# Столичный оборотень

Олег Вячеславович Овчинников

Олег Овчинников: СТОЛИЧНЫЙ ОБОРОТЕНЬ.


На небе ни облачка, однако цвета его навскидку не определишь. Диск солнца торчит в зените, будто приклеенный, но смотреть на него можно не щурясь и не моргая, как в детстве. Не потому, что стал невиннее и ниже ростом, а потому, что смог. Smog, вернее сказать. Привычный уже атрибут московского лета. В такую погоду достаточно провести на улице пять минут, чтобы всеми раздраженными слизистыми почувствовать, как автмобильные выхлопы смешиваются в воздухе с копотью тлеющих где-то под Шатурой торфяников. Словом, так себе погодка, и даже долгожданное солнышко...

Черт!

Я зашипел и осторожно потрогал ушибленную ногу. Вроде бы, ничего. Гнется, по крайней мере. Да и джинсы с новым разрезом или кожаной заплаткой станут только моднее. И все равно... Почему это случается именно со мной? Засмотришься на что-нибудь, забудешь смотреть под ноги, запнешься о бордюр... а ударишься коленкой уже о поребрик.

Да, если разобраться, только со мной это случается. Ни с кем, кроме.

Пока стоял на коленях, пока задумчиво щупал мениск и отряхивал штанину, несколько капель задорно шлепнули по темечку. Большинство затерялось в косичках, но одна, самая бесцеремонная, скатилась за воротник, заставив меня передернуть плечами. Хотя вообще-то на улице заметно потеплело. И посвежело.

Я медленно выпрямился и - ну ничему не учится человек! - уставился на небо.

Здесь оно было голубым, в редких перистых разводах, напоминающих скупо отмеренную, зато заботливо размазанную по тарелке порцию картофельного пюре в какой-нибудь студенческой столовой. И солнце по-прежнему висело прямо над головой, хотя светило не в пример ярче. Хватило пристального взгляда, чтобы заслезились глаза, - не хуже, чем от удара о... поребрик. Да-да, не нужно путаться в мелочах!

А вот туч не было совсем, так что откуда на меня капало, было неясно.

Тучи еще только собирались, набухая будущим дождем.

Я улыбнулся - что еще мне оставалось? - когда бойкая девчушка в веселенькой матроске подскочила ко мне с предложением немедленно отправиться на часовую обзорную экскурсию по рекам и каналам. Сесть в маломестный катерок на канале Грибоедова и через три дня вынырнуть где-нибудь в устье Неглинки, для экскурсии по которой больше подойдет батискаф? Нет уж, прошу покорно!

Я пожал плечами, девчушка в последний раз стрельнула в меня глазами, на сдачу, и отправилась отлавливать новую жертву в плотном потоке прохожих, которым - я давно перестал этому удивляться - не было дела ни до меня, невесть откуда возникшего посреди тротуара, ни до моей разбитой коленки.

Медленно и грустно я дохромал до ближайшего магазинчика, потянул на себя стеклянную дверь и, отстояв небольшую очередь, сказал продавцу в белом халате:

- Мне четыре по... пожалуйста, четыре пышки!

Прежде чем выполнить заказ, продавец смерил меня неприветливым взглядом и пригвоздил к полу вопросом:

- Москвич?

Черт! А ведь мне казалось, я быстро исправился. И все равно - дурак, мог бы сообразить: раз на вывеске над входом написано "ПЫШКИ", то глупо требовать от хозяина заведения пончиков.

Вместо ответа я сокрушенно пожал плечами. Москвич? Можно и так сказать... Не скажешь же, в самом деле, "красностреловец".

Продавец не сложил - побросал в прозрачный пакетик четыре посыпанных сахарной пудрой колечка и не опустил - швырнул его на прилавок.

Но чего стоит косой взгляд и недовольное брюзжание за спиной в сравнении с щекочущим ароматом свежевыпеченной сдобы? Первое колечко я нетерпеливо вытянул из пакетика прямо в магазине, одним решительным укусом превратил его в полумесяц и, старательно жуя, толкнул локтем входную дверь.

Черт еще раз!

Дверь, как ни странно, не поддалась, зато от локтя к запястью пробежала короткая электрическая волна и пальцы на мгновение онемели. Я негромко зашипел сквозь зубы и помянул недобрым словом составителя гороскопа, посулившего мне утром по радио день повышенного травматизма.

Я потянул ручку на себя - и, на сей раз дверь открылась без сопротивления, а я оказался на Тверской, механически отметив, что вывеска над входом за то время, что я провел внутри, разительно изменилась. Да и вкус у пышки стал другим. Пончиковым.

"Эх, - вздохнул я, глядя на небо неопределенного цвета, как будто закопченное не одним миллионом бездельников. - Вот бы сюда дождичек!"

Тусклое солнце, покрытое хорошо различимыыми пятнами, напоминало полную луну.

Завыть, что ли? - пришла в голову неожиданная мысль.

Хотя почему неожиданная? Очень даже ожидаемая.

Ведь я, в некотором роде, оборотень.


В первый раз меня "перекинуло" в пятнадцать лет. Когда мы всем восьмым "А", в сопровождении классной руководительницы и приданного ей для укрепления дисциплины физрука, на весенних каникулах поехали в тогда еще город-герой Ленинград. То есть, одноклассники мои определенно съездили, а вот я... до сих пор не пойму, каким образом там оказался.

Мы загрузились в вагон шумной, но хорошо организованной толпой и в считанные минуты рассредоточились по купе. По младости лет паспортов у нас не имелось, проездной билет был выписан один на всех с указанием мест с первого по тридцать шестое включительно, и проверка его много времени не заняла. Так что поезд еще стоял на перроне, только изредка вздрагивал и шипел, а я, как самый хитрый, уже подпирал плечом купе проводников и мусолил в ладони мятый рубль, намереваясь застелить постель раньше остальных. Вот дверь купе отъехала в сторону, показалась чем-то недовольная проводница, которая не глядя сунула мне в руки две сложенные простыни, наволочку, полотенце - все прохладное и немного влажное - и колючее клетчатое одеяло, подхватила с ладони мой рубль... И вдруг - хлоп!

