнело, и так случилось, что на улице вокруг совсем никого не было, мне не к кому было обратиться за помощью и советом. В конце концов, поборов смущение, да что там... признаюсь, не столько смущение, сколько страх, я двинулся в том направлении. И вскоре с удивлением обнаружил, что, по мере того, как приближаюсь к городской окраине, огни отступают, причем мне мерещилось, что они пятились к лесу с той же прытью, с какой я двигался к ним. Я пересек чей-то огород, перебрался через канаву и вскоре уже был возле домов, где раньше горели огни. Теперь, однако, они исчезли и стало совсем темно. Где-то в отдалении тявкал дворовой пес, позади меня слышались приглушенные шумы города, но здесь было совсем тихо. Опершись о свою палку, я стоял под стеною ветхого, покосившегося от времени дома, недоуменно оглядываясь. Блуждающие огни убрались, теперь ничто не свидетельствовало о совсем недавнем их присутствии в этом месте. Ничто? Я насторожился, услыхав, что из окна дома доносится сдавленный, очень жалобный и тоскливый плач. Вы знаете, я никогда не отличался робостью, но тут, признаться, меня взяла легкая оторопь. Передо мной открывалось два пути - немедленно убраться восвояси и позабыть о происшедшем, предоставив разбираться с блуждающими огнями тем, кому это положено по долгу службы, то есть нашим мужественным advocatus Dei, или же выяснить подоплеку всего этого самому. Тем временем неестественный плач, более смахивающий на исступленный скулеж, продолжался. Он звучал очень... нет-нет, к великому сожалению, у меня не получится описать его. Слишком не по человеческому... но и не по звериному. Неестественный звук! Взяв палку наперевес, будто копье, я шагнул к низко расположенному окну дома, нагнулся и заглянул в него. Там, прямо посреди темной коморки, стояла какая-то баба, совсем без одежды, держащая на руках... - седобородый господин со значением огляделся, проверяя, насколько завладел вниманием слушателей. Двое спутников, да и я тоже, сосредоточенно глядели на него, ожидая продолжения. Седобородый открыл рот, чтобы говорить дальше, и тогда, пролетев мимо моего левого глаза, в рот его вонзилась горящая стрела.


***


В автобусе народу немного, рядом трое мужчин, один сидит, двое стоят над ним. Взявшись за поручень обеими руками, я делаю несколько глубоких вдохов-выдохов. Вроде бы отпускает помаленьку, сердце бьется уже не так часто и тяжело. Вижу, как дрожат обхватившие поручень пальцы, и смотрю в открытое окно. Как раз начинается дождь.

- Летающих тарелок не бывает, - говорит один из тех двоих, что стоят. Гляжу на него, вслушиваюсь в слова, чтобы как-то отвлечься от произошедшего. Коротышка в куцем костюмчике, лысенький. Двое других внимают ему с недоумением.

- То есть, допустим, у вас жена - стерва. И вот она с утра не в духе, все у нее валится из рук. Дети ее раздражают, вы нервируете, да еще лучшей подруге муж купил новое пальто, которое жене светит не скоро. - Он говорит с абсолютно непроницаемым, серьезным выражением лица. - И вот на кухне она вдруг начинает швыряться в вас посудой. Вам в голову летят ложки, ножи, блюдца и... Вот тогда-то... - коротышка многозначительно поднимает указательный палец, а приятели растерянно на него глядят. - И вот тогда, говорю, и появляется то, что мы можем с полным на то основанием назвать "летающими тарелками". Но "летающих тарелок" в таком виде... - он тычет пальцем в серое небо за окном... - Не-бы-ва-ет!

Появляется контролерша, тощая и вредная. Почти каждое утро я ее вижу. Смотрит на меня и заводит свое обычное:

- Билетики покупаем... Проездные показываем, предъявляем...

Мужчины покупают билетики, а я сую ей под нос проездной. Контролерша эта - религиозная маньячка, по лицу видно. То есть внушаемая очень и без царя в голове. Глазки сусличьи, туманные и сладкие-сладкие, будто наполнены засахаренным медом. Она что-то невнятно лепечет, идет дальше, успев сунуть мне в руку листок.

Киваю как можно равнодушнее, чтобы не пробудить в ней надежду и не выслушивать потом пятиминутную проповедь. Когда она отходит в конец автобуса, украдкой развернув листок, читаю:


так уж устроены наши чувства, что страдания бесконечны

а радость всегда конечна и ограничена - почему?

ОТВЕТЫ НА ЭТИ И ДРУГИЕ ВОПРОСЫ

ЦЕРКОВЬ

КОСМИЧЕСКОГО НЕСОЗНАНИЯ

(ДК "Хлебокомбинат", ул. Луначарского, 1/2

пятница, суббота с 9.00 до 12.00)


Ага, знаю я эту церковь, она давно здесь. Дом Культуры неподалеку от работы, каждый день, кроме выходных, по два раза мимо него курсирую.

Доносится звук удара. Скрежет, автобус наклоняется, мужчины рядом орут, сзади визжит контролерша. Я вцепляюсь в поручень, а машина кренится все сильнее. Пассажиры катятся по полу, я же повисаю на поручне. За окном проворачиваются, исчезая внизу, крыши домов, и потом остается только небо. Содрогается мироздание, небо подпрыгивает, дрожит, покачивается... нет, это я качаюсь на поручне. Подо мной пассажиры шевелятся в куче осколков и стонут.

Автобус перевернулся, лег на бок. Над головой открытое окно. Я подтягиваюсь, сначала одной, затем второй рукой хватаюсь за прорезиненные края. Болтаю ногами, морщусь от напряжения - и вылезаю наружу.

Внизу улица, прохожие глазеют со всех сторон. Виден багажник здоровенного джипа. Наверное, на мокром асфальте водитель не справился с управлением и звезданулся в автобус. По тротуару в нашу сторону бежит милиционер.

На заднице отползаю подальше от окна. Автобус выехал на газон, смял кусты, окружающие высокую ограду ДК "Хлебокомбинат". Помедлив, я спрыгиваю в эти кусты, и тут только замечаю, что в суматохе потерял одну туфля. Только этого не хватало! Встаю и хромая иду прочь, не обращая внимания на крики и гудки.


III


Произошло следующее: чтобы сквозь стук копыт лучше расслышать седобородого господина с палкой, я слегка повернул голову; рассказчик, ненадолго прервавшись, оглядел слушателей, желая удостовериться, что вполне завладел их вниманием, и раскрыл рот для продолжения своей истории; стрела с горящим наконечником пронеслась чуть выше моей щеки, то есть в непосредственной близости от глаза, и глубоко погрузилась в глотку седобородого.

Седобородый вскрикнул, а вернее сказать, издал нечто похожее на тот самый неестественный, иступленный скулеж, который перед этим тщился описать. Широко разинутый рот озарился огнем, он вскочил, выпустив палку, с такой силой подался назад, что лавка накренилась. Я очень плохо видел окружающее, так как в мой левый глаз будто ткнули тлеющей головней. Замычав от боли, я выпрямился, прижал к глазу ладонь. Двое других господ, чуть не полетевшие с лавки на дно тарабана, еще только приподнимались, не в силах поспеть за быстро сменяющими друг друга событиями, а седобородый, переступив через покосившуюся лавку и продолжая пятиться, сжал зубы. Его лицо исказилось, налилось кровью, глаза вылезли из орбит, щеки, сквозь кожу коих просвечивались темно-красные сполохи, взбороздились морщинами крайнего напряжения - и в следующий миг он перекусил стрелу! Обломок с оперением упал, а седобородый отшатнулся к вознице, которому, надо полагать, стук копыт до сих пор мешал расслышать, что происходит позади него, и который, соответственно, все еще не знал, какая беда постигла седобородого. А тот налетел на возницу с такой силой, что просто-напросто сшиб его. От неожиданности взмахнув бичом и что есть мочи обрушив его на спину каурой лошадки, возница полетел вперед и тут же скрылся под тарабаном. Стремительности его исчезновения способствовало и то, что лошадка, получив столь сильный и нежданный удар, внезапно для всех и, вероятно, для самой себя, заржав, ринулась вперед с проворством, которое, на первый взгляд, отнюдь не соответствовало этому с виду покладистому и робкому животному.

Мы все полетели на дно повозки и столкнулись между лавками. Двое мужей, размахивая руками, нечленораздельно вопили, я же плохо видел и понимал, что происходит вокруг - левый глаз мой нестерпимо жгло. Однако, я нашел в себе силы приподняться, упираясь правой рукой в лавку (левая моя ладонь была все еще прижата к глазу).

Взору предстал седобородый, навзничь лежащий там, где раньше сидел возница. Дородное тело покачивалось, а голова с широко разинутым ртом - из него торчал кончик перекушенного древка - подскакивала всякий раз, когда колеса тарабана попадали на очередной ухаб. Каурая лошадка неслась вперед, не разбирая дороги, которая здесь поворачивала к центру города - именно по этой причине мы мчались уже не по утоптанной земле, но по кочкам и неглубоким канавкам, из каковых, по большей части, состояло поросшее травой и редкими зарослями узкое пространство, отделявшее город Урбос от Веселого леса.

Вскоре вокруг замелькали деревья. Тарабан подскочил так, что я рухнул на своих спутников. Они как раз медленно, охая и кряхтя, поднимались, и я сбил их обратно на дно повозки. Я сумел подняться вновь, а господа продолжали барахтаться между лавками, и вот тут-то один из них, отвлекшись ненадолго от своих собственных увечий и связанных с ними переживаний, со страхом глядя на меня, воскликнул:

- Да у него глаз вытек!

Я смог более или менее надежно утвердиться на ногах и снова прижал ладонь к левому глазу, который продолжало жечь огнем. Под рукой было что-то липкое и теплое. Спутники, держась за лавки и друг за друга, пытались встать. Тарабан подскочил особенно сильно, накренился в одну сторону, затем в другую - и перевернулся на бок. Матерчатый полог его прижало к земле, деревянные дуги с треском переломились.

Спутники мои лежали, издавая стоны и невнятные проклятия. Ощутив запах дыма, я встал - и увидел, что в лавку вонзилась еще одна стрела, дерево вокруг того места, куда погрузился наконечник, почернело. Я переступил через сломанную крепежную дугу, кряхтя, выбрался наружу. Тела седобородого нигде не было видно, вернее всего, оно слетело на землю во время бешеной скачки. А вот каурая лошадка лежала на земле, подергивая ногами, и дышала шумно, с присвистом. Ноздри ее раздувались. Склонившись над ней, я увидев, что из гривы торчит оперенье вонзившейся в шею стрелы. Лошадка покосилась на меня красным безумным глазом, моргнула и, сильно дернув задними ногами, испустила дух. Я выпрямился, распутывая шнур, что стягивал ворот моей куртки, скинув ее с левого плеча, потянул за рукав белой льняной рубахи.

Пожилой господин мог ошибиться, а мог и оказаться правым; быть может, я уже лишился левого глаза, но, возможно, он все еще оставался при мне. Так или иначе, вокруг не наблюдалось ни одного зеркала, чтобы проверить. В голове моей царил страшный кавардак, и лишь две связные мысли посетили меня в ту минуту; первая - ежели дела обстоят именно так, и я стал одноглазым, то это может печальным образом сказаться на моей будущности в библиотеке, помешает занять должность старшего архивариуса; вторая - надо перевязать чем-то глаз, пока все не вытекло. Эта последняя мысль, несмотря на всю ее нелепость, показалась мне вдруг крайне важной: оторвав часть рукава, я намотал его на голову в виде широкой повязки, покрывавшей левый глаз. Спутники мои еще только пытались выбраться из фургона, а я как раз, закончив с повязкой, затягивал шнур куртки на своей груди, когда позади нас на поляне показались люди.

К тому времени я успел осознать, что мы далеко отъехали от города - лишь случай помешал повозке напороться на дерево или какую-нибудь корягу; мы хоть и не достигли чащи Веселого леса, но значительно углубились в него.

Когда я завидел двоих, что появились из леса приблизительно с той стороны, где по моим представлениям остался Урбос, первым моим порывом было устремиться навстречу, но, разглядев незнакомцев внимательнее, я наоборот попятился.

Одетые одинаково, эти двое тем не менее являли собою полную противоположность друг другу. Один был толст, низок ростом, с круглым красным лицом и глазами навыкате, с редкой русой растительностью на голове и лице, короткими конечностями, пухленькими маленькими ладошками. Второй - высок, широк в кости, с крупными руками и ступнями, вытянутым смуглым лицом и длинными, до плеч, черными волосами. На темной, грубой лепки физиономии его выделялся кривой, свороченный набок чьим-то ловким ударом большой хрящеватый нос, а узкие глаза прятались в тени кустистых бровей. Облачены оба были в гетры и длинные, до колен, сшитые из кусков кожи черные куртки с меховыми воротами, обуты в большие деревянные башмаки.

Жирный и Тощий, вот как бы я назвал этих двоих. Все детали их внешности, запечатлевшись в моем сознании, сразу же отошли на задний план потому, что внимание мое более привлекло оружие в руках незнакомцев. Тощий сжимал короткий лук, через левое плечо его был перекинут ремень прячущегося за спиной колчана; у Жирного был деревянный круглый щит с заклепками и большим умбоном в центре, обеими руками он сжимал молот - насажанный на толстое короткое древко, обмотанный кожаными полосками камень округлой формы.

Они быстро шли вперед, а я пятился. Незнакомцы остановились возле перевернутого тарабана, из которого доносились стоны и проклятия, издаваемые бывшими моими спутниками. Жирный сунулся внутрь. Я услышал такой звук, будто нерадивая хозяйка выронила из окна второго этажа большую тыкву, и та разбилась о мостовую. Прозвучал короткий вопль ужаса. Прервался он после того, как тот же звук повторился вновь. Жирный вылез, озабоченно хмурясь, обменялся короткой фразой с Тощим. Тот, кивнув, махнул рукой в мою сторону. Оба они подняли головы, взглянув на меня, быстрым шагом стали приближаться, я же наконец вышел из оцепенения, в которое меня ввергли два этих страшных звука, - а скорее, не сами звуки, но осознание того, что именно эти звуки, по всей видимости, сопровождали - развернулся и побежал.

Низкорослые тисы мелькали вокруг, иглы сыпались на голову и за воротник, ветви хлестали по лицу. Слыша за спиной топот ног и бряцанье, то звучащие громче, когда преследователи нагоняли меня, то тише, когда они немного приотставали, я несся, не разбирая дороги. Мысли мои смешались, разум был охвачен даже не ужасом, скорее - растерянностью, оторопью, произрастающей из полного непонимания сути происходящего со мной, не способности постигнуть его смысл. Последовательность и взаимосвязь событий смешались, перепутались; я бежал, целиком охваченный одной лишь мыслью: не дать страшной паре нагнать меня, не позволить жуткому звуку, донесшемуся из фургона, прозвучать в третий раз.


Не знаю, сколько времени минуло с тех пор, когда Жирный и Тощий впервые предстали перед моим взором, но наконец шум их продвижения следом за мной стихнул, и я, пробежав из последних сил еще немного, остановился. С трудом отдышавшись, вновь потопал вперед, однако теперь гораздо медленнее - силы мои были еще не на исходе, но значительно поубавились.

Из-за того, что один глаз скрывала повязка, видеть я стал хуже. Окружающий мир целиком не потерял объема, но стал как бы менее глубоким, уплощился, так что ориентироваться в расположении предметов было теперь тяжелее. Я иногда цеплялся плечом за ствол дерева, иногда не вовремя наклонял голову и получал веткой в лоб, то есть двигался куда менее уверенно и ловко, чем когда глядел на мир обоими глазами. Веселый лес был охвачен тишиной, не слышалось даже пение птиц. Ветви смыкались над головой, пряча небо от взора. В такую лесную даль мне не приходилось пока забираться ни разу в жизни.

Пугающая мысль о том, что глаза я лишился, возможно, навсегда, конечно же посетила меня, но тут же отошла куда-то на задворки сознания и не причиняла особых мучений, довольно быстро сменившись почти бессмысленными размышлениями вроде "Бог дал - Бог взял" и "Как пришло, так и ушло". Нечто иное занимало мое внимание. Я страшился, что в таком одноглазом состоянии меня выгонят прочь из библиотеки, не позволят вернуться даже на должность младшего переписчика. Впрочем, мысли о библиотеке так же вскоре отошли на второй план и потеряли важность, потому что более насущные тревоги овладели рассудком. Кто эти двое, Жирный и Тощий, почему они напали на тарабан, а после преследовали меня? Неужели погоня связана с...