Поезд вроде как дернулся, а я - остался на месте. Так же стоял в начале очереди, прижимая белье к груди, и кто-то толкал меня в спину, но простыни, наволочка и одеяло вместо аккуратной стопки образовывали большой неопрятный ком.

Да, и еще за окнами вагона почему-то светило солнце, хотя поезд отбывал без пяти минут полночь, а еще у меня по непонятной причине сильно болела голова и в ушах что-то равномерно и негромко бухало, как будто кто-то кидал щебенку в металлическую дверь гаража. Из-за этого гула я только с третьего раза разобрал недовольный вопрос проводницы: "А полотенце? Полотенце где?", развернулся и, словно лунатик, побрел в свое купе - искать полотенце. При этом я постоянно натыкался на пацанов и девчонок из класса, которые стояли в очереди за мной и тоже держали в руках мятые постельные принадлежности. Одноклассники что-то говорили мне, пихали в бок, кажется, смеялись, но я едва замечал их.

Позже, когда голова немного прошла, ко мне вдруг подошел Димка Тубольцев и поинтересовался, помню ли я, старый алкот, как ночью проиграл ему рубль двадцать, и я даже не решился спросить, во что. А физрук, отловив меня на перроне и отведя в сторонку, пообещал, что если еще раз учует, что от меня пахнет чем-либо помимо леденцов "Холодок" и здорового мужского пота, меня ждут большие и трудновыразимые словами неприятности. Ну а рыжая Надька, проходя мимо, больно задела меня коленкой и сказала только "Эх ты...", но таким тоном, что мне захотелось немедленно лечь под поезд, благо идти было недалеко.

А разве я был в чем-то перед ней виноват?

В чем?!


Полпышки и три с половиной пончика кое-как утолили голод физический, но тут, как часто бывает со мной после еды, дал знать о себе голод интеллектуальный. К витрине магазина "Москва" я подошел, лениво ворочая в мозгу сытые мысли о хлебе едином, хлебе насущном и даже хлебе, которого "к обеду в меру бери". В общей сложности хлебов набралось как раз семь.

В магазине я пролистал пару книжек в закутке с фантастикой, и хмыкнув, перешел к стеллажам с детективами. Незаметно обтер липкие после еды руки, поочередно перебрав несколько томиков в мягкой обложке с рассказами о похождениях Слепого и Глухого (Хромого, из соображений корпоративной этики, трогать не стал). Долго листал совершенно не детский по весу и объему пятый том Гарри Поттера - исключительно, чтобы позлить охранника, который мотался за мной из отдела в отдел, настороженный моим растаманским хаером и прикидом. В итоге я купил последнюю книжку Коэльо, которому на столе новинок отвели почетное место.

Я прихватил тоненькую книжицу с вершины высокой неустойчивой пирамиды, быстро сунул под рубашку и не вытаскивал до самой кассы, надеясь, что охранник за моей спиной либо лопнет от подозрительности, либо научится наконец доверять людям, независимо от их внешнего вида. Однако молодой паренек в камуфляже не лопнул и даже не успел стрельбу открыть, только подошел вплотную и потянулся было к моему плечу, но я уже с самым невинным видом протягивал Коэльо кассирше. Она взяла у меня книжку, пару раз провела корешком по пластине "размагничивателя", упаковала в фирменный пакетик и отсчитала сдачу.

Охранник отошел, разочарованный, а кассирша не скрываясь разглядывала мои косички, пока я, чуть прихрамывая, брел к двери. Наученный горьким опытом, я сперва убедился, что за стеклом по-прежнему Тверская, прочел на пластмассовой табличке надпись "ОТ СЕБЯ" и только после этого взялся за дверную ручку и осторожно толкнул.

Дверь, вопреки опасениям, не подвела. Но едва я вышел на улицу... то есть...

Черт! Хромой на оба копыта, со спиленными рожками и купированным хвостиком - черт!

...все-таки на проспект, купленная книжка немедленно шлепнулась на асфальт, пятнистый от редких и крупных дождевых капель. Не потому, что пакетик с рекламкой ТДК "Москва" не выдержал нагрузки и порвался - он просто пропал. Я окинул взглядом гранитный фасад магазина и кисло ухмыльнулся. Все верно, в "Доме книги" фирменные пакетики не выдают.

Я все-таки нагнулся за покупкой, хотя и с высоты моего роста было видно, что книжка уже не та. За время падения она стала заметно толще и зеленей. "Мураками", прочел я столбец псевдояпонской вязи на обложке. Вдобавок, уже читанный.

Не знаю, какое у меня в тот момент было лицо, но внутренне я с трудом сдерживался, чтобы не затопать ногами и не закричать на весь Невский: "Я не хочу Мураками! Верните мне моего Коэльо!" И не делал этого по единственной причине: детство, увы, давно кончилось. Именно поэтому я не бросил книжку в ближайшую урну, как того просило сердце, а убрал в рюкзачок, как велел мне разум.

Впрочем, рассудил я, немного остыв, могло быть и хуже. Татьяна Толстая, например, попросту исчезает вместе с пакетиком при попытке провезти ее контрабандой из города на семи холмах в город сорока островов. Так же точно Илья Стогов будто бы растворяется, когда меня перекидывает из северной столицы в обычную. И никто не объяснит, почему так происходит. Может, у этих авторов в чужом городе нет соответствующих аналогов? Или они чересчур привязаны к месту обитания?

Кстати, о месте. Нетрудно заметить, что на этот раз меня не просто перекинуло, но еще и отшвырнуло. Перебросило через проезжую часть. И теперь, чтобы вернуться на лужайку с фонтаном, где отлитый Орловым памятник Юрию Долгорукому внезапно разделился на бронзовых Кутузова и Барклая-де-Толли работы Орловского, мне придется долго ковылять по пешеходному переходу. С моей-то коленкой - по чуть ли не самому длинному в городе переходу! Ведь ширина Казанского моста составляет 92 метра!

Ну не свинство ли?!


Все дело было в портвейне. Да, без сомнения, в нем!