Я не успел хорошенько поразмыслить над этим, услыхав шум, источник, а вернее источники коего были трудноопределимы. Какое-то чудное подобие музыки с несколько сбитым, неровным ритмом зазвучало позади. Я почти явственно различил грохот барабанов, да вот только гремели они так, как если бы сделаны были из железа. Барабанам вторили волынки и еще какие-то неведомые мне инструменты, музыка их сливалась со звуками леса, так что трудно было отличить одно от другого. Лесной сумрак сгустился, и мне почудилось, что в один миг наступил вечер, хотя, конечно же, этого не могло быть. Не прекращая бежать, я огляделся и внезапно понял, что не способен уразуметь, утро сейчас, день, вечер или ночь, равно как и не могу припомнить, сколько времени уже провел в лесу. Меня охватило тоскливое чувство безвременья, будто свет и тьма перемешались, нарушив непрерывный ход времени.

Музыка звучала все громче. Из странной она становилась страшной, грохот барабанов и вой волынок смешивались с шелестом и треском веток позади меня. Теперь звуки издавало уже куда больше ног, рук и тел, чем мне почудилось вначале. Я бежал, охваченный мертвенным ужасом, главной причиной коего было даже не сама погоня, но приглушенное фырканье, похрюкивание, что сопровождали ее. Случается такое, что человек, объятый неким чрезвычайно сильным чувством, исторгнет из своей глотки звук, выходящий за рамки тех возможностей, что Господь даровал людскому племени. В таком случае мы используем выражение "закричал нечеловеческим голосом" - но здесь, однако, было нечто иное. Хрюканье, которое нам привычно слышать от свиней либо лесных кабанов, звучало не так, как звучит то, что издают эти животные. Речь зачастую не способна выразить тонкости наших мыслей и чувств, и особенность этих звуков - а они доносились все громче - я бы мог определить лишь таким не совсем внятным образом: они издавались "не кабаньими голосами", "не по-свински". В них присутствовал трудноуловимый элемент противоестественности, как если бы ворон вдруг взмемекнул козой или дворовой пес каркнул. Этот пугающий отголосок противной природе ненатуральности подгонял меня, будто ударами бича меж лопаток: я бежал и бежал, широко разевая рот, со всхлипом впуская в себя воздух и с хрипом выдыхая его.

Медленно, но неуклонно погоня приближалась. Лес изменился: стволы деревьев стали толще, да и росли они теперь чаще. Я уже не бежал, но продирался меж ветвей - бежать стало невозможно. Несмотря на осеннюю прохладу, я взмок от пота. Приходилось перескакивать и перебираться через уродливые корни, что выпячивались из земли будто заросшие травой горбы и словно толстые коричневые змеи стелились по ней. Совсем рядом прозвучало хрюканье, до того безумное и как бы дурное, дикое, что волосы на моей голове поднялись стоймя. Рассеянный дневной свет с трудом проникал сквозь переплетшиеся сучья. Мелькнула приземистая тень, затрещали, застонали ветви - тварь ломилась сквозь них прямиком ко мне, а позади виднелись фигуры других преследователей. Издав пронзительное хрюканье, она прыгнула, сокрушая тонкие стволы молодых деревцев, и я смутно различил в густо-зеленом лесном сумраке ее страшные очертания. Дикая охота настигла меня. В продирающихся сквозь заросли тушах мне мерещились предвестники смерти - злобные лесные вепри, красные кончики их ушей, изогнутые клыки в разинутых пастях. Они были здесь, вокруг, они готовились разорвать меня и забрать мою душу!

Ноги заплелись, я кубарем полетел по склону холма, заросшего кустарником и деревьями; их кроны на миг расступились, открыв взгляду обширную поляну, скорее даже луг посреди чащи. От дальней стороны отходила лесная дорога, а на середине возвышалось каменное строение: вроде сложенного из крупных глыб конуса, очень широко у основания, где темнел проем, а вверху увенчанного тонким шпилем. Вокруг тянулась невысокая ограда, слева бежал ручей, между ним и оградой кто-то стоял. Все это предстало передо мной и тут же, скрытое ветвями, исчезло, будто помещение за дверью, которую кто-то распахнул - и сразу захлопнул с громким стуком.

Этот стук сопровождал удар моего лба о лежащий на земле валун. Все вокруг вспыхнуло, будто молния впилась в крышу дома, занялось неровным огнем, обуглилось и почернело. Темнота продлилась мгновение, растянувшееся на вечность, и закончилась пониманием того, что я стою на четвереньках в узкой глубокой низине между холмами. Дно ее заросло кустарником столь густо, и был он столь высок, что я ощутил себя маленьким испуганным фейри, попавшим в чужой диковинный лес. Я пополз, стараясь двигаться быстро и бесшумно - и полз очень, очень долго. Не стало ни фырканья, ни хрюканья, ни треска ветвей. Через время, продолжительность коего невозможно было определить, я встал и побрел дальше, медленно, волоча заплетающиеся ноги. В голове моей до сих пор перекатывались, вспухали и лопались пузыри звуков, что сопровождали охоту, но раздавались они все тише и тише. Охватившее разум помутнение стало причиной того, что я плелся, не смысля, куда, сквозь застывший лесной сумрак, погружаясь все глубже и глубже в стылую тишь Веселого леса, и шел так, пока не понял, что со всех сторон меня окружает болото.


***


Мокро, свежо, сизая пелена облаков. Редкие капли дождя падают на голову, стекают по лбу и щекам. Вытираю лицо, запахнув куртку, ускоряю шаг. Проверяю - коробок лежит в кармане. Может, выбросить его к чертовой матери? Отпечатки дождь смоет... а пятьдесят баксов-то жалко!

Я почти бегу по тропинке, что тянется между кустами и двухметровой кованной оградой бывшего Дома Культуры - его приземистое, уродливое здание виднеется слева.

А справа, сквозь ветви деревьев и гнезда грачей, проглядывает стена панельной девятиэтажки, где я живу последние несколько лет. Вот ведь блядство - до моей квартиры совсем недалеко, но мне туда сейчас никак нельзя! Вдруг там стерегут эти, которые Вовика из окна выбросили? А в квартире шмотки, магнитофон, телевизор и куча книг...

Быстро двигаясь вдоль ограды, проверяю задние карманы джинсов. Сколько у меня денег сейчас? В левом лежат свернутые в трубочку банкноты. Достаю, пересчитаю. Сто тридцать зеленых и почти пятьсот наших, желтых. Ладно, нормально. Хотя маловато.

Нет, но как оно все внезапно получилось... Вовчик-то кому не угодил? Несчастный алкаш, за что его из окна выпихивать? Или он сам? Да нет, уверен: выбросили. Интуиция, мать ее... Что-то не могу логики происходящего постичь. Это ведь тоже они?.. Джип случайно врезался или нет? Почему-то не оставляет уверенность: они меня ищут. Расправились с Вовиком, а теперь и со мной хотят... И потом еще этот автобус перевернувшийся... Вообще, такое странное ощущение - порвалась дней связующая нить, в этом роде. Все как-то все чудно, нелепо. Может, я уже попробовал эту вовчикову гадость? Я помню, как перед лифтом достал коробок, открыл и заглянул внутрь. Но не помню, что бы доставал наркотик! Не было этого, я его тогда сунул обратно в карман и стал спускаться, потому что лифт не ехал. Или все-таки попробовал в тот момент, да и забыл? Так, сейчас надо заныкаться, отсидеться где-нибудь. И это... замаскироваться. Внешность вроде как сменить. Что тут у нас рядом... ага, рядом у нас вокзал.

На самом деле это даже не вокзал, а просто большая станция "Город-Пассажирский", со всем, что положено в таких местах: кассами, киосками, гражданами встречающими-провожающими, какими-то цистернами на запасных путях, отцепленными вагонами и семафорами....

Спешу вдоль высокой сетчатой ограды, туда, где виднеется несколько просторных палаток. Вскоре выясняется, что я не ошибся - это небольшой базарчик секонд-хэнда. По дороге скидываю вторую туфлю и решаю, что надо было это сделать еще раньше: теперь передвигаться стало легче, хотя и неприятнее. Хорошо чувствуя сквозь мокрые носки каждый камешек и ямку в земле, подхожу к крайней палатке. Вдоль вешалок с ношенными куртками и рубашками ходят малоимущие подростки, а возле большого деревянного короба со свитерами и кофточками толпятся озабоченные тетеньки. Дальше высится стеллаж с обувью, стойка с костюмами, рядом маячат две продавщицы и мужчина знойной восточной наружности. Несколько пацанов у стойки с куртками начинают удивленно оглядываться, и я быстро вхожу в палатку.

Ее хозяин показывает на меня, гортанным голосом что-то негромко говорит одной из продавщиц, молодой неопрятной толстухе. Когда она подходит, я уже стою возле обувного стеллажа, приглядываясь к кроссовкам.

- Вас что интересует? - неприветливо спрашивает продавщица.

Пожав плечами, беру кроссовку, которая по сравнению с другими выглядит более-менее прилично, спрашиваю:

- Сорок второй размер вроде?

- Ага, - бурчит толстуха. - Будете брать?

- Да, тащи вторую.

Услышав обращение "ты", она становится еще более неприветливой и отходит к большому серому мешку, лежащему в углу палатки. Я обуваю кроссовку, топаю ногой. Нормально, разношенная, нигде не жмет, но и не болтается на ступне. Толстуха все еще ищет пару. Чтоб не терять время, подхожу к стойке с куртками. В основном здесь висит всякая ерунда, но на глаза сразу же попадается с виду вполне нормальная ветровка. Одеваю - почти впору, только рукава длинноваты.

- Вы и куртку будете покупать? - это толстуха вернулась.

- Буду, буду. Давай. - Беру у нее кроссовку и обуваю. - А где у вас кепки?

- Это вместе будет сто пять, - говорит она.

Выуживаю из кармана деньги, показываю ей.

- Хорошо. Шапки где?

- Вона... - Тычет пальцем в другой конец палатки. Там стоит зеркало и второй деревянный короб, наполненный чем-то разноцветным. Рядом с ним маячит смуглолицый хозяин, подозрительно рассматривает меня темными глазами.

Подхожу туда, запускаю руку в кучу кепок, тюбетеек, косынок каких-то диких расцветок и ворошу всю эту гадость.


IV


Вероятно, когда-то это была цепь мелких лесных озер, которые постепенно заросли. Сплавина, толстый слой переплетшихся корневищ и гибких стволов, уже давно тянулась под моими ногами, но в душевном помутнении я не замечал этого и продолжал брести, сам не ведая, куда. Однако, изменения в окружающем проявлялись все более зримо, так что вскоре я начал смутно осознавать их, а тут еще и сплавина качнулась под ногами; в углублениях, продавленных моими ступнями, показалась вода, после они прорвались, и я погрузился до пояса. Кое-как выбрался, плашмя лег на зыбкой поверхности и огляделся.

Болото тянулось во все стороны, деревья исчезли из виду. Перебирая руками и ногами, я поворотился влево, вправо, затем еще раз, и наконец окончательно уяснил, что потерял всякое понятие о направлении. Туман, густой как добрая похлебка, насыщал воздух. Казалось, что он просачивается из темных вод под сплавиной, поднимается от прорех в ней тонкими парными струйками, что после соединяются в одно большое теплое облако, висящее низко над топью. Слышались приглушенные звуки, издаваемые болотными тварями неведомой мне породы: тихое цыканье, будто кто-то резкими толчками извергает слюну сквозь прореху между зубов; уханье, напоминающее совиное; почти неслышный, легкий плеск, как от весел лодки, что плывет где-то в отдалении.

Туман окружал меня снаружи, но в голове моей он медленно рассеивался. Причины и следствия происходящего казались уже более явными, чем когда я бежал по Веселому лесу. Поскольку разглядеть ничего определенного было решительно невозможно, я пополз, сам не зная куда. Болото не могло длиться бесконечно, и я пришел к выводу, что если буду двигаться достаточно долго в одном направлении, то рано или поздно неминуемо достигну его границы.

В голове уже возникла мысль о том, что за люди были моими преследователями. Ну конечно алхимики, кто же еще? Они выбросили из окна Венчислава, а после вознамерились убить и меня, ведь я был последним, кто беседовал с покойным. Возможно ли, чтобы причиною являлась деревянная коробочка с истиной, переданная мне Венчиславом перед смертью? Довольно долго я обдумывал это и все никак не мог прийти к определенному мнению. Что такого необычного в той коробочке? Ну, veritas, ну так что же? Субстанция, конечно, дорогая, но не такая уж и редкостная. Многие люди приобретали ее у алхимиков, и с чего вдруг покупка истины именно сейчас и именно мною привела к столь пугающим событиям?

А то, что со мной происходит нечто невероятное - в этом я был совершенно убежден. Подумать только, еще вчера вечером я лег спать в своем доме, в своей постели, еще сегодня утром проснулся там же - и ничто не предвещало необычного! Если не считать визита к Венчиславу, я должен был провести этот день так же, как провел уже множество дней, то есть в библиотеке, изучая гримуары, нумеруя свитки, беседуя со старшим архивариусом... И вот, минуло не так уж и много времени - кстати, сколько его минуло, определить теперь было невозможно - и я ползу по болоту в чаще Веселого леса. Меня сначала желали проткнуть горящей стрелой, затем размозжить голову каменным молотом, а после охотились с дикими кабанами.

Я полз и полз сквозь туман, весь в грязи и болотной слизи, вминая пальцами мох, подтягивая тело вперед и каждое мгновение страшась, что ненадежная сплавина разойдется подо мной. Иногда дорогу преграждали невысокие заросли брусники, которые я преодолевал с большим трудом, не имея возможности просто встать и перешагнуть через них. Затем началась область синеватой осклизлой травы, от которой шел столь густой кисло-пряный дух, что голова моя закружилась, а из глаз полились слезы. Обычные человеческие тревоги - удивление, страх - оставили меня, взамен них вновь навалилось тоскливое, мертвенное чувство безвременья, навечно застывшие сумерки, где нет никого живого, кроме меня и тех существ, что охотятся за мной. Все потемнело, небо отступило куда-то ввысь и пропало навсегда, туман закутал собою округу. Возможно ли, что весь мир вокруг Урбоса состоит из леса и этого болота? Что, в сущности, знал я в своей жизни, кроме улиц и домов родного города? Я лишь слышал будто он - часть большого государства, которое в свой черед лишь часть огромного мира, но я не видел и не ведал ничего, неопровержимо свидетельствовавшего о том, что за границей города есть другие поселения. Да, в Урбосе иногда появлялись путники из дальних мест, да, один посланник Святой Церкви нашей сменял другого, но теперь мне казалось, что всех их порождал Веселый лес и болото, что они вырастали из трясины и приходили в город, где только притворялись, будто являются обычными людьми со всеми свойственными нам страстями и пороками, а на самом деле изнутри их наполняла лишь болотная тина да грязь, у них не было чувств; отбыв в городе положенный срок, сыграв свою роль ради целей, постичь которые я, простой обыватель, не в силах, они возвращались, - но не в иные города, ведь их не было, а сюда же, безмолвно растворялись в лесном сумраке, исчезали в болотной дымке. И Святая Церковь наша! С чего я взял, что она существует, что борьба формаций, Великий Магистр, дева Марта, монастыри и храмы - все это не вымысел? Но тогда и Господь Бог - лишь вымысел, странное марево, фата-моргана, порожденная моим рассудком? Возможно, не Он выдумал меня, но Я - Его; Его тоже нет, нет и не было никогда, нет вообще ничего, даже Урбоса и библиотеки, даже Веселого леса - лишь замкнутое в круг бесконечное болото, зыбко покачивающаяся топь моего рассудка, по которой я ползу уже века и буду ползти еще бесчисленные эпохи.


- Что же, кхе-кхе... он такой грязный, а?

- Изгваздался, ваш"милость.

- Долго полз, а?

- Надо полагать, долгонько, ваш"милость.

- Кхе-кхе... и что за тряпица на лице? Проверьте, Паллад.

- Ух, ваш"милость! С глазом-то у него плохонько. Совсем, будем говорить, не видит глаз-то.

- Да? Кхе-кхе... Паллад, а он жив ли вообще? Может, вы зря... ну-ка, ну-ка, вижу... жив.

- Точно, жив, ваш"милость. Дернулся.

- Эй, милейший!

Меня толкнули, и сознание окончательно вернулось ко мне. Я заморгал, потому что стало светлее - туман сгинул, уступив место хмурому осеннему дню. На фоне серого неба виднелись две головы. Я лежал в траве, лицом вверх. Тяжелый, спертый воздух болот развеялся, дышать стало легче, дул прохладный ветерок; слышалось ржание лошадей, скрип, голоса. Упираясь в землю локтями, я приподнялся.

Один из стоящих рядом оказался мужчиной немного старше меня. Низкорослый, широкий в плечах и с такой короткой толстой шеей, что казалось, будто голова его растет прямо из тулова. Кряжистый - вот какое слово всплыло в моем сознании при первом же взгляде на него. Он был облачен в доспех, но без шлема, а в руках сжимал копье.

Второй выглядел куда старше из-за густой белой бороды и глубоких морщин, что залегли под маленькими темными глазками и на высоком его лбу. Смешная круглая шапочка венчала голову, просторные и богатые одежды развевались на ветру.

- Пришел в себя, ваш"милость, - сказал человек с копьем, которого второй поименовал Палладом. - Так, может, сразу же его и пырнуть? - Он вопросительно приподнял копье. - В животинку, будем говорить, ткнуть, он и окочурится. Я его назад в болото стащу, там, небось, мертвяков хватает, одним более, одним менее...

Я, хоть и пришел в сознание, но еще не слишком-то хорошо понимал, что творится вокруг. С этого места видны были походные тарабаны, лошади и вооруженные люди. Слегка поворотившись, я разглядел, что позади ровный луг сменяется бурыми островками, меж которыми темнеет вода - болото было неподалеку.

Пожилой господин все еще присматривался ко мне; уразумев, что он пребывает в нерешительности, Паллад занес копье.

- Так пырну - и ладненько? - спросил он.

Я сжался, в испуге прикрывая живот руками, закашлялся и прошептал:

- Вы алхимики?

Господин поднял руку, останавливая ретивого Паллада.

- Погоди! Что он сказал? Кхе-кхе... алхимики?

- Вроде того, ваш"милость.

- Почему вы упомянули их? - обратился ко мне господин.

Я не смог ответить, меня одолел кашель - и не кашель даже, а будто ножом прорезающий глотку припадок харканья, почти что рвоты. Согнувшись в три погибели, я дергался и хрипел, извергая болотный туман, а он незримыми комками прозрачной слизи вылетал изо рта и растворялся в хладном воздухе.

- Он сказал - алхимики! - провозгласил господин. - Что представляется мне весьма занятным совпадением, кхе-кхе... Паллад, не будем пока убивать этого незнакомца. Ведите его за мной.

Развернувшись, господин степенно зашагал прочь, а Паллад ухватил меня за плечи и могучим рывком заставил подняться на ноги.

- Идем-идем... - приговаривал он, волоча меня через лагерь. - Побеседуешь с его милостью Браманти, может, не станем тебя жизни лишать.


***


И опять земляная тропинка между кустами и двухметровой кованой оградой Дома Культуры. От вокзала я пошел через пустырь - снова сюда занесло! Заколдованное место какое-то. Хотя, подозреваю, это просто потому, что я понятия не имею, что теперь делать и куда идти. Паранойя! Никто меня не преследует, никто под дверью квартиры не дожидается, никому я не нужен. И Вовик наверняка сам из окна выпал. А я как дурак последний по вокзалам прячусь и шмотки меняю, чтоб не узнали. Глупости это все! Разыгралось воображение... Надо или на работу топать, или домой возвращаться, а начальнику позвонить, сказать, что прихворнул. Тем более, знобит что-то, и вправду хреново себя чувствую. Кстати, я здесь Вовика пару раз видел вечером, когда с работы возвращался. И не одного, а с какими-то хмырями, наверное, с нарко-дилерами, или как они там называются.

За оградой возле здание ДК толпятся люди. Останавливаюсь, вытягиваю перед собой руку с растопыренными пальцами - они уже не дрожат. Что-то не так. Может, я уже попробовал эту вовикову гадость? Я помню, как перед лифтом достал коробок, открыл и заглянул внутрь. Но я не помню, чтобы употреблял наркотик! Не было этого, я даже забыл уже, как выглядело то, что лежало в коробке. Интересно, как такое можно забыть? Надо проверить...

Иду дальше, сую руку в карман. Нащупываю коробок. Под дождем тихо шелестят кусты, за оградой люди входят в ДК. Шелест превращается в громкий хруст. Оборачиваюсь.

Грязный передок машины выдвигается из кустов. Успеваю заметить два лица за лобовым стеклом, сначала с перепугу прижимаюсь спиной к ограде, а после дергаюсь влево. Ноги скользят по влажной земле, разъезжаются. В последний момент, уже чувствуя нарастающее давление, я все же отпрыгиваю и выдираюсь из узкого - а через мгновение вовсе исчезнувшего - пространства между машиной и оградой.

Со скрежетом передок бежевых "жигулей" вминается в ограду. Падаю. Распахиваются боковые двери. Толстяк, что-то орущий в мобильный телефон, выскакивает наружу, с другой стороны возникает водитель. Я поднимаюсь и пячусь. Водитель перелезает через смятый капот, вдвоем они идут ко мне. Похожи друг на друга, хотя один толще, второй тоньше, но оба - мужчины среднего возраста в одинаковых костюмах василькового цвета. Толстый что-то говорит в трубку. Разворачиваюсь и бегу вдоль ограды, а сзади доносится топот ног, крик:

- Влево, влево давайте!

Бегу, цепляясь полами куртки за кусты. Двор вокруг ДК квадратный, до угла ограды недалеко, а дальше - тротуар, улица, пешеходы, машины... Впереди появляются четверо; двое бегут мне навстречу, двое наискось, ломая кусты. И парочка из машины приближается. Хватаюсь за скользкие, холодные прутья, просовываю между ними ступню. Расстояние такое, что она влезает до половины и застревает. Уже совсем близко громкое дыхание, треск ветвей. Я наконец дотягиваюсь до верхнего горизонтального прута. Хватают снизу - исступленно дергаю ногой и переваливаюсь через ограду, оставив кроссовку в руках толстяка. Куртка с треском рвется, зацепившись за что-то, падаю - хорошо, там земля, не асфальт - вскакиваю, бегу, прихрамывая... и звук выстрела слышу уже после того, как кончик раскаленной спицы пронзает мне бок.


Задний двор Церкви Космического Несознания: асфальтная площадка между подъездной дорогой, ограждением и стеной ДК. Здесь рампа, у которой приткнулся фургон. Дверца распахнута, шофер сидит на подножке, а позади грузчики вытаскивают из фургона какие-то свертки, заносят в двери склада над рампой.

Дождь прекратился, но асфальт темный, мокрый. Я иду, вступая в лужи то подошвой кроссовки, то ступней в носке, припадая на левую ногу, обеими руками держась за бок. Там влажно и тепло, хотя крови не очень много - под курткой толстый свитер. Слабости пока нет, но больно: при каждом шаге в боку словно длинный шуруп проворачивается. Обернувшись, вижу, как четверо в васильковых костюмах спрыгивают с ограды. Они еще далеко, но я ускоряю шаг, даже пытаюсь бежать, - но нет, слишком больно.

Теперь отчетливо вижу васильковые комбинезоны на грузчиках. Шофер выпрямляется на подножке, глядя то на меня, то на тех, кто бежит сзади. Он машет рукой, грузчики спрыгивают с рампы; втроем они быстро идут мне навстречу.

Но я уже заприметил ржавый прямоугольник двери между собой и фургоном. Спустившись по короткой бетонной лесенке, открываю ее. Грузчики и шофер, четверо в костюмах - все бегут ко мне. Вваливаюсь внутрь, закрываю дверь. Небольшое помещение с низким потолком завалено рухлядью. Ведра, куски шлангов, мотки проволоки, лопаты со сломанными черенками, обезноженная мебель. Кучка собачьего дерьма в углу. Изнутри на двери свороченный набок засов, уже ни на что не годный. Тут нет другого выхода, но зато есть шкаф. Обхожу его, упираюсь плечом, пробую подтолкнуть к двери. Через щель видны фигуры, они все ближе, а шкаф не двигается. Я напрягаюсь, жму сильнее... нет, никак. Неразборчивые голоса совсем рядом. Дверь толкают, она приоткрывается, в щель просовываются пальцы. Я, сжав зубы так, что за ушами трещит, нажимаю вновь.

Шкаф переворачивается, со скрипом и хрустом падает вперед. Верхней частью он бьет по двери, вминает ее обратно в проем. А дверь эта - наваренный на прямоугольный каркас лист ржавого металла. Он погнут, но не настолько, чтобы после удара не закрыть проем почти полностью, оставив лишь узкую щель вверху.

И я вижу три пальца, прилипшие к стенке. С размозженными, перебитыми дверью суставами, от которых осталась белесая кашица. Она и удерживает пальцы на бетоне. Самое страшное, что они не такие, какие могут быть на руке человека - это пальцы с ноги, мизинец и еще два, синеватые, длинные.

Да, я вижу их, но я не слышу вскрика, воплей, проклятий, ругани! Снаружи поначалу тихо, а после доносятся приглушенные голоса. В дверь ударяют, но шкаф прижал ее крепко и пока держит.

Когда он упал, открылся узкий проход - квадратное отверстие в стене, которое начинается у моих колен, а заканчивается на высоте плеч. В дверь бьют опять, шкаф рывком отъезжает, и я ныряю в темноту.


V


Походный шатер оказался просторен и полутемен. Большой колченогий стол в его центре был завален картами и оружием, рядом стояли два наскоро сколоченных табурета, накрытые меховыми шкурами сундуки. Паллад усадил меня на табурет и встал по левую руку с копьем наизготовку. Седобородый господин по имени Браманти уселся на сундук возле стола.

- Повествуйте, - велел он.

Не поворачивая головы, но зная, что зазубренный наконечник Палладова копья смотрит мне в правую скулу, я принялся рассказывать - начал с того, что служил в библиотеке Урбоса ("А, славная библиотека, знатная!" - воскликнул господин Браманти), описал, как сегодня утром зашел к своему приятелю Венчиславу, живущему в Старой башне, а когда покинул его обиталище, Венчислав выпал из окна... Тут Браманти вновь перебил меня: "Что за странности такие! А ну-ка, расскажите поподробнее, какая это Старая башня?"

Я пояснил, что так горожане называют брошенное здание на окраине Урбоса, где обитает несколько отщепенцев, и тогда господин перебил меня в третий раз:

- Не взирая на то, что платье ваше грязно и порвано в различных местах, заметно, что человек вы обеспеченный, так для чего же знаетесь с этаким оборванцем? Или, вернее будет спросить, для чего приятель ваш обитал в столь захудалом месте?

Тут я вынужден был признаться, что Венчиславом уже давно владела страсть к смеси млечного сока и жучиного масла, и тогда присевший на корточки Паллад что-то крякнул, а господин Браманти сказал:

- А вы и сами не склонны ли к употреблению оного?

Я честно ответил, что раньше был склонен и предавался этой страсти совместно с Венчиславом, но давно уже смог избавиться от пагубной привычки, он же - нет, и вот потому-то теперь я если не богат, то, во всяком случае, не испытываю нужды, а приятель мой... приятель мой выпал из окна.

- Ну хорошо, хорошо! - воскликнул господин. - Дальше что? Какую связь это все имеет с Веселым лесом, болотом, из коего мы вас вытащили, и алхимиками, коих вы упомянули?

Я поведал про шаги, услышанные мною на лестнице Старой башни, про тарабан, горящую стрелу, галоп, в который пустилась каурая лошадка, катастрофу и, наконец, про Жирного с Тощим...

- Постойте! - сказал на это господин Браманти, глянув в сторону слуги. - Кхе, кхе... это они, а?

- Будем говорить, они, - кивнул Паллад.

- Ага... - несколько растерянно ответствовал господин и вновь поворотился ко мне. - Не совсем однако же ясно, почему алхимики с таким упорством преследовали вас. Что им от вас было нужно? Как-то, надо понимать, это связано с вашим приятелем и его безвременной кончиной - но как? Скажите-ка мне, милейший, а не приторговывал ли ненароком ваш покойный приятель истиной?

На этот заданный прямо вопрос я осторожно ответил, что, насколько слышал, как раз и приторговывал, хотя сам я ни разу в жизни истину не видел и никогда оную не пользовал. И, ответив так, вспомнил о двух коробочках, что достал Венчислав из халата. Так может он, выпив млечного сока, спутал и отдал мне не ту, которую намеревался? К примеру, нечто, попавшее к Венчиславу от алхимиков по ошибке, что они теперь желали вернуть назад?

Что бы там ни было, я завершил свой рассказ, так и не поведав господину Браманти о приобретенной у Венчислава veritas, после чего жалостливым голосом попросил воды.

- Дай ему напиться, - велел господин. Сложив руки за спиной, он принялся мерить шатер шагами.

Паллад, глянув на меня внимательно и настороженно, но без неприязни, не выпуская копья, достал из сундука тыквенную флягу. Пока я утолял жажду, господин Браманти ходил по шатру, бормоча:

- В высшей степени необычная история. Странно и дико, Паллад, дико и странно. Стоило бы убить этого человека... - тут слуга, с готовностью подняв копье, шагнул ко мне, а я поперхнулся так, что вода пошла носом... - Но все последние события еще более ужасны и нелепы, и я... потому я... - господин Браманти замер, приложив указательный палец правой руки к высокому морщинистому челу, надолго задумался, а после, резко качнув головой, так что кончик пальца соскользнул и уперся в висок, завершил свою речь: - И я, сам не знаю с чего, склонен верить словам этого молодого горожанина. Ну, быть может, не верить... но не испытывать к ним чрезмерного недоверия.

Когда господин закончил мысль подобным образом, Паллад улыбнулся мне, кивнул и опустил оружие.

- Так вот, знайте, - молвил Браманти, усаживаясь на покрытый белым мехом сундук. - Знайте, что с недавних пор живущие в столице и окрестных землях алхимики начали стремительно богатеть. В столице они купили несколько процветающих доходных домов, да и вообще, та истина, которую они продают теперь, это вовсе не та истина, которой они торговали доныне. Она куда более... так сказать, ядреная, а стоит дороже. Магистр фармации, что сейчас властвует в Святой Церкви нашей, полностью зависит от veritas. Я говорю это вам, не страшась, что вы распространите сведения дальше, потому что теперь мы вас уже не отпустим. Как-то вы в этом всем замешаны, только я пока не могу уразуметь - как? Что с вами будет дальше - поглядим, а пока слушайте. Итак, Магистр зависит от истины в той же мере, в какой обычный человек зависит от еды и питья, он даже издал буллу, в коей объявил алхимиков друзьями Святой Церкви нашей! Это ли не богохульство? Но важнее иное - дева Марта пропала! И я знаю, что похитили ее алхимики!

- Алхимики похитили святую Марту? - изумлению моему не было предела, я чуть было не выпустил флягу, которую все еще сжимал в руках. - Но ваша милость... Но ведь Марта жила при Магистре, под охраной лучших адвокатов Бога, насколько я слышал, а мне про это рассказывал архивариус библиотеки, где я служу. Как же... как же они... и где теперь дева?

- Да, похитили, убив адвокатов из охраны. По имеющимся сведениям, после того алхимики уже четырежды доставляли Магистру истину, и теперь это некая иная истина, потому что всякий раз после употребления оной Магистру становится все хуже. И я предполагаю, нет, я даже уверен в том, что они прячут деву в своей лесной Alma mater. Потому-то мы и пришли сюда с отрядом, чтобы захватить...

Господин Браманти не договорил - снаружи донеслось сначала громкое ржание лошади, а после крики. Я привстал на табурете, Браманти с удивленным выражением лица поворотился к Палладу; тот сунулся наружу, отпрянул, развернулся к своему хозяину и выкрикнул:

- Алхимики! Опередили - сами напали на нас!


Откуда дева Марта родом, кто были ее родители и где родня Марты теперь - все это так и осталось неведомым. Дева появилась после войны формаций, когда большие области государства оказались разорены, а на юге из-за обилия разлагающихся трупов началась чума. Поползли слухи, что появилась блаженная - бродит по дорогам, останавливается в объятых болезнью городах и монастырях, исцеляет людей. Однако же Церковь Святая наша не желает делить правом на чудеса, дарованным ей самим Господом - и вскоре отряд доблестных advocatus Dei схватил Марту и доставил в столицу. Собрался совет кардиналов и постановил: Марта - ведьма, а раз так, то подлежит сожжению. Дева говорила крайне мало и редко, все больше молчала, мягко улыбаясь, но тут произнесла тихим голосом: "Сжечь меня не сможете."

Как и всегда в подобных случаях - а случаев этих в последнее время стараниями мудрых кардиналов становилось все больше и больше - на одной из городских площадей, той самой, которую украшал широкий круг почерневшей земли с железным столбом в центре, разложили хворост. К столбу привязали Марту. Аdvocatus Dei сдерживали толпу, где одни рыдали, а другие радовались - ведь многие приветствовали решение Церкви, сочтя его мудрым и справедливым, но другие помнили еще, как лечила Марта чумных, всего лишь ласково улыбаясь им, и как поднимала на ноги калек, возлагая ладони на раздробленные коленные суставы, расщепленные голени и вывернутые набекрень ступни.

И вот, только успели доблестные адвокаты Бога привязать деву к крюкам на железном столбе, как подул безумный ветер и чуть не в мгновение ока пригнал темную тучу. Адвокаты подожгли хворост - но пошел дождь, и не дождь даже, а ужасающий ливень, огонь погас, а после из небес в столб ударила молния, и он сломался у основания. Дева Марта, окутавшаяся огнями, упала бездыханная, и все решили, что она умерла, но вскоре выяснилось, что каким-то чудом Марта осталась жива, лишь изорванное платье ее почернело.