Или в коньяке "Три звездочки" за 13.75, который я, как самый рослый и мужественный на вид, гремя классным "общаком", приобрел в привокзальном "Винно-водочном". По слухам ночью в поезде мы употребили то и другое, набившись всем скопом в тесное купе, и после употребления себя вели довольно плохо. Так что немудрено, что многие из класса наутро не помнили, чем все закончилось. Но я пошел дальше всех: не помнил даже, как все началось.

Мысли о выветрившихся из памяти событиях не давали мне покоя все время нашего пребывания в Ленинграде и едва не испортили впечатление от города. Погруженный в себя, я смутно запомнил автобусную экскурсию в Петергоф, поход в стереокино и катание на катере по Неве - все заслонял презрительный взгляд рыжей Надьки. Отчаявшись добиться от одноклассников подробностей, я по большей части молчал. Только однажды, в Кунсткамере, вынырнув на мгновения из трясины мучительных раздумий и обнаружив прямо перед собой заспиртованный трупик двухголового младенца, громко сказал:

- Ого!

Когда перед обратной дорогой наши пацаны, улизнув от физрука, затоварились какой-то подозрительной яблочной водкой, я попросил их мне не наливать. Ни грамма. Даже если вдруг начну умолять стоя на коленях.

Пацаны сперва удивились, потом пожали плечами и согласились. Сообразили, что при таком раскладе им же будет лучше. Больше достанется.

Однако насладиться поездкой в поезде мне снова не удалось. Будь я Радищевым, мое "Путешествие из Петербурга в Москву" уместилось бы в пару абзацев.

Я только и успел загрузиться, найти четвертое купе и нижнюю слева полку, поставить на столик бутылку "Байкала" и бросить сумку в рундук. После этого преследовавший меня кошмар повторился практически один в один. Поздний вечер обратился в утро, возбужденные одноклассники прекратили хихикать и начали зевать и почесывать заспанные физиономии, а бутылка лимонада оказалась под столом и пустая. Все, все было как тогда. С той разницей, что на этот раз я, можно сказать, схитрил. Не стал брать постельное белье.

Да, и еще, уж не знаю, почему, но рыжая Надька тем утром впервые посмотрела на меня с откровенным восхищением.

Шатко и валко, в час по гомеопатической ложке, часто останавливаясь, чтобы растереть ушибленную ногу, я все-таки добрел до дома номер два по улице Казанская (в девичестве - Плеханова). Поскольку точно знал: если что и способно сейчас восстановить мой душевный покой, то только этот дом мягкого светло-зеленого цвета, как будто в акварель добавили много воды и немного пыли. Вернее, его крыша. До которой, к слову сказать, надо еще дохромать.

Комбинацию кодового замка я никогда не запоминал. Зачем? И без того три запавшие кнопки со стертыми цифрами и отшлифованный тысячами ладоней рычажок недвусмысленно указывали, куда жать и за что при этом дергать.

Лифт - жуткая лязгающая кабина за сетчатым ограждением, похожая на клетку для буйных, - вознес меня на последний этаж. То есть, последний с точки зрения жильцов, но не многочисленных захожих романтиков. Привычный путь: через дверь - на чердак, через окно - на крышу из-за проблем с коленкой занял втрое больше времени, чем обычно. Но тем сильнее была радость, когда я все-таки прошел по крутому скату, не зацепив по пути ни одной антенны или провода под напряжением, уселся на скамейку из пары кирпичей и широкой доски, установленную каким-то святым человеком поверх кровельного железа, вытянул многострадальные ноги в сторону Невского и стянул с плеч рюкзачок.

На крыше я был один. Довольно редкий случай, надо сказать, но тут мне на руку сыграл недавно прошедший дождь, который на редкость вовремя кончился. Жизнь начинает налаживаться?..

В содержимом рюкзачка я ковырялся не спеша, мурлыча под нос песню БГ. "Все, что я хочу" - напевал я, вытаскивая на свет фаянсовый свисток, расписанный "под гжель" и слегка мною модифицированный. Некоторое время я рассматривал его, потом, покачав головой, положил на доску рядом с собой. "Все, что я хочу"... За свистком последовал фрагмент телевизионной антенны, тоже приспособленный мною для нехитрых развлечений. Но и он не соответствовал тонким нюансам моего нынешнего настроения. "Все, что я хочу"... Маленькая деревянная штучка, которую иначе как "штучка" и не назовешь, предназначенная для совершенно неясной надобности - раньше, до того, как я ее слегка усовершенствовал. Нет, снова не то! "Все, что я хочу"... "Это ты!" - с седьмой попытки завершил я затянувшийся припев, когда в руках моих оказалась специальная "дважды пеньковая" трубка - изготовленная из пеньки и с чашечкой в форме пенька, в смысле - бывшего дерева. Достаточно одного прикосновения к ее шероховатой поверхности и удлиненному мундштуку, - который я, естественно, слегка модифицировал, - чтобы понять: сегодня мы будем курить тебя!

Не выпуская трубки из руки, я распечатал неприметный кармашек на клапане рюкзачка и достал из него маленький мерный пакетик, в котором хранился не просто воспетый Шнуром зеленый чай, а отборные, так сказать, можжевеловые шишечки. Прежде чем наполнить чашечку-пенек, я ревниво огляделся по сторонам, поднял глаза к небу, но ничто не предвещало - ни нового дождя, ни незваных гостей. И вообще, подумал я, щепоть за щепотью скармливая трубке сухое крошево, разве жизнь с каждой минутой не становится все лучше, все веселее? И, словно в подтверждение, хихикнул негромко, хотя обычно меня с первой трубки на "хи-хи" не пробивает, максимум - на "ля-ля". На пике приятного возбуждения мелькнула даже нехарактерная для меня мысль: "Вот сейчас посижу, покурю - и пойду зашибать деньгу".

Вообще-то я работаю в двух местах. По принципу либо-либо. Или днем торгую варганами и прочей мелкой эзотерикой на "Горбушке", или вечером - компакт-дисками в "Титанике" на Ваське. И там и там платят немного, но мне хватает, а что еще нужно в эпоху победившего экзистенциализма? И график работы такой скользящий, что того и гляди ускользнет. Можешь - приходи, вставай на точку, не можешь - позвони, предупреди, что не придешь. А предупреждать приходится частенько. И, что характерно, всегда по межгороду. В тех случаях, когда одно рабочее время застает меня в семистах километрах от другого рабочего места.