Началось волнение, в толпе заголосили, что молнию направил Господь, и что Он не хочет смерти девы. Тело адвокаты спешно унесли в здание Церкви; кардиналы принялись совещаться, как надлежит поступить дальше.

Когда дева пришла в себя, ее стали допрашивать, но без пристрастия, потому что уже тогда сомнения закрались в души судий. Откуда знала, что будет? - спросили. - Разве не дьявольская сила поведала тебе о ливне?

Марта отвечала, что провидит будущее потому, о коем ей речет тот, кто по временам является деве в виде облака чудесного света. В струящихся лучах его и различает она облик грядущего. А что дождь пошел - так и быть иначе не могло, ведь коль скоро она, Марта, сказала, что будет дождь, значит, без него бы уже не обошлось, и сие есть не следствие ее самодовольства, веры в непогрешимость свою, но закон непреложный причин и следствий.

Совет хотел приказать адвокатом тайно удавить безумную в церковных подвалах, а тело, изуродовав предварительно Мартино лицо, дабы оно не было узнано никем, выбросить на городскую помойку, - но тут, нежданно для всех, за деву вступился Великий Магистр. Он сказал, что желает исследовать сей дивный феномен, желает разобраться, кто на самом деле владеет Мартой: Господь либо дьявол. В церковном совете тогда чуть было не произошло убийство, часть кардиналов, возмущенные, собрались было драться, а один попытался размозжить голову Магистра посохом, но подоспевшие advocatus Dei при помощи своих коротких острых мечей лишили драчливого кардинала сначала руки, коей он посох сжимал, а после и обеих ног, на коих кардинал имел обыкновения стоять. Великий Магистр забрал Марту в свой дом, после чего ее долго никто не видел. В совете тайком поговаривали, что покровительствовать деве Магистра уговорил алхимик, под чье влияние церковный владыка к тому времени попал. Так оно или не так, но спустя продолжительное время, когда формация, в коей Великий Магистр главенствовал, окончательно либо изгнала из Церкви соперников, либо подчинила их себе, было объявлено: Марта - святая. В тайной беседе с одним из алхимиков, жирным малым, часто наведывающимся в столицу, Магистр поведал, что однажды, когда деву охватил один из ее приступов просветления, вошел он, Магистр, в комнату, где Марта находилась, и узрел там нечто прекрасное, что висело в воздухе между полом и потолком, заливая помещение чудотворным светом.


***


Я в подвале ДК, в коридоре с решеткой вместо потолка. Вверху, за решеткой, совсем темно, но я могу разглядеть свою руку, если поднесу ее близко к глазам. Иду, прижавшись плечом к стене, слыша звуки ударов позади - они все глуше и глуше.

Плечо проваливается в пустоту, чуть не падаю. Здесь ответвление, еще один коридор. Сворачиваю в него, затем второй поворот, и после этого становится совсем уже темно. Замираю, услышав тихий звук. Кто-то движется навстречу: быстро, шагая легко и уверенно. Ничего невозможно разглядеть - то ли кажется, то ли действительно в темноте маячит вытянутое пятно мрака, почти материального в своей плотности. Замираю возле стены, прижимая ладони к боку, страшась, что в подвальной тишине тот, кто идет вдоль другой стены коридора, услышит толчки крови в ране, стук моего сердца, хрип моих легких.

Он проходит мимо, звуки шагов сначала громче, затем начинает стихать... стих. Жду еще минуту или две, все это время ощущая, как слабость усиливается, холодком ползет от раненого бока по ребрам и бедру. Тихо, совсем тихо. Глубоко вдохнув затхлый воздух, иду дальше.

Впереди возникает свет, сначала тусклый, потом все ярче. Он уже слепит, приходится остановиться, чтобы глаза привыкли. Здесь тупик - стена с проемом, закрытым металлической конструкцией. Когда подхожу ближе, выясняется, что это край стеллажа, заставленного кастрюлями. Видно, что стеллаж очень тяжелый и его не сдвинуть. Между ним и краем проема остается пустое пространство, в которое я безрезультатно пытаюсь протиснуться. Слишком узко, но если...

Сняв куртку, отбрасываю ее назад, в темноту. Надо бы еще и от свитера избавиться, но мне и так холодно, к тому же из потревоженной раны кровь потечет с прежней силой. Когда протискиваюсь, в боку начинает работать сверло - крутится, наматывая на себя перемолотые косточки, сухожилия и вены. Выбравшись на другую сторону, опускаюсь на колени, прижав руки к боку. "ГРУМ! ГРУМ!" - тяжело колотится сердце. В такт ударам боль размахивает свинцовым молоточком и бьет, колотит по ране.

Это кухня, ярко освещенная лампами дневного света. Рядом на низкой тележке стоит чан, он подрагивает. Из-под тележки доносится гул, кажется, там работает мотор. Подхожу ближе, заглядываю - густая, покрытая пенкой масса, в ней видны куски капустных листьев, картофеля, моркови, редиски, покрошенная зелень, чеснок, лук, перемолотые баклажаны, огурцы, томат... овощная Марианская впадина кружится, и от ее вида начинает тошнить.

Отшатываюсь, плечом задеваю что-то, гляжу - на стене висит аптечка.

Я слишком плохо разбираюсь в этом, но, кажется, пуля прошла вскользь, вспоров свитер и кожу, улетела дальше, а не застряла в теле. Задрав свитер до подмышек, кладу на рану облитый перекисью водорода клок ваты, корчась от боли, туго перематываю себя бинтом. Тошнит, кружится голова. Присев на корточки, упираясь ладонью в пол, жду, пока пройдет слабость, с опаской поглядывая на дрожащий, будто живой чан.

Из другого, не видного мне конца кухни, доносится приглушенный стук. Запах здесь кислый, неприятный. Наконец встаю и выглядываю - там пара столов, спиной ко мне стоят четверо женщин в васильковых халатиках. Они что-то очень быстро режут, согнутые в локтях руки поднимаются и опускаются одновременно и резко, будто поршневые рычаги. Слева дверь. Убедившись, что женщины не собираются поворачиваться, быстро иду к ней, выскочив наружу, тихо прикрываю дверь за собой. Прохожу коридор, делаю несколько шагов - вот он, центральный вход в здание.

Просторный холл, весь в мраморных плитах, широкая лестница с ковром, закрытые стеклянные двери... васильковые мужчины возле них. Четверо, в полувоенной форме, с кобурами. Пока не видят меня, но незаметно проскользнуть к дверям невозможно. Что теперь делать? Чувствуя, как холод проникает сквозь тонкий носок. Снимаю вторую кроссовку и начинаю осторожно подниматься по лестнице. Ковер скрадывает звук шагов. Со второго этажа вижу пролет третьего. Здесь широкий коридор и приоткрытые двери, из которых доносится шум, рокот барабанов. Прислонясь к перилам, гляжу вниз. Из глубины холла появляется Толстяк с трубкой мобильного телефона в руке. Он что-то говорит, охранники поворачиваются к нему, но я уже не смотрю на них, потому что вижу, как сверху, с третьего этажа, на лестницу выходят двое.

Пячусь от перил в глубь коридора. Здесь тупик и широкое, забранное решеткой окно. Мимо приоткрытой двери бегу к нему, хватаюсь за прутья. Видны кроны деревьев и совсем близкая улица, по ней идут прохожие, дальше - машины, светофор, газетный киоск, все это по-осеннему серенькое, блеклое. Улица совсем рядом, но она снаружи, а я внутри, решетка - непреодолимое препятствие. Бегом возвращаюсь назад, слышу шум шагов с лестницы и, уже не думая, что будет дальше, ныряю в приоткрытую дверь, навстречу рокоту барабанов.


VI


Полог порвался, в шатер просунулся меч и стал опускаться, прорезая ткань. Кто держится за его рукоять, мы не видели, и оттого широкий ржавый клинок производил впечатление чрезвычайно зловещее, устрашающее - он двигался будто сам собой, словно некий озлобленный бес вселился в его железную душу. Господин Браманти замер, подняв руку, коей придерживал откинутую в сторону шкуру на входе в шатер, ну а я, оторопев от вида движущегося по своей собственной воле оружия, застыл у стола. Не растерялся один лишь Паллад - крякнув, занес копье над плечом. Тем временем меч, прорезав ткань почти до земли, рывком убрался из шатра, и тут же края созданной его усилиями прорехи разошлись, после чего внутрь влезло существо, в коем лишь со второго взгляда я признал человека. Низкорослого, длинноволосого - патлы имели бледно-рыжий оттенок и напоминали ту ржавчину, что затянула клинок оружия - рычащего, нагого человека. Лишь чресла его были скрыты под меховой набедренной повязкой. Занося меч над головой, человек этот шагнул внутрь, и я, стоящий ближе всех к прорехе, разглядел его глаза: дикие, звериные, с желто-коричневыми зеницами. Глаза эти казались еще жутче, еще страннее, чем движения ожившего меча, потому главным образом, что имели тот же самый ржавый цвет, что и волосы, что и клинок.

Человек уже целиком вступил в шатер, и тут доблестный Паллад метнул копье. Короткое, не более трех локтей в длину, с зазубренным наконечником. Тот пробил грудь ржавоглазого с хорошо слышным глухим стуком, вслед за которым послышалось бульканье и гулкий плеск, как если бы кто-то сильно качнул запечатанный глиняный кувшин, до половины полный воды или молока. Патлатый дикарь не вскрикнул, не издал ни звука - вернее, не произвел ничего ртом, потому что изнутри его, как было сказано, полились странные переливы, - отшатнулся к сделанной им прорехе, взмахнул руками и вывалился из шатра.

Лишь после этого я оглянулся: господина Браманти уже не было здесь, лишь падала на свое место шкура, скрывающая проход. Снаружи донесся вопль, и Паллад, ахнув, бросился следом за Браманти. Шкура взметнулась. Шкура опустилась. Я остался в шатре один.

Множество звуков раздавалось теперь в лагере, и все они свидетельствовали о нешуточном сражении. На ослабевших дрожащих ногах я шагнул к прорехе, пытаясь нашарить и не находя кинжал у бедра - надо полагать, еще только вытащив мое тело из болота, Паллад сразу же лишил меня оружия. Впрочем, были великие сомнения в том, что нож чем-то помог бы мне, ведь я никогда не являл собою умелого бойца, да и вообще - хотя за последние годы, избавившись от пагубной страсти к млечному соку, окреп телом, но по-прежнему отличался некоторой тщедушностью, усугубляемой к тому же службой в библиотеки Урбоса, каковая способствовала развитию скорее умственной, нежели телесной прыти. И все же, преодолев простительную для мирного обывателя робость, я сначала выставил в прореху голову, а после выбрался наружу целиком.

Трудно было сосчитать истинное число врагов, но складывалось впечатление, что около двух дюжин почти нагих патлатых ржавоглазых дикарей атаковало лагерь. Они были со всех сторон, и пришедшие с господином Браманти люди - теперь-то я сообразил, что это никто иные, как наши героические advocatus Dei - разили их мечами и копьями. Дикари умели сражаться не в большей степени, нежели я, да и вооружены были преимущественно старыми ножами, дубинками и дрекольем. Ржали лошади, вопили раненые, где-то пылал огонь - запах гари смешивался с тяжелым духом болота.

Поверженный Палладом дикарь лежал у моих ног, обратив к низким небесам желто-коричневые глаза, а копье торчало из его груди, чуть накреняясь под своим весом. Ржавый меч лежал в траве, и рассудив, что копье, пусть даже такое короткое, слишком тяжело для меня, я потянулся к нему. Не успел я, подняв меч, прийти к выводу, что он вряд ли намного легче копья, как из-за шатра выскочил Паллад.

- Его милость Браманти захвачен в плен! - прорычав это, смелый advocatus Dei рывком высвободил наконечник копья из грудины ржавоглазого, поворотился, окидывая взглядом лагерь...

- Вон они!

Тут же и я узрел почти десяток дикарей, что, побросав оружие, волочили беднягу Браманти, выстроившись рядком и подняв тело над головами. Господин был жив, он сучил ногами, вопя, пытался вывернуться из цепкой хватки патлатых - но безуспешно. Несколько дикарей прикрывали отступающий отряд, размахивая кольями и дубинками, отбиваясь от защитников лагеря, которые преследовали их.

- За ними! - вскричал Паллад.

Сжимая меч обеими руками, я сделал несколько коротких шагов вдоль шатра, крутя головой из стороны в сторону, замечая теперь горящую телегу, тела поверженных в схватке, убежавшую в болото лошадь - до середины длинных ног погрузившаяся в грязевую мякоть, она пыталась выбраться, дергала головой и напугано ржала.

Ни одного дикаря не осталось в лагере, все были либо мертвы, либо бежали. Выжившие advocatus Dei - их набралось, как я решил, около двух дюжин - спешили к большому шатру.

- Ты с нами пойдешь! - прорычал Паллад, и я с немалым изумлением заметил в глазах его слезы. - С нами, каждый меч теперь на счету!

Спустя непродолжительное время, оставив пустой лагерь, мы уже спешили к деревьям, среди коих скрылись дикари. Все смешалось вокруг меня, и само течение жизни, ритм событий, в чью круговерть я был затянут этим утром, претерпели разительные перемены. Время двигалось рывками, скакало, как обезумевший жеребец, получивший факелом под хвост. В тарабане и после него, в лесу во время дикой охоты, оно неслось вскачь; вокруг - да и в голове моей - все мельтешило, кружилось, извивалось и корчилось. На болоте и после, когда с господином Браманти мы беседовали в шатре, время стало плестись подобно дряхлой кляче, а теперь вот, с того мига, когда ржавый клинок прорезал ткань шатра, вновь сорвалось в галоп, в бешеную скачку.

- Господин Браманти - он кто? - отважился спросить я у Паллада, когда мы подбегали к крайним деревьям. Другие, что мчались с нами, были ничем не примечательными мужами, в основном молодого возраста, и по уверенным движениям их можно было заключить, что все они, в отличие от меня, лучше владеют клинком, нежели пером, все - бывалые вояки, привычные к крови и смерти.

На Паллада было жалко глядеть: похищение господина Браманти ржавоглазыми поразило его до глубины души. Возможно, именно по этой причине он и стал отвечать на мой вопрос.

- Он - брат Великого Магистра! - выдохнул Паллад, на бегу перекладывая копье с левого плеча на правое. - Магистр умом ослаб совсем, когда алхимики его к истине пристрастили, оттого его милость Браманти алхимиков невзлюбил крепко. Но дева Марта на Магистра хорошо воздействовала, она его лечила, он при ней расцветал. И когда алхимики деву похитили, Магистр совсем занедужил с горя. Господин мой поклялся отомстить и вернуть деву!

- Откуда же известно, что именно алхимики такое учинили? - спросил я. Вокруг уже были лесные деревья, полыхала красным яркая сочная рябина на ветвях.

- У Магистра гостил один из их, приехавший в столицу из ваших мест, из окрестностей Урбоса. Ночью он уехал - и той же ночью пропала Марта!

Нежданно для всех нас, во всяком случае, для меня, деревья закончились - я-то полагал, что мы углубляемся в лес, и они напротив станут теперь расти все чаще, но нет, выяснилось, что это была лишь узкая полоса, за которой открылась обширная поляна, скорее даже не поляна, а луг посреди чащобы. От дальней стороны отходила лесная дорога, на середине возвышалось каменное строение: вроде сложенного из крупных глыб конуса, очень широко у основания, где темнел проем, вверху же увенчанного тонким шпилем. Вокруг тянулась ограда, слева бежал ручей, на другую его сторону вел узкий мосток, через который мчалась, топоча босыми пятками по хлипким доскам, толпа дикарей, несущих над головами господина Браманти. Узрев эту картину, я сбился с шага, чуть было не упал, ибо ощутил почти физически, как время натянулось и хлестнуло меня в лоб, пробив черепную кость, достигло глади моего рассудка, ударило в него, пустив круговые волны испуганного изумления: ведь я уже видел эту картину, видел луг посреди Веселого леса, каменное строение в его центре, видел ручей и ограду! Значит тогда, выбравшись из тарабана, я двигался по кругу, по большому кольцу, часть коего пролегла через болото... Да! - я уже видел все это, как и нечто иное, более странное и значимое, некие события, что, как показалось мне внезапно, раз за разом повторялись в моей жизни, но которые я после забывал - размытые силуэты проступили на дне рассудка, обозначились четче после того, как изумление всколыхнуло воды сознания, я почти увидел их, почти вспомнил, что же происходило со мной тогда... Но нет, вспомнить было никак невозможно, и время распрямилось вновь, а если и не распрямилось, то, по крайней мере, натянулось, сузившись, оставив за своими пределами то, что я уже неоднократно переживал.

Я отдавал себе отчет в том, как путано и странно все это, но мысли, одолевшие меня, когда я во второй раз - или в десятый? или в сотый? - узрел луг с коническим зданием, были и впрямь крайне беспорядочны.

Но главное, что я осознал четко и ясно: здание это и есть Alma mater алхимиков.

Тем временем дикари, преодолев мосток, один за другим вбегали в проем у основания постройки.

- Что это они по кругу? - воскликнул Паллад. - Напрямик, напрямик бежим! Сейчас же догоним их, тогда и разберемся со всем!

И вправду - для чего-то ржавоглазые обежали здание слева, хотя между краем леса и Alma mater лежала земля, заросшая густой травой, и прямой путь был куда короче, вот разве что невысокая ограда преграждала его.

Впрочем, ограда эта не могла стать существенным препятствием. Адвокаты Бога с Палладом во главе устремились к ней, и хотя в голове моей шевельнулось сомнение: почему же дикари избрали окружной путь, зная, что их преследует толпа разъяренных воинов, для чего они помчались в обход? - не смотря на это я побежал со всеми. Дикари скрылись в проеме, который теперь был прямо перед нами, и к которому они подобрались таким странным манером, гуськом двигаясь вдоль стены постройки.

Вскоре мы были возле ограды. Я мчался в хвосте толпы, бегущие впереди воины принялись перескакивать через оплетенные толстыми стеблями колья высотою менее чем в половину человеческого роста. Сложенное из одинаковых булыг здание высилось над нами, ни оконца, ни двери не было видно в нем, лишь темный проход возле мостка, протянувшегося через ручей. Один за другим мы преодолели ограду, и невзирая на то, что все еще бежали, то бишь двигались быстро, невзирая на тревожность происходящего, мне почудилось, что ход времени вновь замедлился, выровнялся... как вдруг оно устремилось вперед с ужасающей резвостью! Произошло то, чего не ожидал никто из нас, нечто страшное и удивительное. Сейчас скажу - что.


Разверзлась твердь. Несколько позже я осознал, что же приключилось, какая ловушка поджидала непрошенных гостей за оградой напротив входа в Alma mater. Обширная прореха, накрытая трухлявыми досочками и присыпанная землей, давно поросшей травами. Любой незваный гость, перейдя по мостку ручей или преодолев ограду, неминуемо пошел бы этим путем - вот почему дикари двигались вдоль стены постройки. Под нашими же ногами раздался сначала глухой стон досок, а затем масса земли сдвинулась и разошлась. С криком мы полетели вниз.


***


Светлый зал с белыми стенами и большими окнами. Он весь заставлен стульями, на них сидят люди. На другой стороне сцена, там кто-то стоит перед микрофоном. Над сценой висит заклеенный позолоченной бумагой крест, в центре его нарисован широко раскрытый глаз. Слышно дыхание, шелест, поскрипывание, но над всем этим довлеет рокот барабанов.

Медленно иду вперед, разглядывая ряды. На сцене табуретка с магнитофоном, оратор наклоняется к нему и не видит меня. Пройдя между стульев, сажусь на свободное место в тот момент, когда он вновь поворачивается к залу.

- Брат, плохо опаздывать, когда Ростик говорит, - укоризненно бормочет женщина слева.

Улыбаюсь, киваю ей и гляжу на сцену, будто крайне заинтересованный тем, что говорит Ростик.

Это пожилой мужчина с мясистым добродушным лицом, глубокой складкой между бровей, двойным подбородком и седыми, тщательно причесанными волосами.

- Предшествующее родам внутриматочное переживание и три клинических этапа родов... - говорит он нараспев, низким, певучим голосом, - включают различные мифологические сцены трансперсонального... Задумайтесь, братия и сестрия: ведь каждый этап связан с особыми символическими образами и переживаниями. Безмятежное эмбриональное существование соотносится с образами огромных просторов, отождествляется с галактиками, межзвездным пространством. Хорошая Матка... - Ростик поднимает над головой руки, и в зале все стихают, люди замирают от восторга. - Хорошая Матка, говорю вам, - это Мать-Природа - видения безопасные, красивые, - всегда дающая пропитание. Мы можем видеть пышные фруктовые сады, поля, на которых зреет урожай!

Он ненадолго смолкает, и соседка прикладывает к глазам платочек. Рокот барабанов начинает медленно нарастать.

- Плохая Матка! - восклицает Ростик, и женщины вокруг тихо охают. - Плохая Матка, говорю вам, это утробные ощущение мрачной, зловещей угрозы, ощущение того, что нас отравляют! У нас могут возникнуть образы загрязненных вод и токсичных свалок. Переживание токсичного лона сопровождаются видениями устрашающих демонических персонажей. Переживания более сильных помех - опасность выкидыша или попытка аборта, сопровождаются ощущениями вселенской угрозы или кровавыми апокалиптическими видениями конца света!

Его голос сливается с рокотом барабанов, мне кажется, что в такт ему подрагивает весь зал, поскрипывают стулья, тревожно постанывают люди. Это похоже на мрачный коллективный оргазм. Все склоняют головы, я тоже, но исподтишка продолжаю разглядывать сцену, темно-красные занавесы по бокам, треногу с микрофоном, плотную фигуру проповедника и закрытую дверь позади него. Рокот барабанов, в такт которому уже мерцает дневной свет за решетками широких окон, превращается в беспорядочный грохот и обрывается внезапно - словно поток ледяной воды обрушился на зал. Наступает тишина, но в тоже время рокот все еще звучит, теперь в моей голове - или, возможно, в головах всех присутствующих - эхом гуляя меж черепными сводами.

- Хорошая Матка! - восклицает Ростик, и я вижу, что на сцену поднимается вставшая из первых рядов женщина в дешевеньком зеленом платье и косынке. Женщина поворачивается боком к залу - становится видно, что она беременна.

Слышны тихие голоса, перешептывания. Когда Ростик воскликнул "Хорошая Матка!", соседка в восторге схватила меня за руку, а теперь вот отпустила и что-то бормочет, глядя на сцену. Ростик подводит беременную к микрофону и не то спрашивает, не то утверждает:

- Елена! Елена Семеновна, остались ли у тебя близкие люди на этом свете?

- Нет, нет... - шепчет женщина в микрофон. - Кроме вас...

- Твой муж бросил тебя и уехал в другую страну? - спрашивает Ростик.

- Да...

- Твой ребенок погиб?

- Да, Алешенька... утонул...

- Есть кто-то еще, кто помнит о тебе, кто знает тебя в этом городе?

- Кроме вас... - шепчет женщина. - Кроме вас никто...

Ростик склоняется к ней, берет за плечи и произносит:

- Они забыли, они умерли, они исчезли. Ты одна, сможешь ли ты стать Хорошей Маткой для дитя?

Женщина замирает, потом отшатывается от Ростика и визгливо кричит:

- Я - плохая!.. Плохая Матка! Я хотела... хотела аборт... - Она рыдает, громко, истерично. Ростик обнимает ее, прижав голову в косынке к своей груди, тихо и грустно говорит в микрофон:

- Да, Елена, ты - Плохая Матка...

Соседка опять хватает меня за кисть, я сбрасываю ее руку. Ростик продолжает:

- Но ты еще можешь стать хорошей, можешь измениться! - Голос становится громче, наливается весельем. - Да, тебе надо пройти в лоно Космического Несознания, это трудный, но нужный шаг, и тогда кровавые демоны отступят, и бессмертный дух Несознания станет носиться над водами твоими!

- Пока они не отойдут... - бормочу я, не удержавшись. Соседка возмущенно косится на меня и шикает.

Как только Ростик произносит последнее слово, дверь в глубине сцены открывается сама собой. Некоторое время в проеме темно, а потом зажигается свет. Нет, не зажигается... Не знаю, как они добились такого эффекта, но возникает впечатление, что свет и раньше был там, но только теперь стал виден, словно наконец проник сюда из какого-то сакрального измерения. Звучит нежный звон, будто вибрируют маленькие серебряные колокольчики. А свет белый и резкий, очень яркий, льется в зал сквозь дверь, не позволяя разглядеть то, что находится позади нее.

- Вступи в Лоно Несознания и стань Хорошей Маткой! - громовым голосом не то призывает, не то приказывает Ростик.

Женщина медленно идет к дверям, колокольчики звенят громче, меня же отвлекает приглушенный шум сзади. Незаметно оглядываюсь. Три охранника стоят возле двери. Толстяк с мобильным телефоном идет по проходу к сцене, медленно, поворачивая голову из стороны в сторону. Наклоняюсь вперед, сутулюсь, пытаясь стать меньше и незаметнее, скрыться среди других. Он скользит по мне взглядом, проходит дальше. В зале звучит громкий стон восторга. Кошусь на сцену, но замечаю лишь окончание действа: мгновенное мелькание тени, женский силуэт на фоне белого света. Он будто проглатывает, затягивает в себя женщину, которая растворяется в нем. Дверь закрывается сама собой, звон серебряных колокольчиков стихает. "Она будет Хорошей Маткой!" - восклицает Ростик, и зал разражается криками.

Толстяк с мобильником, встав у сцены, что-то произносит. Глядя на него сверху вниз, проповедник делает короткий жест рукой - позже, мол - и произносит в микрофон:

- Пасынки Плохих Маток...

Я не слушаю, меня опять тошнит, болит бок, кружится голова. А на сцене уже стоят дети в грязной одежде, их привел высокий васильковый мужчина. Среди детей замечаю несколько знакомых лиц - это шальные беспризорники, ночующие под мостом метрополитена, выклянчивающие у прохожих мелочь, а у продавщиц с рынка целлофановые пакетики, в которые они потом наливают клей, купленный на выпрошенные деньги. Они испуганно, но в то же время вызывающе переглядываются, а высокий мужчина отечески держит двоих за плечи. Ростик что-то говорит, в раскрытых дверях загорается белый свет, удлиняются тени детей, когда они идут, подталкиваемые васильковым.

Серебряные колокольчики смолкают, белый свет гаснет, поглотив беспризорников. Закрывается дверь. Ростик говорит что-то о молитве, все склоняют головы, вперив взгляды в пол, я же исподлобья кошусь на сцену. Толстяк перешептывается с Ростиком. Тот слушает внимательно, потом отталкивает собеседника, ненадолго закрывает глаза, широко раскрывает и внимательным взглядом обводит зал. Нет сомнения, что я для него - лишь одна из множества склоненных голов, но он вдруг поднимает руку и показывает пальцем в мою сторону.

Стараясь двигаться тихо, васильковые с двух сторон быстро идут ко мне. Вскакиваю, перелезаю через стулья и головы тех, кто сидит впереди. Кто-то вскрикивает, кто-то падает. Добираюсь до прохода между рядами чуть раньше охранников, взбегаю по ступеням навстречу Ростику, который пятится, ухватившись обеими руками за треногу микрофона. Невесть откуда взявшийся толстяк швыряет мне в голову трубку. Она бьет в висок коротким штырьком антеннки, не слишком сильно, но чувствительно, а ведь мои ноги в мокрых носках и так скользят на дощатом полу. Позади крики, грохот стульев. Переворачивая табуретку с магнитофоном, я, уже почти падая, почти лежа на полу и лишь из последних сил перебирая ногами, головой бьюсь в закрытую дверь. Она распахивается, и я качусь вниз в полной темноте, которая сменяется ослепительным белым светом, который опять сменяется полной темнотой, которая сменяется белым светом, который сменяется темнотой.


VII


Не помню я, как попал сюда, все словно в лживом сне, окутавшем рассудок. Спутников моих разбросало в стороны; земляные потоки, напополам с мелкими камнями и обломками досок, истекли вниз, шелестя и треща, разделились на множество рукавов, следуя прихотливым изгибам узких колодцев, что пронзали твердь под зданием алхимиков, напоминая дыры в твердом плесневелом сыре.

И вот стою в начале изогнувшейся дугой галереи, с ног до головы облепленный грязью, в разорванном платье. Кожаный ремень на правом ботинке лопнул во время падения, а сам ботинок куда-то запропал, меч дикаря потерялся, в горле и ноздрях свербит от земляной пыли, и та же пыль не позволяет хорошо разглядеть окружающее. Да к тому же свет, проникающий в галерею откуда-то спереди, тускл и мертвенен. Ни звука не раздается здесь, могильная тишь заполнила туннель своей разбухшей мягкой червеобразной тушей. Что случилось, где мои спутники? И сколько времени прошло с тех пор, как земля разверзлась под нашими ногами? Я не знаю, не знаю, не знаю! Как же так, почему я потерял счет мгновениям, не могу определить даже, как давно стою здесь? Нельзя оставаться в этом месте бесконечно, надо идти... но куда?


Миновав галерею, я увидел лестницу. Свет проникал на нее снизу, и я стал спускаться, настороженно прислушиваясь к отголоскам невнятных звуков. Попервоначалу лестница показалась не слишком длинной, всего лишь два десятка нешироких каменных ступеней между земляными стенами, но после выяснилось, что либо зрение, либо нечто иное ввергло меня в заблуждение - я шел и шел, а она все не кончалась. Время, этим днем ползущее то медленно-медленно, то обрушивающее на меня грохочущий камнепад событий, замерло почти совсем. Лестница стала полого изгибаться влево, звуки доносились все явственнее: эхо приносило снизу неразборчивый шепот, бормотание, по временам, отрывистое тявканье. Я шел, а воспоминания о чем-то, что уже происходило - или, быть может, предвиденье того, чему произойти лишь предстояло - смутными картинами проступали в бедном моем сознании. Лестница... мне чудилось, я знаю эту лестницу, как знаю и земляные стены в потеках чего-то темного, уже слышал звуки, что доносятся снизу - все уже было, было, было!

Но откуда взялись эти предвидения... или просто видения? По непонятной причине вспомнилось вдруг, как старик архивариус, однажды вечером беседуя со мной о чудесах современной науки, показал нечто, по его словам, недавно созданное - или изобретенное, или открытое? - верным адептом оной по имени Мабиус. Умный малый придумал вот такую диковинную штуку, сказал тогда архивариус, сейчас увидите, мальчик мой... - после чего извлек из ящика стола широкую ленту жесткой кожи, свернул ее, предварительно перекрутив вокруг продольной оси, а затем попросил меня сбегать к живущему неподалеку кожевнику за иглой и суровой нитью. Когда я вернулся, принеся требуемое, старик все так же сидел за столом, сжимая ленту обеими руками. Несколькими стежками нити, помогая себе извлеченным из того же ящика наперстком, он сшил концы, зубами перервав нить, отдал ленту мне и предложил медленно провести пальцем по любой ее стороне. "Любой" - это слово архивариус выделил голосом, и при том юмористически пошевелил бровями, будто намекая на что-то, еще неведомое мне. Я сделал это - раз, второй, - а старик глядел с любопытством, и, наконец, я сообразил, что такого удивительного присутствует в перекрученном кожаном кольце, которое держу в руках. Особенно поразительным показалось мне самое место изгиба ленты, то, где конец ее заворачивался, соединяясь с другим... собственно, концов этих теперь уже как бы и не было, теперь я держал целое, сплошное кольцо с единой поверхностью, или, быть может, с двумя поверхностями, сросшимися в одну. И место это на какой-то миг показалось мне самым диковинным, что я видел в своей скучной однообразной жизни, эта область соединения несоединимого, область схождения, сращения двух различных направлений и плоскостей, была точкой средоточия истины, той, где в степени наивозможной концентрации сгустилось бытие, где спряталась некая великая тайна сущего - потаенная основа, корень бесконечности, главная формула мироздания... К чему я вспомнил все это? Не следует отвлекаться: что это бурчит, похрюкивает, повизгивает там, внизу? Хотя уже и не внизу, ведь я наконец достиг последней ступени, и лестница закончилась, и вот уже я вошел в небольшую пещеру, и свиньи, желтокожие свиньи с человеческими - хотя все же не человеческими, не совсем человеческими - лицами, страшные свиньи эти, харкая и повизгивая, несутся ко мне!

Вскрикнув, я устремился вбок вдоль закругленной стены, прочь от мчавшихся на четвереньках фигур - ноги и руки, шеи и спины, все это оплывшее, будто у хрюшек, коих недавно стали откармливать, дабы прирезать к праздничному столу, еще не потерявших былой живости, но уже покрывшихся мягким панцирем сала. Обладатели желто-коричневых глаз и жесткой серой щетины на рыхлых головах, - они не просто бежали ко мне, они при том еще и пытались говорить, исторгая из распухших глоток своих неразборчивые сочетания звуков, напоминающих то обрывки слов, то возбужденное похрюкивание. Я бросился прочь, туда, где в дальнем конце пещеры подземный сумрак сгущался до темноты, вступил в эту темноту - и провалился.

Я покатился по чему-то твердому, слыша сквозь стук камней повизгивание над головой, которое становилось все тише и наконец смолкло вовсе. Впрочем, тут же и колодец закончился, и я оказался в начале очередной пещеры, между стен коей бился исступленный крик. Два прохода вели сюда слева и справа, круто наклоненные: под каждым на каменном полу лежали мертвые либо раненые advocatus Dei.