Я утрамбовал соцветия можжевельника большим пальцем, отправил набитую трубку в рот и только тут вспомнил о спичках. Похлопывание по карманам не дало результата, хотя, казалось бы, карманов у меня столько, что исключительно по теории вероятности в них должно найтись все что угодно. Хмыкнув и напомнив себе, что мелкие препятствия на пути к заветной цели только усиливают удовольствие от ее достижения, я вернулся к исследованию содержимого рюкзачка. И первое же, что я обнаружил внутри, повергло меня в шок.

Некоторое время я тупо пялился на тонкую серую книжицу, отказываясь верить своим глазам, потом с шумом втянул воздух через мундштук и мысленно простонал: "О, нет!"

Однако сухонькая маленькая старушенция, глядевшая с обложки, ехидно ухмылялась мне в лицо: "О, да!" И, что обидно, мои собственные органы чувств были с ней согласны.

Я недоверчиво потрогал рубероид, образовавшийся на месте доски, взглянул на солнце, похожее на забытый на сковороде яичный желток, на небо неопределенного цвета, еще раз попытался затянуться из неприкуренной трубки, но ощутил на языке только горечь витающей в воздухе копоти.

- О, нет! - повторил я, уже вслух, и добавил про себя: "Это несправедливо! Даже в идиотский день повышенного на всю голову травматизма!"

В самом деле! После того, как я дотащился до этого места - с таким трудом, что впору чертить мелком на стене триумфальное: "Дошли!", после того как я, точно последний сноб, придирчиво выбрал аксессуар, максимально отвечающий специфике момента и моему собственному эмоциональному состоянию, после всего этого - так поступить со мной?!

Нет, это ни капельки не справедливо!

Проблема заключалась не в том, что с этой, плоской и скучной крыши открывался другой вид: мрачная башня Казанского или далекие звезды Кремля - какая, в общем-то, разница! И даже не в том, что местный воздух, и без меня напоенный дымом и сажей, слабо располагал к курению. А в том, что моя любовно набитая трубка в один момент оказалась пуста. То есть совершенно. Так же, как и мерный пакетик, на стенках которого не осталось и следа можжевеловой пыльцы, только издевательское изображение всем известного семилистника.

Так же, как опустела бы бутылка какого-нибудь "Реми Мартина" или "Карвуазье", случись мне вместе с ней перенестись по обратному маршруту - из Москвы в Петербург.

Срабатывало ли в этом случае какое-то метафизическое эмбарго - нечто вроде непомерных акцизов на нуль-транспортировку алкоголя и курева - я понятия не имел. И боюсь, не было в целом свете человека, способного пролить свет на эту загадку.

Возможно, суть в том, что марочные коньяки для столицы представляют такую же ценность, как творчество Татьяны Толстой. А легкие психоделики в Питере ценятся так же, как произведения Ильи Стогова, и несут на себе невидимый лейбл "разрешены к распространению только на территории Санкт-Петербурга и Ленинградской области". Или, наоборот, это Илья Стогов для питерской публики сродни легким психоделикам?

Хотя, какая разница, если у меня в данный момент нет под рукой ни того, ни другого? Только бесполезный набор курительных принадлежностей!

Не только, - напомнил я себе, когда дрожь возмущения немного улеглась. Зато теперь у меня есть возможность почитать Пауло Коэльо, как и мечталось! И вообще, с философской точки зрения, испытания только укрепляют дух.

Я раскрыл книжку на случайной странице и прочел:

"Как бы то ни было, род людской от самых своих истоков обречен двигаться в вечном Разделении между двумя противоположностями".

Снисходительно хмыкнул, подразумевая: "Что бы вы понимали в Разделениях!" и перелистнул еще несколько страниц:

"Размышления ее прервал голос чужеземца:

- Вот я и хочу понять, где мы живем - в раю или в аду.

Капкан захлопнулся.

- В раю. Но даже рай в конце концов приедается".

Я захлопнул Коэльо громко и резко, как тот капкан, и швырнул на грязный рубероид.

Рай, ад... Вот дьявол! В смысле - черт! Черт-мутант с двумя хвостами и рогами, как у оленя!

С насколько большим удовольствием я перечел бы сейчас Мураками!


Дома я не стал никому рассказывать о своих проблемах с поездами. Не рискнул. Мне доводилось видеть в кино, чем заканчиваются подобные откровения. Вместо этого, выждав два месяца и не заметив за собой ни одной новой странности, я решился на эксперимент.

Я с такими приключениями собирал деньги на билет, что даже расстроился слегка, когда они в итоге не пригодились. Узнавать расписание поездов, как выяснилось, тоже было не обязательно. На этот раз мне оказалось достаточно приехать на вокзал, подойти к билетным кассам и сказать молоденькой кассирше, почти сверстнице:

- Мне, пожалуйста, один плацкартный до...

Чтобы услышать в ответ старческое ворчание:

- Докуда? Чего молчите? Эй, молодой человек, так куда вам надо?

Я пробормотал: "извините" и поспешно отошел от окошка, оглядываясь.

Первой моей мыслью было: я сошел с ума. Я напрасно не пошел сдаваться психиатрам, ведь у меня очевидное раздвоение личности. По крайней мере - личности кассирши! Ведь кроме лица за стеклом, лица девушки-практикантки, на моих глазах постаревшей лет на пятьдесят, ничего вокруг не изменилось. Вокзал был все тот же. То есть так мне показалось вначале.

Потом-то я, конечно, обнаружил мелкие несоответствия. И проклял того архитектора, который спроектировал вокзалы-близнецы, Московский и Ленинградский, оформленные так похоже, что прибывающие на них пассажиры утрачивали чувство реальности.

Ведь мало кто с первого взгляда заметит, что изменилось расположение туалетов, маленький Ленин на столбе в центре зала стал Петром Первым, а привокзальный киоск сменил вывеску с "Шаурмы" на "Шаверму".