Те самые, что вместе со мной и своим доблестным предводителем устремились вслед за ржавоглазыми дикарями к лесной Alma mater. Теперь большинство из них были мертвы, лежали кучей плоти, залитой кровью, которая натекла из разверстых ран - колотых и рваных, оставленных как оружием, так и зубами, - хотя некоторые еще шевелились, глухо стеная, а один, со свороченной набок головой, почти перерубленной ногой и выбитыми зубами, кричал так истошно, словно находился не здесь, не в каменном мешке глубоко под зданием, но в кипящей смоле, что наполняла котел где-то на самых дальних глухих задворках преисподней. Не в силах выдержать этот крик, забивший мои уши будто горящей соломой, я бросился дальше, к третьему проходу, расположенному в стене куда ниже остальных двух, пригнувшись, нырнул в него, царапая плечи под разорванной курткой, протиснулся в узкий коридор, повернул влево, вправо, и завопил куда громче, чем бедняга advocatus Dei, увидев прямо перед собой искаженное лицо доблестного Паллада. Он сидел на вертикально расположенном копье, воткнутом в расщелину между камнями - зазубренный наконечник прошел сквозь задний проход и, должно быть, пробив желудок, добрался уже до груди - сидел, подогнув ноги, выпрямив спину, свесив руки вдоль боков, запрокинув лицо с раззявленным ртом к низкому потолку, - и вот тогда-то я, узрев все это, завопил, отпрянув, покатился вниз, все дальше и дальше, увлекая за собой маленькую каменную лавину, в глубь подземелий, к темному сердцу того беспорядочного, дурного, перекрученного лентой Мабиуса пространства, что лабиринтом колодцев, коридоров, лестниц и галерей раскинулось под лесной Alma mater.


***


Хорошо, я удачно упал, да к тому же на что-то мягкое. И оно медленно движется вперед, тихо поскрипывая.

Я лежу на животе, вытянув перед собой руки, а на сетчатке еще живет картина: наклонный коридор со стенами из скользкого белого пластика и множеством мощных ламп. Наверняка где-то спрятано реле, которое после открытия двери с секундной задержкой включает и выключает их.

Приподнявшись на локтях, скорее ощущаю, чем вижу, что нахожусь в узком туннеле, и моя макушка почти касается потолка. Осторожно провожу ладонью по поверхности того, на чем лежу, принюхиваюсь, прислушиваюсь... Это конвейер, широкая лента на валиках. Под ладонью не только шершавая резина, еще что-то мокрое, тепловатые влажные кусочки, удлиненные твердые предметы с закруглениями на концах, шерсть - не шерсть, слишком мягкое для шерсти...

Замычав сквозь зубы, рывком приподнимаюсь, стукаюсь затылком о потолок, падаю, дергая руками и ногами, отползаю назад, хоть немного назад, подальше от того, что лежит там. Подступает тошнота, и я переворачиваюсь на спину, запрокинув голову, сглатываю.

Лежу так довольно долго, постепенно приходя в себя. Конвейер не прямой, теперь я чувствую, что он изгибается вправо, словно это круг очень большого диметра.

Сквозь непрерывный шелест валов доносится новый звук. Перевернувшись на живот, вслушиваюсь. Источник звука где-то впереди, то есть мы приближаемся к нему. Размытые фрактальные узоры, все это время плавающие в темноте перед глазами, уступают место тусклым отблескам. По левую сторону совсем близко - каменная стена. Осторожно вытягиваю руку, ладонь скользит по стене, та постепенно отдаляется... здесь в туннеле что-то вроде просторной ниши или пещеры. Свет становятся ярче, стена из-под ладони исчезает окончательно. Вижу тусклый газовый фонарь на крюке под потолком, свет его - мертвый, синюшный - озаряет то, что лежит в нише...

Я сипло вздыхаю, дергаюсь всем телом. Локоть, которым упираюсь в конвейер, съезжает. Мое лицо с размаху плюхается в теплое и осклизлое, из которого торчат густые, мягкие, но уже начавшие засыхать волосы. Они щекочут ноздри, попадают в рот. Кричу, отхаркиваюсь и лезу прочь, стараясь очутиться подальше от того, что лежит на конвейере, но при этом случайно не скользнуть взглядом по нише. Сдерживаться больше не могу и блюю на конвейер перед собой. "ГРУМ! ГРУМ!" - колотится сердце. От рвотного спазма ноют ребра, и зверек боли принимается грызть рану на боку своими острыми зубками.

Ниша уже позади, синюшные отблески газового фонаря больше не нарушают темноту. Во рту кисло и противно. Бок ноет, в животе колет, да еще и голова начала болеть. Конвейер ползет, шелестят валы. Отодвигаюсь подальше, ложусь и расставляю руки. Слева близкая стена, а справа ничего нет. Приподнимаюсь, вытягиваю руку - потолок стал гораздо выше. Конвейер теперь движется иначе. Возникают рывки, резиновая лента подрагивает. Впереди слышен скрип. Лента дергается, идет волнами, амплитуда их все сильнее. Лежа на животе, вцепляюсь в ее края. Что-то там впереди происходит, какой-то резонанс, из-за которого лента вздымается, чуть не подбрасывает меня. В отблесках света видно движение прямо на нашем пути - не разобрать, то ли челюсти, то ли экскаваторные ковши. С громким клацаньем они смыкаются, расходятся, смыкаются вновь. Мне в лицо летят теплые брызги. Пальцы одной руки соскальзывают: переворачиваюсь, пытаясь уцепиться, но не успеваю.

Когда встаю с каменного пола, в груди горячо, и от удара притихшая боль в ране вспыхивает с прежней силой. Подгибаются ноги; чтобы не упасть, семеню, двигаясь боком, наискось от конвейера. Наконец упираюсь плечом в стенку и по инерции делаю еще несколько шагов вдоль нее. Становится светлее, но лучше бы не становилось, ведь теперь, кроме узкого, подпирающего потолок столба, железной перегородки и двери, вижу большую собачью конуру... и ту, что сидит на цепи рядом с ней.

Дверь открывается, входит высокий васильковый мужчина, которого я видел на сцене с беспризорниками. В одной руке большая миска, в другой дробовик. Насторожено оглядывается, но я стою поодаль от освещенного участка, привалившись к стене, и заметить меня он не может.

- Ото... ото... Мальвина! - говорит васильковый, и ковыляющая на четвереньках старуха в порванной ночной сорочке что-то неразборчиво тявкает, приподнимаясь на коленях.

- Мальвина! - Васильковый наклоняется, ставит миску перед ней. - Уууу!.. Жрать, жрать хочешь, а? - Он треплет старуху за ухом, она кладет руки ему на грудь и пытается не то лизнуть, не то поцеловать в губы, при этом неразборчиво бормоча: "зерков... зерков..."

- Ото! Ото! - смеется васильковый. - Уф, бесстыдница. Папочка пришел, любишь папочку, да?

Старуха виляет задом, крутится на полу, запутывается ногами в цепи и падает. "Жикру!!!" - воет она. Руки и ноги у Мальвины такие тощие, что кажется - из сорочки торчат очищенные от коры и покрытые бледно-желтым лаком палки. Васильковый смеется, ухватив ее за икру, приподнимает и высвобождает из цепи.

- Жикру!

- Ото... пшла, дура старая!

Старуха наконец оставляет его в покое, зубами хватает миску и убегает в конуру. Васильковый заглядывает туда. Из конуры доносится звяканье и чавканье. Васильковый улыбается, потом поет: "Но знай, что до сих пор... ото-ото, Пьеро... на тоненьких ногах шатается по све-ету-у-у" - и с песней исчезает в дверях.

Мальвина не показывается, и через минуту я выхожу на освещенный участок. Здесь тяжелый, муторный запах, смесь мочи и пота. Толкаю дверь, со скрипом она открывается. Слышу сзади звяканье миски, поворачиваюсь. Взволнованно урча, Мальвина выносится из конуры. Я отскакиваю, но она пробегает мимо, боком останавливается возле столба и задирает ногу. При этом косится в мою сторону и урчит, оскалившись.

Побыстрее протискиваюсь в дверь.


Десяток низких хатенок с соломенными крышами, кривая улочка между ними. Деревенька будто игрушечная, напоминает сцену кукольного театра, когда зрители из зала уже ушли. Все освещено двумя прожекторами, горящими под сводом в разных концах пещеры. Нигде никого, тишина, только в отдалении приглушенно играет музыка. А еще откуда-то из темноты доносится совсем тихий шелест конвейера. Иду вдоль стены пещеры, двойная тень тянется от меня вперед и назад. Вокруг ничто не шевелится, тишина и покой. Проходя мимо одной из хат, заглядываю внутрь, но там пусто, голые стены - и всё. Когда дверь, через которую я проник сюда, уже исчезает из вида, слышу тявканье и окрики со стороны скопления домов.

Ускоряю шаг, спереди доносится тихий плеск. Среди теней возникает движение, что-то шевелится, голоса и тявканье громче. Вижу серые фигуры тех, кто преследует меня. Бегу дальше и падаю в речку, текущую по неглубокой канаве в каменном полу. С одной стороны она исчезает под широкими, закрытыми на два замка дверями, а с другой извивается между хатами.

Бегу к ним, просто потому что больше бежать некуда. Тут неглубоко, вода не достигает колен. По запаху становится ясно, что источник ее - канализация. Стараюсь не шуметь, но эхо подхватывает плеск воды, разносит во все стороны. Канава резко поворачивает, становится глубже. Вдруг небольшое существо скатывается по обрыву прямо мне под ноги.

Оно тявкает и рычит. Зацепившись за него, падаю. Чувствуя, как меня хватают за колено, оттолкнувшись от дна, выпрямляюсь во весь рост. Над водой появляется голова со слипшимися волосами.

- Жикру!

Мальчишка, но не из тех, кого я видел сегодня на сцене. Он голый, на шее веревочная петля. Из-за поворота ручья слышно тявканье и окрики. Обхватив мою ногу всеми четырьмя тощими конечностями, мальчишка отфыркивается, разевает рот и вцепляется зубами в мою ляжку. "ТЬХУ! ТЬХУ!" - выплевывает джинсовый лоскут, урча, кусает вновь. Я ору, молотя его по голове, но он не отпускает. Звуки погони громче. Я хватаю щенка за уши, резко дергаю вверх. Его урчание превращается в стон боли, зубы разжимаются. Приподнимаю его так, что над водой оказывается почти все тело.

- Жикру тай! Чуни зерков!!!

Перехватываю одной рукой за подбородок, а второй за волосы на затылке и дергаю, отбрасывая от себя. Мальчишка совсем легкий, под кожей рельефно проступают ребра, лопатки и позвонки. Слышен хруст, он падает в воду. Оттолкнувшись ногами от дна, опять показывается над поверхностью: голова сворочена набок и почти прижата ухом к ключице. "Жикра-а-а..." - жалобный стон обрывается. Щенок опрокидывается на спину, течение уносит его.

Иду дальше, припадая на прокушенную ногу. В тявканье и окрики вплетается звук охотничьих рожков. Берега сужаются, течение становится сильнее. Поворот и крутой наклон. Вода, бурля, стремится вперед - теперь она течет по склону каменного амфитеатра. Он погружен во тьму, только далеко внизу горит белый огонек.

Вижу над собой двоих. Первый стоит, повернувшись боком, подняв голову и приставив ко рту охотничий рог, а рядом, на четвереньках, второй - иссиня-черные тени на фоне белых перекрещенных лучей прожекторов. Звук рога разносится под сводами пещеры, гуляет эхом, планирует, медленно опускаясь в черноту амфитеатра и там вязнет, затихает. Ему вторит хор воющих голосов. Я пячусь, падаю на спину, и темно-коричневый вонючий поток подхватывает меня.


VIII


- Тот или не тот? Тот?

Я внутри некоего здания, в круглой комнате с одинаковыми узкими окошками, дверью и квадратным люком в полу; мне кажется, это помещение расположено под крышей башни - нет, не Старой, какой-то другой, - а раз так, значит, мы не под землей, да и вот же, что-то виднеется в окошках, серенькое - это небо, точно, осенние небеса...

Толстый и Тощий стояли передо мной. Одетые одинаково, эти двое тем не менее являли собою полную противоположность друг другу. Один низкого роста, с круглым красным лицом и глазами навыкате, с редкой русой растительностью на голове и лице, короткими конечностями, пухленькими маленькими ладошками. Второй - высок, широк в кости, с крупными руками и ступнями, вытянутым смуглым лицом и длинными, до плеч, черными волосами. На темной, грубой лепки физиономии его выделялся кривой, свороченный чьим-то ловким ударом набок большой хрящеватый нос, а узкие глаза прятались в тени кустистых бровей. Облачены оба в меховые гетры; свои длинные, сшитые из кусков кожи черные куртки с меховыми воротниками они бросили на лавку у стены. Под этой лавкой стояли деревянные ботинки Толстого, сам же он щеголял широкими припухшими ступнями с темными ногтями. Короткие синеватые пальцы на ногах были неестественно тонки в сравнении со стопой - да к тому же они шевелились, то разгибаясь, то сгибаясь, то расходились в стороны, будто веер, а после складывались - в общем, жили будто бы своей, отдельной от всего тела жизнью, двигаясь подобно лапкам некоей мясистой сороконожки и оттого являя зрелище безобразное, мерзкое.

- Не тот? - повторил Тощий.

- Вы, господин Отакус, вводите меня в раздражение своим бестолковым бормотанием, - брюзгливо ответил на это собеседник. - Я вам уже многократно говорил: воля ваша, а бормотать и окать прекращайте. У вас навроде глотка распухла, что ли? - глухо и тяжело шлепая босыми пятками, он приблизился ко мне, сидящему на деревянном полу, то есть настиле из досок, которые (это было видно сквозь широкие щели) лежали поверх каменной кладки. Толстый склонился, приблизив ко мне свое красное лицо, и еще более брюзгливо, презрительно и мрачно процедил:

- Где, разрази мою печень, истина, юный горожанчик?

Выкаченные, будто в приступе гнева, глаза его представляли собой в высшей степени странную картину. От природы они, надо полагать, имели цвет безоблачного весеннего неба, то есть были светло-голубыми, но теперь иной оттенок поселился в глубине зениц. Темно-желтый, он боролся с натуральным цветом, постепенно вытесняя его, а вернее - смешиваясь, что давало на диво неприглядный результат: глаза Толстого казались мутными и словно бы грязными, больными. Но совсем другое ввергло меня в оторопь, когда тучный господин склонился надо мной. Кроме брезгливости и презрения, никакого иного выражения не было в нечистых глазах его, а еще - там не отражался я! В глазах отсутствовала уменьшенная до крошечных размеров копия моей сидящей на полу фигуры, место ее занимало нечто трудноразличимое, небывалое и жуткое - комната, стены коей сплошь состояли из чего-то, затянутого коркой подсохшей крови, а на середине в воздухе висел сгусток застывшего света. Картина эта, изображение странного помещения, будто бы навсегда запечатлелась, впечаталась в глаза, и все остальное, на что они обращались, накладывалось на нее уже в виде неясных силуэтов, словно неким метафизическим путем, одни лишь взглядом своим Толстый перемещал всякий предмет, событие или место, на которые смотрел, внутрь той кровавой комнаты.

- Где истина?! - рявкнул он.

- В сумке... - пролепетал я, пытаясь отодвинуться подальше.

- Истеки моя кровь! В чьей сумке?! В какой сумке?!!

- В моей... Она... - я зашарил дрожащей рукой у пояса, но нащупал лишь обрывок узкого ремня. - Потерял! Когда падал или позже...

- В твоей? Так где сумка?! - орал Толстый, багровея лицом.

- Не кричите на горожанчика, Хац"Герцог, - молвил Отакус. - Видите же, рассудок его помутнен. Пусть отдышится.

- Отдышится! - Толстый, размахнувшись, залепил мне ладонью по уху и отошел, шевеля синюшными пальцами ног, тихо царапая ногтями пол. Удар был силен и звонок, мне показалось даже - в голове моей ближе к правому виску что-то лопнуло. Мир загудел колоколом, я повалился на бок, разевая рот.

Я лежал, дыша тяжело и надрывно, шарил вокруг себя руками, пытаясь упереться в пол, приподняться, ощущая боль в ухе, слыша медленно стихающий звон в голове. А тем временем из-под квадратного люка в центре комнаты доносилось шебуршение, будто бы кто-то неловко пытался выбраться наружу.