Побродив полчасика по площади Восстания - мне почему-то было боязно удаляться от вокзала на большое расстояние - я вернулся к билетным кассам, специально выбрав окошко с той же без пяти минут пенсионеркой, и решительно обратился к ней:

- Скажите...

Хватило и этого.


В довершение моих бед дверь на чердак оказалась не только заперта на замок, но и, вероятно, заколочена изнутри досками. По крайней мере когда я, отчаявшись разойтись с ней по-доброму, с трех шагов врезался в обмазанную пахучим дегтем створку, та даже не шелохнулась. Зато плечо отреагировало на удар тупой ноющей болью. Ну да, конечно, день повышенного травматизма.

И он грозит повыситься куда сильнее, понял я, когда подошел к краю крыши и потрогал шаткие перильца пожарной лестницы. Спускаться по ней с разбитой коленкой, казалось если не самоубийством, то первым приближением к нему. Но альтернативных путей к отступлению я не видел. Торчать тут, как Карлсон, у которого села батарейка, и ждать, когда неведомая сила перебросит меня обратно на улицу Казанская, можно и сутки, и двое, и даже неделю. Да, иногда эта с

ила оставляет меня в покое надолго, в среднем перебрасывает раз в день, то есть сегодня норма уже перевыполнена вчетверо...

Как ни странно, самым трудным оказался не первый и не второй, а третий шаг. Страшнее всего было перестать цепляться за жестяной карниз и целиком перенести вес тела на эту неустойчивую лестницу. Беззащитной спиной я ощущал каждый метр, отделяющий меня от земли. На пострадавшую конечность старался не наступать, спускался с упором на руки и здоровую ногу. Серьезная проблема возникла уже внизу, где у лестницы не хватало двух ступенек подряд: верхняя была выдрана с корнями, следующая за ней - отсутствовала наполовину. Зато рядом из стены на погнутой стальной арматурине свисал цельный красный кирпич, похожий на памятник всем своим собратьям, когда-либо срывавшимся с крыши. Не знаю, почему, но вид этого кирпича придал мне оптимизма. Я бросил выбирать, с какой ноги пойти дальше, хорошенько зажмурился и оттолкнулся обеими, как в песне Высоцкого, "надеясь только на крепость рук". Попал, как ни странно, куда целился.

Первым, что я услышал, едва ступив на землю, было официальное:

- Сержант Хвостов!

И вздох облегчения, несколько раз отрепетированный за время спуска, вышел из моих легких сдавленным кашлем.

Гладко выбритый паренек в серой форме стоял совсем рядом, одним своим видом прижимая меня к стене дома. Позади сержанта, обеспечивая прикрытие с тыла, жалась к обочине белая "шестерка" с голубой каемочкой и аббревиатурой "ОВС" на багажнике.

- Что вы делали на крыше? - сурово осведомился страж порядка.

- На крыше? - растерянно повторил я. - Ну... это... загорал.

Сержант бдительным оком вперился в тусклый диск солнца, чей свет сегодня не испугал бы и вампира, и сказал:

- Понятно... Ваши документы!

- Секунду...

Я потянул с плеча рюкзачок, старательно глядя вниз и в сторону, лишь бы не в лицо молодого сержантика, на котором без труда читались восемь классов образования, плюс три раза в неделю школа каких-то там единоборств, плюс глубоко въевшаяся ненависть к таким, как я, "типа умным". У которых по двадцать пять ЗА плечами (имеется в виду, лет), примерно столько же НА плечах (имеется в виду, африканских косичек) и неизменный томик какого-нибудь Коэльо-Мураками в кожаном рюкзачке.

Рюкзачок я от волнения выронил на пыльный тротуар. Нагнулся, чтобы подобрать, - и в следующее мгновение сделал то, чего никак от себя не ожидал. А именно: поднырнул под рукой сержанта Хвостова и бросился бежать.

- Стой! - Судя по тону сержанта, он совершенно не ожидал от меня подобной прыти.

Я на бегу пораскинул мозгами и решил, что останавливаться, пожалуй, все-таки не стоит. Я был в Москве, а значит, - благодаря странной системе переноса предметов из города в город, которую я еще недавно люто ненавидел, а теперь готов был боготворить, - ничего не имел, выражаясь языком милицейского протокола, "при себе". Кроме коллекции из двенадцати разнокалиберных "дудок", которые, конечно, вызовут у гражданина сержанта вполне уместные подозрения, но навряд ли станут достаточным поводом для задержания. Другое дело - мой паспорт, вернее, одна его страничка с указанием местожительства. Тот же закон, по которому "батон" превращался в "булку", а компакт-диск группы "Калинов мост" просто изымался из обращения, всякий раз при перебросе менял адрес моей регистрации. Причем на редкость неудачно. Так, в Москве я был прописан на Семнадцатой линии, неподалеку от пересечения со Средним, а в Питере считался жителем Строгина. Иными словами, где бы ни появился, я всюду оказывался не местным. Со всеми вытекающими проблемами.

На мое счастье, Хвостов не бросился за мной в погоню оздоровительной трусцой, а вместо этого забрался в машину, что дало мне выигрыш примерно в полминуты. "Шестерка" завелась не раньше, чем я добрался до пешеходной части Столешникова и частокол из декоративных каменных грибков, выросший поперек мостовой, на какое-то время отгородил меня от преследователей.

Чтобы как-то отвлечься от боли в коленке, я начал напевать. Как какой-нибудь посол рок-н-ролла в неритмичной стране, которому задорная песенка помогает скоротать время в пути.

- Я мотаюсь вечно между Ленинградом и Москвой... Я здесь чужой, я там чужой... В Москве я ленинградец, в Ленинграде - москвич... Нашла коса на камень, а... Че-о-орт!

Черт-альбинос, белобрысый, с красными глазками и подвижным розовым пятачком!

Второй раз за день я споткнулся о бордюр. Что показательно - ударился об асфальт той же коленкой, и даже посмотрел по сторонам с надеждой: где я?

Как оказалось, все там же.

Еще раз помянув нечистого, я поднялся и затрусил дальше, прихрамывая сильнее прежнего.

- Нашла коса на камень... Идет война за память - лет... Тьфу, не то!

Чтобы запутать следы и не смешить своей походкой продавщиц, скучающих за окнами дорогих бутиков, посередине переулка я нырнул под арку и часть пути проделал, лавируя между мусорными баками и рекламными щитами гордых, но не очень богатых фирм. На Петровку я вышел напротив мрачного темно-серого здания Банка "Петрокоммерц", чьи неравномерно расположенные колонны наводили на мысль о выбитых зубах. Пересек проезжую часть под носом у какой-то нерешительной иномарки и, демонстрируя внешнюю невозмутимость, степенно дохромал вверх по улице до дома номер 28, когда вдруг вспомнил, что располагается в 38-м, и решил на всякий случай сменить направление. Вернее, все решилось без моего участия, когда в плотном потоке машин метрах в двадцати передо мной мелькнула белая милицейская "шестерка". Та же самая или ее сестра-близнец, выяснять я не собирался.

Я резко развернулся, от страха вновь перестал хромать и пожалел, что косички, на заплетение которых ушло три часа, делают меня таким узнаваемым. Стоически сцепив зубы и стараясь не задумываться, отчего темнеет в глазах, я миновал пересечение Петровки и Крапивенского, где слегка замедлился, подождал, пока "шестерка", подмигивая красным глазком поворотника, не начала прижиматься к левой обочине, и только после этого что было сил рванул назад.

Я вбежал в узкий переулочек, с обеих сторон стиснутый глухой стеной домов, - подлинная мечта не чуждого мазохизма клаустрофоба! - и с удовлетворением услышал, как где-то сзади отчаянно взвизгнули тормоза. "Счастливо оставаться!" - подумал я и поклялся, если выберусь из этой передряги, поставить памятник... ну ладно, хотя бы свечку за упокой души того гения, что изобрел одностороннее движение.

За изгибом переулка дома уже не так теснились друг к другу. Можно, сказать, не теснились вовсе. В широких просветах между ними мелькала какая-то зелень, а сами дома неожиданно глубоко вросли в землю, так что окна первых этажей находились на уровне моей многострадальной коленки. В общем, я уже не удивился, когда прочел на стене некогда желтой, а ныне - пестрой от граффити пятиэтажки адрес "Щербаков пер., 13". Только очень сильно разозлился.

- Чтоб тебя... Чтоб вас... - остановившись, в сердцах сказал я, слабо, впрочем, представляя, к кому обращаюсь. - Черт! Да что б вам стоило перекинуть меня на десять минут раньше!

Я нуждался в немедленном отдыхе, а мое колено нуждалось в заботе и ласке, поэтому я зашел под арку дома номер 13 и очутился в проходном дворе-колодце. Хромая, добрел до скверика, который возвышался над переулком метра на полтора, кряхтя, поднялся по лесенке и поискал глазами скамеечку поприличней.

Но даже на самую хорошо сохранившуюся и относительно чистую скамью я присесть не рискнул, вместо этого по примеру тысяч безымянных предшественников взгромоздился на спинку, осторожно вытянул ноги и по крайней мере минуту чувствовал себя абсолютно счастливым.

Потом за спиной у меня раздался пронзительный молодецкий посвист. Не милицейская свиристелка, нормальный человеческий свист в два пальца, но все равно ничего хорошего он не предвещал.

Я продолжал сидеть, как ни в чем не бывало, даже головы не повернул. Мы, оборотни, на свист не оборачиваемся!

Потом кто-то позвал тихонько - мужским, но неприятно тонким голосом:

- Де-евушка!

Я не шелохнулся. На подобные оклики мы не оборачиваемся тем более.

Они обошли скамейку с двух сторон: двое слева и еще один справа. Я чувствовал себя слишком усталым, даже чтобы оторвать взгляд от земли, поэтому на первое время ограничился наблюдением за тремя парами грязных кроссовок: двух неопределенной породы и одного китайского ADADISа.

Один из зашедших слева сказал другому, как бы на ухо, но достаточно громко, чтобы я расслышал.

- Я ж говорил - Сидор! А ты -телка, телка...

- Я не телка, - сказал я. - И не Сидор. У меня другое имя.

- Ты извини, братан. Не обижайся на придурков, - обратился ко мне владелец ADADISов, придав голосу этакую доверительность, дескать, мы-то с тобой люди умные, не то что они. - У тебя закурить найдется?

- Закурить?

Вопрос вверг меня в кратковременный ступор. Я все-таки поднял глаза на того, кто спрашивал, рассмотрел заодно его спутников и многое понял.

Ты в Питере, напомнил я себе. Так что закурить у тебя наверняка найдется, как минимум, полпакетика. Вот только жалко тратить сортовой можжевельник на эту публику, да и поможет ли? По хищным взглядам, по худым скуластым лицам и одинаковым бутафорским улыбкам, было видно, что жаждут они не столько покурить, сколько пообщаться. Натуральная гопота, в Москве такая встречается реже.

И все-таки я решил поделиться частью запасов со своими новыми знакомыми. Вдруг отстанут? "Дудок" я им, конечно, не дам, не для того собирал и заботливо модифицировал, обойдутся и папиросами.

В рюкзачке нашлась початая пачка "Беломора", заблаговременно избавленная от табака, которого я, к слову сказать, не переношу совершенно; от никотина меня в лучшем случае тошнит. Я выщелкнул из пачки две пустых гильзы, раздал хозяевам неопознанных кроссовок, подцепил ногтями третью и, уже вытаскивая, обнаружил на бумажном фильтре отчетливо пропечатанное число "10".

- Черт! - обругал я, на этот раз - себя.

Просмотрел! Забыл золотое правило: десятка притягивает ментов, поэтому десятку ломай и выбрасывай!

Что я незамедлительно и сделал.

- Это че? - ломким голосом спросил один из парней, самый младший на вид, недоуменно протягивая мне обратно пустую "беломорину".

- Ты че, издеваешься? - поддержал его второй, от подбородка до ушей покрытый крупными конопушками.