- Пальцы у тебя, а? - орал Толстый. - Какие? Снимай ботинки, еретик! Снимай! - его голос сорвался на визг. Ничего не понимая, я стал развязывать кожаные ремешки на ботинке, но тут алхимик углядел, что одна моя нога, которая до того была подогнута под тело, боса. Пав на колени, он ухватил меня за лодыжку и потянул. Несколько мгновений тот, кого второй алхимик поименовал Хац"Герцогом, сжимал мою конечность дрожащими руками, впившись взглядом в стопу, а после разочарованно, завистливо и зло пробормотал: "Хороши. Красноватенькие, и не шевелятся... Грязные только" - и отпустил ногу. Выпрямившись, Хац"Герцог отошел и сумрачно поведал, ни к кому не обращаясь:

- Сейчас господин Ростислав заявится. Потребует истину - что ему отвечать?

Я наконец смог привстать, кое-как выпрямился, придерживаясь за лавку, но тут же качнувшись от слабости, сел на нее. Отакус шагнул ближе, разглядывая меня с неприязнью куда меньшей, чем Хац"Герцог, - скорее даже и не с неприязнью, а со сдержанным любопытством.

- Вы вместе с людьми Браманти пришли? - поинтересовался он.

Я кивнул, сглотнул и прошептал:

- Они меня в плен взяли. А сюда за девой Мартой явились.

- За девой! - хмыкнул Отакус. - Никакая она не дева.

- Она... она здесь, у вас? - спросил я, пытаясь собраться с мыслями и не зная, о чем говорить с этим господином - а вернее, я знал, о чем говорить, я хотел просить, чтобы они отпустили меня из своей страшной обители, но пока не решался приступить с мольбами к Отакусу.

- Здесь, не здесь... - протянул он. - Ну да, здесь. Без Марты как бы мы Его удержали?

- Его? - повторил я, разобрав, что слово это алхимик выделяет некими необычными интонациями.

- А это я Его первым увидел! - с гордостью поведал Хац"Герцог, выглядывая из окошка наружу. - Слышите, Отакус, я!

Видя, что мной все еще владеют растерянность и испуг, тощий алхимик с улыбкой пояснил:

- Хац"Герцог у Магистра гостил, ведь мы уже тогда ему veritas торговали, старую veritas, еще ту, которую из грибов да синей болотной травы делали. Ну и заглянул как-то в комнатку, где Марта жила, да и увидел Его... Он как раз к Марте прилетел, ну или не прилетел, а... Не ведаем мы, как Он перемещается. Проявился, в общем, у нее, осуществился посреди комнаты. Потом уже мы разобрались, что к чему, а тогда... Забрали Марту, привезли к себе. Он стал и здесь проявляться, но как Его остановить, чтоб не исчезал? Как исследовать во славу науки? Хац"Герцог...

- Пальчики у нее... - вдруг с надрывом забормотал второй алхимик от окна. - Пальчики розовые, нежные. А этот - то появится, то исчезнет, может, жалел ее? И как удержать? Я пальчик отрубил, да и закричал - убьем ее совсем, разрежем на кусочки, ежели опять пропадешь!

Толстяк замолчал, ссутулившись, прижал ладони к вискам. Вновь заговорил Отакус:

- Он сморщился, когда Марта кричать от боли стала, затрепетал. А Хац"Гецог в него отрубленным пальцем и запустил. Ну и... да что же, так и вышло. Потом мы, конечно, уразумели, как Его удержать, какую преграду выстроить. Но исследования как дальше проводить? Средства же нужны! Когда Хац"Герцог пальцем в Него бросил, плоть омертвевшая в Него проникла, впиталась, растворилась в Нем, и Он испражнился... мы решили тогда - с перепугу Он, что ли? Или... не знаем. Если здраво рассудить, ну какой у Него может быть перепуг? У Него-то, а? У Самого! Но так у нас первая истина и появилась. Не та, что мы раньше делали, а, так сказать, истинная истина, ядреная такая, что видения от нее столь диковинные и яркие... Нет, нам поначалу Марту жалко было, так она, бедная, мучалась, так жалко-то - и не передать. Но теперь уже нет, теперь не так... не жалко. Ведь ради науки все, чтоб Его изучить!

- Он - кто Он? - прошептал я, вновь сглатывая.

- Да кто ж ведает... Знаете ли вы про то, что вместе с небесными сферами вращаются планеты, некие округлые тела, кои астрологи именуют Марсом, Венерой и тому подобное? Вот мы думаем: может он с одной из планет?

- Да нет же, нет! - выкрикнул Хац"Герцог, поворачиваясь к нам со сжатыми кулаками. - Врете, Отакус! Он не на небесном теле обретался, но в эфире между телами витал!

- А может и господин Ростислав прав... - раздумчиво пробормотал Отакус, не обращая внимания на крики толстяка. - Может, никакой Он не житель небесного тела, может Он - это... Он.

- Раз - одна истина, два - другая. Сколько монет за каждую?! - захрипел Хац"Герцог, хватаясь за голову. - А пятую куда дели, разорвись мое сердце? Ты и унес, негодник! - занеся кулак, он широко шагнул ко мне, и я сжался на лавке, но толстяк не успел ударить меня во второй раз, потому что дверь, расположенная между окошками, распахнулась. В комнату шагнул третий алхимик - постарше остальных, с добродушным лицом пожилого преуспевающего лавочника, с мясистым обвисшим подбородком и заплывшими глазками. В левой его руке был нож, а правой за волосы он держал отрубленную голову господина Браманти с разинутым в немом крике ртом.

- Нашли? - спросил он, ни на кого не глядя, прошел к люку, откинул крышку и швырнул голову вниз. И тут же из-под пола вновь послышалось шуршание, поскрипывание, а еще полилось нечто, сущность чего определить я был не в силах, то ли незримый свет, то ли неслышный звук, заколыхавшийся подобно некоей теплой невесомой субстанции меж стен комнаты.

- Потерял горожанчик истину, - пробурчал Хац"Герцог, шевеля пальцами ног, постукивая ногтями о пол. - Когда в западню они с адвокатами ссыпались.

- Как же так - потерял? - господин Ростислав поворотился ко мне, глядя в упор бледно-желтыми, такими же, как у остальных двух, словно бы грязными глазами.

Крышка люка позади него откинулась. Алхимики не обратили на это внимание - они разглядывали меня своими нечистыми очами, в коих застыла одна и та же непонятная картина, и под взглядами этими я медленно встал с лавки, видя в зеницах алхимиков не только изображение незнакомой комнаты, но и то, что уготовила мне судьба, видя скорую кончину свою, - а тем временем позади страшной троицы из люка выбиралось нечто дрожащее, закутанное в потемневшие от грязи и крови одежды... молодая женщина в лохмотьях, в сбившемся на затылок платке, седая, с невинным, юным - и в тоже время старушечьим, изъеденным неописуемой тоской ликом. Пальцами одной руки она вцепилась в щель между досками, подтягивая изможденное тело, а на второй руке ее пальцев не было...

- Убить его, а? - сказал Хац"Герцог. - Убить - и вся недолга. А за истиной сходим, поищем.

Женщина в лохмотьях, выбравшись на пол комнаты, ползла, глядя на меня полными слез глазами, между ног алхимиков.

- Ну что же, можно... - господин Ростислав посмотрел вниз, а после с кривой ухмылкой перевел взгляд на Хац"Герцога. - Вот она нам пусть и скажет - будет горожанчик жить дальше?

- Зачем это? - удивился Отакус.

- Зачем! - Хац"Герцог скривился, заскреб ногтями по полу, пальцы его зашевелились, будто живые. - Много она на себя берет потому что! Я, говорит, как скажу, так и будет!

- Ну, именно так она, положим, не говорила... - возразил Отакус.

- Не говорила! Она что... Она гордая чересчур! Прозреваю, мол, прошлое и будущее, и не могу обмануться... а мне любопытственно! Может или не может? Выпрямитесь мои пальцы, мои пальчики, мягонькие мои, любопытно мне! Вот если...

Хац"Герцог еще что-то бубнил, но я уже не слушал его. Проползшая между ног алхимиков женщина обратила на меня взгляд своих глаз - и я растворился в них, пропал, потому что взгляд этот был подобен буйству половодной реки, что потоком образов и смыслов хлестнул меня в лоб, пробив черепную кость, достиг глади моего рассудка, ударил в него, пустив круговые волны испуганного изумления: ведь я уже видел эту картину, видел комнату и троих алхимиков, видел изможденную, покалеченную деву Марту, видел люк и то, что лилось из него! Размытые силуэты проступили на дне сознания, обозначились четче после того, как изумление всколыхнуло его, я почти разглядел их, почти вспомнил, что же происходило со мной тогда... но нет, вспомнить было никак невозможно, и время распрямилось вновь, а если и не распрямилось, то, по крайней мере, натянулось, сузившись, оставив за своими пределами то, что я уже неоднократно переживал... И голос, тихий и отрешенный, полный тоски голос молвил, будто пропел похоронную:

- Будет жить. Будет жить бесконечно и вечно, ведь подвешен на петле своей жизни. Будет жить ― если сам не разорвет ее.

Слова эти почему-то очень разгневали Хац"Герцога, и он возопил:

- Да что же она такое говорит, как это - бесконечно? Это мы будем жить бесконечно и вечно, потому что Он нам жизнь дает, и вот она тоже будет бесконечно, а горожанчик этот - да с чего вдруг?!!

- Хац"Герцог, но вы же знаете, как она сказала, так тому и быть, - рассудительно ответствовал Отакус. - Она же провидит, и все так и выстроится, как она молвит... Да, выходит, и быть не может иначе!

- А вот поглядим! - и толстый алхимик, выхватив из руки господина Ростислава нож, вонзил клинок мне в сердце.


***


Темные воды вокруг. Плеск и мерное покачивание, неторопливое движение в бесконечности. Белый огонек далеко внизу, свечение быстрых струй в черной толще, дымные силуэты, скрип дерева, весла в уключинах и спущенные паруса. Пена за кормой уплывающего корабля, чужие архипелаги, тихие заводи среди островов слизи. Заросли папоротников, лишайники и мох, смена широт, черная радуга, слепые глаза. Течение, медленное движение по кругу, воронка, впадина. Долгий спуск по склонам, во мраке, полном жизни. Шелест, шаги и плач. Механический шум, скрип тросов и треск лебедки. Бредущие на фоне тусклого света сгорбленные тени, неразборчивый шепот, запах гниения, испарина и дрожь. Свет затухает.

Но ярче горит огонек внизу. Он уже стал квадратным пятном света - это окошко.

Здесь нет амфитеатра, нет каменных сводов. Сияние прожекторов исчезло, не осталось вообще ничего. Пустота. И посреди безграничной тьмы стоит круглый домик с гостеприимно открытой дверью. Кто-то привалился плечом к дверному косяку. Я попадаю в свет, и чей-то голос кричит:

- Ото!


***


Он убил меня! В первый миг я не уразумел, что произошло, не ощутил ни боли, ни удивления, лишь увидел торчащую из груди рукоять, - а после сердце мое захлебнулось кровью. Вскрикнув, я отшатнулся, опрокинул лавку, на подгибающихся ногах сделал два неверных шага, привалился к стене - и тогда впервые за все время, что пребывал в этой комнате, взгляд мой проник наружу. Не лес и не поля были там! Башня стояла на дне каменистого амфитеатра, затянутого серой дымкой, в центре огромной пещеры, и со всех сторон в ней шевелились существа вроде тех, которых я уже видел, сновали на четвереньках в подземном сумраке. Задыхаясь - и не в силах вздохнуть, - я повернулся, слепо шаря вокруг себя руками, пытаясь нащупать ускользающую жизнь, удержать свою душу - повернулся и ощутил, как кто-то схватил меня за бедра. И хотя мир почернел, различил я стоящую на коленях женщину, и хотя внешние звуки уже почти не достигали рассудка, переполнившегося звуками внутренними - эхом призрачных голосов, шепотом и тихим смехом незримых существ - услышал голос ее.

- Будешь жить. Он даст тебе вечность. Иди, - молвила дева Марта.


***


- Вроде, ты мне скажи, почему так. Ты сидишь, и я сижу. На чем сидим, чего ждем? Жикру, вроде, надо чунить, а тут...

- Ото... ото... на чем вы хотите, чтоб я сидел?

- Ни на чем я не хочу! Ото, ты, вроде, не перебивай. Щас в лицо получишь.

- Ото... ото... тогда уйду отсюда. Ото... не буду больше с вами разговаривать.

- Вроде, обиделся? Ладно, подожди. Я не про то. Смотри, эта жикра непорченая, да? По самое нехочу непорченая. Тут же морщин не должно быть. Но, лицо... Вроде, у меня еще мало. А ты старше, у тебя все лицо в морщинах. Почему так? Мне, вроде, непонятно. Мы вообще не должны стареть, Ото, а у тебя рожа от времени кривится все сильнее...

- Ото... ото... опять обзываетесь?

- Не обзываюсь я! Я понять хочу. Вроде, почему, хоть мы жикра держим, но все одно стареем? И наоборот. Зерковы, вроде, не при чем здесь, чунить их нельзя, хотя и по кайфу. А почему, а?

- Ото... ото... Хуцик, вы что говорите? Хотите, чтоб и из меня зерков вылез? Ото... пойди проспись!

- Фу, дебила кусок. Причем тут, вроде, ты? Тю, запутал меня! Дурак нечуненый! Обидчивый! Мудак на букву "чу"! Я не про тебя, я вроде про всех нас!

- Ото... ото...

Эти двое - Толстяк и Высокий. Третий стоит в глубине помещения спиной ко мне, нарядом ему служит только фартук с узкими тесемками. Под фартуком ничего больше нет.

- Утихомирьтесь, - командует Ростик, поворачиваясь. Толстяк Хуцик и высокий Ото замолкают, обиженно глядя друг на друга желто-коричневыми мутными глазами. Правая стопа Хуцика обмотана тряпьем. Я сижу в углу комнаты, несвязанный, в одних трусах. Джинсы и свитер лежат на полу.

- Вы хорошо посмотрели?

- Ото... ото... всего обсмотрели.

- Тока в задницу, вроде, не заглядывали.

Ростик, качая головой, приближается ко мне. На фартуке его темные пятна, а в руке тесак с узкой деревянной рукояткой и очень широким, в сколах, лезвием. Я отодвигаюсь насколько могу, прижимаясь спиной к стене. Помещение такой формы называется, кажется, ротондой. Здесь две двери, одна - через которую меня втащили сюда, и вторая с противоположной стороны. Она оббита бледно-желтой кожей, на ней массивный засов, но отодвинутый. Рядом прислонен дробовик. Заклеенные веселенькими обоями стены увешены черно-белыми фотографиями в простых деревянных рамках. Снимки для постороннего скучные, так сказать, "семейные". На одном усаженный липами скверик, по которому прогуливаются молодые мамаши с колясками, причем коляски такой формы, что становится понятно - мамаши эти теперь уже бабушки, если вообще еще живы. Одна, которую, наверное, и фотографировали, стоит ближе остальных, в пол-оборота, улыбается. На другом снимке крылечко сельского дома, на ступеньках примостился конопатый мальчик в шортах и галстуке на голой шее. Наверное, галстук красный. На третьем молодые люди, парни с девушками в костюмах и белых платьях такого фасона, который теперь никто не носит - выпускной вечер, что ли? Ну а на четвертой, совсем уж выцветшей, вообще какие-то господа во фраках и цилиндрах.

- Где жикра? - спрашивает Ростик, нависая надо мной.

Молчу, глядя то на него, то на остальных двоих.

- Хуцик!

- Ась?

- Вылазь! Так, говоришь, в задницу ему не заглядывали?

- Не-а. Тока, вроде, одежду посмотрели.

- Ну так, может, он там спрятал?

- Ото.. ото... это вы дело говорите, - подает голос Ото.

- Так надо проверить, - говорит Ростик.

Оббитая желтой кожей дверь приоткрывается, и в комнату вкатывается тележка: широкая доска на четырех подшипниках. Молодая женщина отталкивается от пола культяпкой правой руки. В левой она держит железный поднос. Щеки запали, круги под глазами, на скуле темно-красная рана. В тот миг, когда дверь открывается, меня обдает потоком чего-то невидимого и колючего - как снежинки на холодном ветру. Стены во втором помещении необычные, с барельефами...

- Зайчик мартовский, кыш отседова! - шипит Хуцик.

Женщина ставит поднос на низкую тумбочку, с непонятным выражением косится на Ростика и уезжает обратно, при этом видно, что и на второй ее руке пальцев нет - да что пальцев, нет и запястья. Оказывается, дверь отворяется в обе стороны - увечная толкает ее перед собой. Опять поток невидимых снежинок, они проникают сквозь череп, покалывают мозг... Хочу заглянуть во вторую комнату, но Ростик делает шаг в сторону, то ли случайно, то ли намеренно закрывая ее от меня.

- Значит, надо проверить, - повторяет он.

Хуцик и Ото, схватив меня за плечи, переворачивают лицом вниз. Ростик сдирает с меня трусы. Я ору: "Не надо!", сучу ногами, и начинаю верещать, когда чувствую, как зазубренный металл касается ягодиц. Ростик нажимает, лезвие прорезает кожу.