Тоже не местные, устало подумал я и попытался было объяснить, что должным образом оформленная папироса ценится среди людей знающих гораздо выше, чем пачка "Кэмэла" или "Мальборо-лайт", однако не успел.

- Издеваешься, да? - перебил меня конопатый.

- Тихо-тихо-тихо, - негромко сказал старший и предостерегающе поднял руку, но конопатый уже ударил меня в район солнечного сплетения.

Его кулак угодил точно в спрятанный под рубашкой бронзовый "пацифик", к которому я так и не собрался припаять снаружи дюжину стальных шипов поострее - как раз на такой случай. Добро должно быть хотя бы с зубами. И хоть бил конопатый скорее нервно, чем сильно, но сидя на узкой спинке нелегко удержать равновесие, так что я сверзился со скамьи спиной вперед, в последний момент сообразив убрать голову, и от удара о землю несколько секунд не мог вдохнуть.

"Ненавижу гороскопы!" - подумал я и осторожно потер ладонью грудь, на которой наверняка остался красный четырехпалый след, как будто по мне пробежался бронзовый голубь мира весом в пуд.

Со своего лежачего места я хорошо видел, как по ту сторону скамейки ADADIS наседает на конопатого.

- Ты че, а? Ты че? - с неодобрением допытывался он.

- А он че? Че он? - оправдывался конопатый, тыча пальцем в мою сторону.

- Ребята, - тихонько позвал я, едва смог наконец вдохнуть, и, когда все трое обернулись ко мне, вежливо попросил: - Занимайтесь любовью, а не войной!

- Чего? - пискляво переспросил младший.

- Идите на ...! - перевел я для непонятливых.

У конопатого от такой наглости отвисла челюсть.

- Ах ты, Тарас! - оскалился он, когда снова обрел дар речи, и, запустив зачем-то руку в карман, начал обходить скамейку.

- Снова не угадал! - парировал я и, не дожидаясь новых версий, с очень низкого старта пустился наутек.

Первые несколько метров я преодолел на четвереньках, потом перевалился через оградку, отделявшую сквер от проезжей части, рухнул на тротуар, поднялся и побежал. Слаженный топот трех пар кроссовок, звуки тяжелого дыхания и не отличавшиеся разнообразием выкрики придавали мне сил. На Рубинштейна я выскочил, как сержант-инструктор, совершающий марш-бросок во главе группы новобранцев. Правда, сержант был явно не в форме.

Впрочем, на улицу Рубинштейна, в пятидесяти метрах от бара "Моллис", в котором, кстати, разливают лучшее в Питере ирландское пиво, выбежали только мои подопечные и, должно быть, сильно удивились, не обнаружив меня. Сам я тем временем находился в районе Петровского бульвара и, привалясь к стене ближайшего дома, пытался вспомнить, действительно ли этот случай переброса за сегодня - первый, которому я искренне и безоговорочно рад.

Радоваться мне пришлось недолго. Ровно до той минуты, когда по противоположной стороне бульвара, воя сиреной и окрашивая задымленный воздух в красный и синий цвета, пронеслась белая "шестерка" и святой Георгий с водительской дверцы как-то странно посмотрел на меня. Как-то слишком уж победоносно.


Со временем мои периодические экскурсии в город на Неве стали обычным делом. Я больше не считал себя шизофреником - после того, как отправил из Питера телеграмму-"молнию" на собственный адрес и час спустя расписался в ее получении. Впоследствии адресов у меня стало два.

Как персонаж комедии Бомарше, я постоянно сновал между "здесь" и "там", нигде не задерживаясь на время, достаточное, чтобы пустить корни. Зато я имел уникальную возможность наблюдать, как год от года меняются сразу два крупнейших мегаполиса страны. Правда, иногда испытывал проблемы с ориентацией - откуда это и куда меня перенесло. Километровые очереди в Макдональдс и первый наборный щит с рекламой "Кока-колы" над площадью Восстания, реконструкция храма Христа Спасителя и возобновление богослужений в Казанском соборе, подтопленная Василеостровская и июльский ураган, горящие Мариинка и Манеж - все это для меня явления одного порядка.

Откуда и куда - еще полбеды, но вот о чем я совершенно не имел представления, так это ЧТО или КТО переносит меня из пункта А в пункт Б. Я "перекидывался" довольно часто, но ни разу - когда мне действительно этого хотелось. Мне больше не надо было приезжать на вокзал и совершенно не имело смысла напряженно думать о конкретной точке, где я хотел бы оказаться, воссоздавая по памяти лужайку на Марсовом поле или вид со смотровой площадки на Воробьевых горах. Место и время переброса никогда не зависели от моей воли. Иногда, засыпая в своей каморке на Электросиле и просыпаясь на покрытой росой скамейке в ботаническом саду МГУ или перекидываясь с москворецкого пляжа на берег Финского залива и оказываясь в одних плавках под проливным питерским дождем, я чувствовал себя монеткой, которую подбрасывает могучая рука судьбы.

Орел - Москва.

Решка - Питер.

Или наоборот.


...Они все-таки загнали меня! Измотали, как гончие - подраненную дичь.

Не подозревая о существовании друг друга, действуя независимо друг от друга, но так слаженно, точно обменивались сообщениями по какой-нибудь сверхмощной рации с дальностью действия в семь сотен километров: "Молот, молот. Я наковальня. Дальше объект ведете вы".

За последний час меня перекидывало раз восемь. И всякий раз я нос к носу сталкивался либо с ментовской "шестеркой", либо с троицей обозленных гопников.

Сейчас я стоял в центре сложного звездчатого перекрестка, спиной к узкой полоске зелени, которая, собственно, и делает Петровскую улицу бульваром, и чувствовал себя слишком слабым, чтобы пошевелить хотя бы пальцем. По правую руку от меня был поворот на Неглинную и уходящий вдаль Рождественский бульвар, а по левую... а по левую...

Мама!

Мамочка, родная, ну зачем?.. Ради какого такого зова сердца тебе приспичило за две недели до поставленного срока прокатиться в поезде? Что за неуместная романтика, там же так трясет...

По левую руку от меня расходились почти перпендикулярно друг другу Загородный проспект и улица Ломоносова. Два луча, образующие все те же "Пять углов", только питерские. Хуже того, ровно посередине между Рождественским и Ломоносова что-то такое рябило в воздухе, едва уловимое и уж наверняка не имеющее названия. Что-то вроде вертикально протянутой веревки, которая кажется простой линией, если смотреть на нее одним глазом. Или узкой полоски поперек киноэкрана, где чуть-чуть меняется яркость, по которой только и можно догадаться, что этот кадр фильма склеен из двух.

А еще я почему-то отчаянно боялся обернуться, чтобы посмотреть, достаточно ли гладко стыкуются за моей спиной элементы двух таких разных, что впору сказать - чуждых друг другу пространств. Но сделать это было необходимо, потому что от ресторанчика "Шинок" ко мне, многозначительно улыбаясь и не вынимая рук из карманов, уже спешила команда гопников, а с улицы Неглинной нарочито неспешно выворачивала "шестерка" с голубыми номерами.

Я обернулся.


Я родился в "Красной стреле". Да-да! И еще раз: да-да, как стук колес на рельсовых стыках.

Крайняя степень маминой беременности не удержала моих родителей от сентиментальной поездки в Ленинград. "По местам половой славы", как однажды за кружкой пива признался отец, чем сильно меня шокировал. В результате я появился на свет где-то на полпути из Москвы в Ленинград. Но не в Бологом, это было бы слишком банально.

Рождался я совсем недолго, можно сказать, скоропостижно, за что моя мама, в принципе, должна быть мне благодарна. Схватки у нее начались сразу после Угловки, а уже на подъезде к Окуловке я осчастливил мир своим первым криком. Наверное, поэтому мама в детстве иногда называла меня "окуленком". Я не обижался, хоть слово и напоминало о детеныше какой-нибудь акулы.

Рожденный между Москвой и Питером, я, похоже, теперь пожизненно приписан к ним обоим. Моя судьба - в каждый момент времени находиться "здесь" или "там", и никогда - между. Но я не ропщу на судьбу. Напротив, искренне радуюсь порой, что в тот злополучный день моя мама не приобрела билет, допустим, на скорый Актюбинск-Нерюнгри.


Я обернулся и не обнаружил позади себя ни Петровского бульвара, ни, как можно было предположить, улицы Разъезжей. Прямо за моей спиной, загораживая весь остальной мир, из земли вырастала круглая башня с гладкими стенами из чего-то, напоминающего голубой мрамор. И еще она была очень большой. Даже не так, ОГРОМНОЙ. При попытке оценить ее высоту я чуть не завалился на спину, а голова у меня закружилась так, что это, наверное, стало заметно со стороны.

В основании башни я увидел две двери, обычные совковые двери, к тому же врезанные как-то косо. На фоне идеально отшлифованного мрамора, на котором я, как ни старался, не смог разглядеть ни единого стыка или шва, они выглядели неуместно и даже уродливо, будто матерное слово, нацарапанное на хрустальном яйце Фаберже. Дверь, расположенная слева от меня, была железной, выкрашенной в черный цвет, с отпечатком чьей-то подошвы в метре от пола, квадратной дырой на месте кодового замка и надписью "Подъезд ╧ 14" на жестяной табличке с загибающимися краями. Правая дверь была отделана деревянными планками, частично оторванными, отчего напыленная зеленой краской фраза "Коля + Миша =" казалась незавершенной. Надпись, сделанная мелом на верхнем косяке, гласила: "Парадное ╧ 15".

От созерцания меня отвлек знакомый свист.

Гопники были на подходе, не больше чем в пятнадцати метрах от меня. Сержант Хвостов, покинувший припаркованную "шестерку", отставал от них всего на пару шагов. Конопатый наконец перестал улыбаться и вынул руку из кармана. В лучах заходящего солнца блеснуло что-то короткое и тонкое, вероятно, шило. Сержант на ходу помахивал дубинкой - небрежно, словно тростью. В его бритом затылке отражалось другое солнце, тоже закатное, но не такое яркое.

Они приближались ко мне с двух сторон, не видя друг друга и уж подавно не замечая фантастического сооружения за моей спиной, явно нерукотворного, похожего на ось, на которую насажен глобус старушки-Земли.

"Черт! Беззубый и... потом подберу эпитет", - подумал я и снова повернулся к башне, выросшей здесь как будто с единственной целью - спасти меня, укрыв за одной из дверей. Вот только сперва мне, похоже, предлагалось выбрать, за какой именно.

Так подъезд или парадное?

Или вопрос стоит поставить шире?

Невский или Тверская?

Красная площадь или все-таки Дворцовая?

Летний смог или круглогодичная сырость?

Коэльо или Мураками, в конце-то концов?!

Я двинулся было к левой двери.

Сделал два шага и остановился, затылком ощущая приближение врагов.

Я обернулся к ним, таким одинаковым в своем стремлении сделать больно, и взмолился:

- Господи, ну перестреляйте вы уже друг друга, только...

Мраморная стена, когда я прижался к ней спиной ровно посередине между подъездом и парадным, оказалась очень теплой, как будто живой.

Я находился в положении барона Мюнхгаузена, зажатого между львом и крокодилом. У меня было двадцать пять косичек и ни капли решимости, чтобы собственноручно вытянуть себя из этого болота. Все, что я мог - это монотонно повторять "черт! черт! черт!", как будто надеялся успеть досчитать до тысячи чертей, и еще - в самом конце, когда враги подступили вплотную, закончить начатую фразу голосом какого-то мужика из телевизионной рекламы:

- О-о-о! Не заставляйте меня делать выбор!

Видимо, именно этот ответ и был единственно верным, и я немедленно почувствовал это не столько разумом или сердцем, сколько спиной, под которой голубой в белых прожилках мрамор внезапно стал мягким и податливым. Уже отработанным на скамейке способом - спиной вперед - я провалился куда-то внутрь башни за миг до того, как резиновая дубинка ударила по руке, сжимающей шило, и успел еще сказать на прощание: - Ребята, занимайтесь любовью...