- Она в куртке! - воплю я. - В куртке оставил!

- Хуцик, подожди. Что он говорит, кто это - "она"?

Меня переворачивают, кладут на спину.

- Повторите, пожалуйста, - просит Ото.

- Про что вы? - хриплю я сквозь слезы. - Я купил у Вовика коробок, не заглядывал. У него было два, он дал один, может, перепутал?

- Вовик? - повторяет Ото и вопросительно глядит на Хуцика.

- Дурак дураком. Мы ему, вроде, наносили вытяжку жикры на кусочки бумаги. Слабенький раствор, он же не наш барыга, левый...

- Хуцик, то вытяжка, а то - целый жикра, - перебивает Ото. - Вы целый жикра отдали левому распространителю...

Ростик смотрит на толстяка исподлобья, покачивая тесаком. Хуцик делает шаг назад и кричит:

- Вроде, ошибка вышла! Перепутали, бывает!

Некоторое время они молча глядят друг на друга. Дальняя дверь приоткрывается, из нее высовывается голова Зайчика. Летят невидимые снежинки, лучи их остры, как иглы, - прокалывают мозг. Зайчик смотрит в спину Ростика застывшим взглядом, затем глядит на меня - и я тону, тону в ее взгляде, как в глубокой реке. Остальные не видят Зайчика, а она медленно протягивает руку...

- Ладно, - произносит наконец Ростик, и Хуцик громко выдыхает. - Жикра в куртке, ладно. Где куртка?

- Ото... ото... не было на мальчике куртки, когда он сюда пришел, - произносит Ото и переводит взгляд с Хуцика на меня. - Где куртка?

- Я ее бросил в подвале.

Ростик резко поворачивается и швыряет тесак, который вонзается в стену рядом с головой Зайчика. Слышен пронзительный скрип подшипников, женщины шарахается назад, дверь закрывается.

- Где именно в подвале? - спрашивает Ростик, направляясь за тесаком.

- Возле кухни. Там стеллаж и проход узкий. Я не мог пролезть, снял куртку.

- В коридоре возле кухни! - шипит Хуцик. - Там же... туда нельзя...

Ростик выдергивает тесак, зажимает его подмышкой. Ото тем временем помогает мне подняться. Я покачиваюсь, упираюсь обеими руками в стену. По ногам текут струйки крови. Ростик берет что-то с принесенного Зайчиком подноса, осторожно сжимая двумя пальцами, откусывает. От пальцев к зубам тянутся розовые волокна.

- Ото... ото... хотите что-то спросить? - обращается ко мне Ото.

Из всех троих он кажется самым миролюбивым, и я шепчу:

- Что такое жикра?

- Ага, так-так... - говорит Ото. - Ростик, вы позволите рассказать мальчику про жикра?

- Делайте что хотите. Мы с Хуциком идем на кухню, проверим.

- На кухню! - Толстяк всплескивает руками. - Вроде, Ото худее меня. Я же не пролезу, там... да там же, знаете, кто в том коридоре живет? Это же он врет, мальчик этот, как бы он там прошел, по коридору! Его бы зачунили, он бы оттуда как Мересьев... он был не вышел, выполз бы оттуда!..

- Идем, - повторяет Ростик и направляется к дверям, через которые меня затащили сюда.

- Да хоть ружье, вроде, возьму!

- И зачем? Против зерков ружье-то?

- Ну, вроде, как скажете. Только вы первым идите, я сзади держаться буду.

Они выходят, снаружи доносится затихающий голос Хуцика:

- Узко, вроде, а я же толстоват...

- У вас попить есть? - шепчу я. Голос сел, не могу говорить громко.

- Ото... ото... тут, к сожалению, нет. Потерпите, вам скоро пить совсем расхочется.

Присаживаюсь на корточки, но так получается слишком больно, и я ложусь на бок.

- Видели жикра? - спрашивает Ото.

- Что такое жикра?

- Ото... сложно ответить.

- Я видел спичечный коробок! Больше ничего не видел.

- Ото... ото... полюбопытствуйте...

Он присаживается рядом, достает из внутреннего кармана василькового пиджака бархатную коробочку вроде тех, в которых ювелирные магазины продают золотые колечки и сережки. Открывает ее, я вглядываюсь... на красной ткани лежит розовый детский язычок.

Я тупо пялюсь на язычок, не понимая.

- Ото... ото... что видите?

- Детский язык, - шепчу.

Почему-то Ото крайне этому рад. Он весело щурится.

- Язык! Ото... ото... что же вы тогда увидите, если заглянете в плотскую камеру? Как интересно! Вы уверены, что эта... ото, штучка, является детским языком, или вы думаете, что видите что-то, что напоминает вам детский язык?

Я еще только силюсь понять смысл его слов, моргаю, - а вещь в коробочке, хоть и осталась такой же, но уже другая. С чего я взял, что это... как я его назвал? Никакой это не... не то, как я его назвал, просто мясистый листок бледно-розового, с прозеленью, цвета.

Поднимаю взгляд на Ото, который, улыбаясь, смотрит на меня.

- Ото... ото... что видите?

- Древесный листок?

- Ото... уверены?

Я опять смотрю в коробочку, опять смотрю на Ото, шепчу:

- Что я сказал только что?

- Древесный листок.

- А... а перед этим?

- Ото... детский язык.

Я не помню ни того, ни другого, не понимаю, с чего оно напомнило мне... что именно? Ведь он только что назвал его...

- Лапка белки... - шепчу я. Смотрю на Ото. Смотрю в коробочку.

- Комок слизи.

Смотрю на Ото. Смотрю в коробочку.

- Скомканное птичье перо.

Смотрю в коробочку.

- Раздавленный моллюск.

Смотрю в коробочку.

- Клочок ваты, пропитанный высохшей менструальной кровью.

- Ото! - радуется Ото. - А откуда знаете, что за кровь?

Смотрю в коробочку.

Кровь? Какая кровь?

Не смотрю в коробочку.

Не смотрю туда.

Не смотрю туда.

Не смотрю туда.

Смотрю туда.

- Жикра не существует во времени, понимаете? - говорит он ласково. - Ото... восприятие его сиюсекундно, даже сиюмгновенно. Жикра есть, только когда на него смотришь. Вы видите его и пытаетесь дать ему название. Даже если не произносите вслух, все равно, в голове вы его называете. Но жикра - это не то, не то! Слова тут не годятся. Любое название слишком мало для него. Название работает только пока вы видите жикра, а потом теряется, а в следующий раз вы называете жикра по-другому, но и это название меркнет.

Не смотри в коробочку.

Не смотри в коробочку.

Не смотри в коробочку!

Опять смотрю туда, и тогда Ото захлопывает крышку.

- Видели некоторых из тех, кто живет наверху? Там их очень много... всяких. Это те, кому мы долго показывали жикра... - он неопределенно поводит рукой в сторону закрытой двери. - Ото... ото... они зачунились, а возле норы самого зачуненого из всех вы и оставили...

Ото выпрямляется, и мой взгляд сам собой следует за карманом, в котором он спрятал коробочку.

- Это наркотик? - хрипло шепчу я. - Жикра - наркотик?

- Нет. Да. Может быть. Ото... на самом деле вытяжку из него мы наносим на бумагу или картонки. Ото... ото... послушайте, что скажу! Мы сами находимся внутри жикра.

Я сажусь, медленно, потому что у меня рана на боку, рана на ноге и рана в заднице. Может, они и находятся внутри жикра, а я сижу в трусах внутри круглого домика на дне каменного амфитеатра глубоко в подвалах под Домом Культуры "Хлебокомбинат". И у меня задница болит.

- Что вы говорите, Ото? Какой-то бред! Для всего есть название.

- Ото... ото... не название, имя. Оно так и именуется - жикра. Просто набор букв, который, ото, ни с чем не ассоциируется.

- Нет, а название? Что такое жикра?

- Вы очень хотите знать? - улыбается он.

- Да, да! Что такое жикра?

Его улыбка становится шире.

- Точно? Ото... ото... может, вы даже хотите заглянуть в плотскую камеру?

- Куда? Да, и это тоже. Но сначала, что такое жикра?

- Срань Господня, - говорит он.


- Будешь жить. Он даст тебе вечность. Иди... - молвила дева Марта.

- Не пущать! - крикнул Хац"Герцог, но я, отвалившись от стены, засеменил к раскрытому люку, на самом краю его пошатнулся и упал головой вниз, навстречу Ему, что висел посреди комнаты, навстречу свету, что объял меня и принял в себя в тот самый миг, когда я умер, навстречу подъезду, где стояла тишина, недокуренной сигарете, дверному звонку и квартире старого приятеля Вовика, навстречу автобусу, вокзалу, Церкви Космического Несознания, подвалу, конвейеру, амфитеатру, навстречу словам...


- ...Ото... ото... экстрасенс, очень мощный. Наверное, самый мощный за всю историю. Ну, это их сейчас так называют, а раньше она была святой. Тогда она еще с ногами, это уж потом мы с Ростиком, чтоб она не убежала, ну и для жикр, конечно... Его поймала она.

- Кого?

- Ото... ото... не поймала, скорее приманила. Я и Ростик, мы не сразу поняли, что Он такое. Ростик из тех, кого сейчас называют оккультистами, а я биохимик. Но это теперь, а тогда мы алхимией занимались. Нам, ото, еще нужен был специалист, ну мы и нашли Хуцика, он потом стал квантовым физиком, а тогда - вроде шамана был, лекарем-знахарем в дальнем селении. Он нам кое-что разъяснил насчет Него, когда разобрался в ситуации. Зайчик Его приманила. У всех нас слабый мозговой ветер, не ветер, так - дуновение... Зайчик сильнее, от нее сквозит. Просветленная она, понимаете? Святая Мария, Жанна Д"Арк, вроде того... Он заинтересовался этим сквозняком, приблизился, чтобы познакомиться с ней, задержался здесь... Ну вот, а теперь она нам помогает. Долго находиться в камере нельзя, мозговой ветер слишком сильный. Сносит крышу, как ураганом. Только Зайчик может выдержать, она и кормит Его, и подбирает за Ним жикры. Конечно, на самом деле Он - не Он, а только Его, ото... манифестация. Материализованная метафора... ну как самый кончик вершины айсберга, ото, торчащий над океаном. Звездный странник... Он поначалу выделял жикры... слишком слабые, понимаете? Он же процеживал сквозь себя солнечный ветер, ото, космическую пыль, звездные течения... Ото... ото... жикры были добренькие такие, сопли со слюнями, кому они нужны? Но мы стали кормить Его, ото, всякими вещами, ну и тогда пошло-поехало. Скормим пальчик, получаем жикра, скормим печень - получим бо-ольшого жикра, с него вытяжки на много хватит, а уж глюки потом какие... видения миров иных, м-да. Жикры можно с частей разных людей делать, но с Зайчика, конечно, самые крутые выходят, потому что Он ее больше всех жалеет, переживает за нее... Хотя она ведь нам живой нужна, потому мы ее совсем редко пользуем... Да-а, но с ног Зайчика, вы знаете, такая пара жикр получилась, загляденье. Ростик почти за миллион каждую продал, а ведь это когда было, еще другие деньги совсем, инфляция, сами понимаете... А Его можно удержать в нашем жикра только... ото, определенным способом.

- Мы не в жикра! - кричу я, поднимаясь с пола. - Это не жикра!

- Ото.. ото... не вопите, мальчик. Хотите - называйте жикра трипом или алюминиевой кастрюлей, что в имени?.. Или миром. Его испражняет Он, и мы в нем. В Его мире.

- Убью! - говорит Ростик, входя и сразу же наворачивая меня рукоятью тесака по уху. - Убью, сука! - орет он, хватая с тумбочки поднос и с лязгом швыряя его на пол.

- Ото... что такое? - спрашивает Ото у Хуцика, который хмуро стоит в дверях. - Что случилось?

- Зачуненый в том коридоре, вроде, схавал этого жикру, - ворчит толстяк. - Мы пришли, вроде, шастали-шастали - не нашли куртку. Зачуненый ее, наверно, до нас успел найти, ну и унес куда-то...

- Скажи, ты соврал? - орет на меня Ростик. - Жикра в куртке или ты соврал? Или куртка в другом месте? Или что?! - он хватает меня за плечи и трясет так, что зубы лязгают. Потом отпускает, заносит над головой тесак.

- Ото... можете успокоитесь? - подает голос Ото. - Это ведь всего лишь один жикра...

- Я с каждого жикра имею тыщ по семьдесят! - орет Ростик. - Или, может, девяносто! Говори, мальчик, где жикра?!

Тесак начинает опускаться на мою голову, но я уже вцепился обеими руками в поднос и вонзаю его ребром Ростику между ног. Ростик воет, промахивается и выпускает тесак. Я хватаю его, но тут на меня с разбегу наскакивает Хуцик, мы падаем, распахнув дверь, вваливаемся в камеру. И только теперь я понимаю, что дверь эта оббита человеческой кожей.


Шторм внутри, мозговой ураган.

Кто Он, я не знаю и не могу назвать Его, и описать Его тоже не могу, потому что тогда придется влить Его суть в форму слов, но Его суть не может быть ограничена никакой формой, суть Его сути - отсутствие всякой формы.

Мозговой ураган вокруг Него. Он плывет над полом из человеческой кожи, над квадратами кожи, натянутыми на штанги ребер, Он плывет между стен из мяса, которое еще не начало гнить, но скоро начнет, и тогда его надо будет заменять новым мясом, Он плывет под потолком, подвесным потолком из черепов и грудин, и Он плывет бесконечно и вечно в потоке мозгового ветра, но остается на месте, потому что преграду мертвой плоти не могу преодолеть даже Я помню черноту за границами световой сферы вселенной, когда бросался в Него, - раз, второй, третий, десятый, сотый, навстречу безмолвия Веселого леса, Старой башне и пустырю вокруг - это повторялось вечно, закольцованное, ведь теперь не умереть, ведь она пожалела меня, сказала: не умирай, живи бесконечно и вечно, завязала на моей шее петлю жизни, и потому бросался в Него, в том месте, где была закручена лента, где одна плоскость становилась другой, в Мое новое путешествие, новый трип, в мерное движение на фотонных волнах - в солнце, мрак, дали космоса, помню Я как пропускал сквозь себя течение вселенских эпох, рукава галактик, пылинки звезд, которые создал Я сам, которые были одним из моих бесчисленных трипов, по одному из которых плыл я потянулся к тесаку, а Ото наступил мне на руку, и тогда я понял, как закончится все это, вспомнил то, что видел краем глаз: как безногая на тележке просунула руку в приоткрытую дверь и тихо, чтоб не услышал Ростик, потянула прислоненный к стене дробовик.

И теперь она выстрелит, обрубком торчащей из культи кости сдвинув крючок. Отдача толкнет тележку назад, та ударится в дверь, распахнет ее и перевернется, не позволяя закрыться. Заряд дроби зацепит всех троих: и Ростика, и Хуцика, и Ото, которые в тот момент покажутся мне ничтожными отцом, сыном и святым духом этого трипа, теми, у кого было столь много, кто могли сделать столь многое, но использовали свое могущество столь жалко.

Больше всего достанется Ото. Его отбросит назад, и алхимик попадет в око урагана, бушующего вокруг Того, Кого не могу описать, Кто бесконечно плывет на гребне создаваемого Им же мозгового шторма.

И не станет Ото.

Хуцик с развороченным дробью плечом сделает неверный шаг, я поднимусь с пола, тесаком распорю ему живот от паха до груди - и не станет Хуцика. Не глядя на выпадающие из него дерьмо и кишки, мимо распахнутой двери шагну к Ростику. Ростик закричит: "Нет! Этот жикра исчезнет, если ты освободишь Его!", но я не стану слушать. Скорее чувствуя, чем видя, что урагана, который создает вокруг себя Он, уже нет в центре камеры, что, подчиняясь изменившемуся течению, Он начинает медленно дрейфовать, смещаться к распахнутой двери, я отрублю голову Ростика. Голова упадет, покатится и остановится в том месте, над которым раньше был Он, а теперь уже нет никого.

И не станет Ростика. Опустившись на колени, я посмотрю вокруг и не увижу Бога. Больше всего в тот миг мне будет хотеться уйти следом - но мне не дано увидеть то, что еще предстоит увидеть Ему, я не уйду за Ним и останусь вечным узником в камере моей плоти. Я не брошусь в него опять, и разорву жизнь там, где ее сшила дева. А Он уплывет. Он скроется. Он исчезнет. Его уже нет, слабый порыв мозгового ветра коснется моего лба и стихнет. Теперь в камере моей плоти будет царить мертвый штиль, и это уже навсегда. Я лягу лицом вниз, чтобы не видеть того, что вокруг. Я закрою глаза, чтобы стало темно. И может быть после этого всё наконец закончится.


2006-2007