# Голубой Христос

Олег Вячеславович Овчинников

Опубликован в журнале "Если" #7, 2007 под названием "Гуашь с кровью".

Овчинников Олег. ГОЛУБОЙ ХРИСТОС.


Вспомнилось: раньше я носился по этому коридору, размахивая руками. Потом стал ходить, сцепив пальцы за спиной. Теперь вот - складываю руки на животе. Любовь Николаевна шутит, что походка у меня стала как у священника. Я не спорю - ей виднее. Когда-то, по молодости, я собирался уйти в монастырь. Потом попал в Дом и понял, что здесь не хуже. Правда, пару раз, шутки ради, отпускал бородку клинышком, но дольше чем на месяц меня не хватало. За ней же, аккуратной, уход нужен. А когда тут...

- Сергей. Серге-ей! - позвал я, а когда он остановился, взял за худые плечи. - Что ж ты по левой-то, а?

- Да какая разница, Александр Вла... Борисович. Тихий же час!

- Все равно. Тут ведь малыши, а ты - вон какой большой. Налетишь - растопчешь! - Я улыбнулся - голос всегда меняется от улыбки - и худые плечи расслабились. - Давай-ка вот сюда. Вот так. По правой, всегда - по правой. Хочешь, провожу тебя?

- Спасибо, - сказал он как фыркнул. - Сам справлюсь.

Его привезли к нам шесть дней назад, через две недели после неудачного пиротехнического эксперимента. В четырнадцать легче легкого запомнить простые правила общежития, сложнее заставить себя их соблюдать. Ничего, ничего, привыкнет, подумал я, глядя вслед Сергею, потом приоткрыл дверь в спальню для мальчиков.

Протиснулся бочком. Если открыть до конца - дверь заскрипит так, что всех перебудит. И приходящий по пятницам Матвей говорит, что ничего с этим поделать нельзя. Что эта тварь питается петельным маслом. И наконец, что тут надо не смазывать, а менять, вместе с петлями, коробкой, а по-хорошему и весь этаж давно пора перелицовывать, а то живете как в прошлом... тьфу ты, в позапрошлом веке. В общем, как говорится, человек ругается, дверь скрипит.

Я оглядел комнату и сказал себе: ага, трое. Мишка и Степка у ближней стены, хоть и лежали, накрытые до подбородка, но при этом слишком уж старательно щурились, а Андрюшка - тот не скрываясь сидел на краю кровати и, склонившись над большой деревянной табуреткой, что-то чертил. Нет, не чертил - рисовал, поправился я, когда вышел на середину комнаты и свет из окна перестал бить в глаза. Вот же кисточка, вот баночки с гуашью. Значит, рисует.

- Почему не спишь? - шепотом спросил я.

- Не хочется, Александр Борисович, - просто ответил он.

Я подошел вплотную.

- А что рисуешь?

- Погодите! - Андрюшка совсем уж навис над табуреткой, плечом загородив от меня свое творение. - Я почти дорисовал, осталось чуть-чуть.

- Ладно, ладно, я подожду. - Я отвернулся к окну. - Смотри, с кровати не упади.

Минуту спустя спросил:

- Все?

- Совсем почти уже все, - пообещал маленький художник. - А теперь, пожалуйста, наклонитесь чуть-чуть. Только не подглядывайте! Спасибо... - Я ощутил прикосновение теплых и наверняка не самых чистых пальцев к моему лицу. - Мне нужны взрослые брови, - пояснил он. - Теперь считайте до трех, и можете смотреть.

- Раз, два, три, - послушно произнес я, но открыл глаза чуть раньше, поэтому успел увидеть, как перепачканный в гуаши указательный палец уткнулся в середину листа, а кисточка сделала два уверенных мазка - слева и справа от него.

И хорошо что раньше. Эти "раз, два, три" помогли мне собраться с духом. И когда Андрюшка протянул мне листок со словами "Ну как?", вздрогнул только я, но не мой голос.

- Хорошо.

- Правда? - Андрюшка запрокинул лицо и неуверенно улыбнулся.

- Правда. - Я положил ладонь на его затылок, машинально отметив, что пора уже приглашать парикмахера, опять обросли мальчишки. Потом покосился на Мишку со Степкой, которые уже пару минут давились беззвучным смехом, и специально для них твердо повторил: - Очень хорошо.

- Как у Него?

- Почти, - уклончиво ответил я. - Надо будет еще потренироваться. Кстати, что... кто это на рисунке?

- Разве непонятно? - удивился Андрюшка. - Это Христос.

- Ну... я же никогда его в живую не видел, - натужно отшутился я.

- Я тоже. - Он улыбнулся во всю ширь. - Только во сне.

А вот два мелких пакостника у ближней стены совсем перестали улыбаться. На пунцовых лицах - настороженное недоумение: что мы сделали не так? Вроде все крышечки на баночках поменяли, почему же шутка не удалась?

- Можно я возьму его себе? - попросил я, избегая смотреть на рисунок. - Хочу поставить под стекло в моем кабинете.

- Конечно, берите, - обрадовался Андрюшка. - Я себе еще нарисую. Я теперь столько всего нарисую...

- Только не сейчас. - Я бросил взгляд на часы. - До подъема еще сорок пять минут, так что давай, давай, укладывайся.

Проходя мимо коек Мишки и Степки, я покачал головой и подумал: "Все так, обормотики мои, все так. Просто такие шутки редко удаются. Когда слепые подшучивают над незрячим, обычно получается не смешно".


Говоря "Он", "о Нем", "у Него", маленький Андрюшка имел в виду своего великого тезку и почти что однофамильца. Почти что - поскольку у нашего в свидетельстве о рождении значилось Рублев-Успенский.

Двойная и какая-то шоссейная фамилия досталась малышу от родителей, которые сперва не знали, как поделить долгожданного сына, а когда спустя три месяца стало ясно, что это не задержка в развитии, а полная и окончательная слепота, долго не могли решить, как от него избавиться. В конце концов отдали в приют. Хотя слово "приют" мне не нравится. И слово "центр" не нравится. Я предпочитаю называть это место Домом. Отдали не на реабилитацию - какая в три месяца реабилитация, - а насовсем. Но не о том речь.

С тех пор как кто-то из летних практиканток - кажется, Леночка - рассказала детям об Андрее Рублеве, Андрюшка просто загорелся. Он попросил фломастеры и карандаши, чертил кружочки и треугольнички по трафарету, спрашивал, какого цвета солнце? а стол? а человек? Потом уже я раздобыл эти краски с четкими оттисками на крышечках: "красная", "зеленая", "синяя"... А на Андрюшкин день рождения - привез из города огромный альбом с репродукциями. Мы иногда листали его перед сном, Андрюшка водил пальцами по страницам, а я рассказывал, что на них изображено.

Во второй раз Андрюшка - не загорелся даже, а вспыхнул - когда на той неделе услышал в новостях про церковную школу, где слепых детей учат писать иконы. "Я тоже научусь! Как Он! - светился от восторга мальчишка. - Ведь Он рисовал иконы!" "Конечно, Андрюша, конечно. Только не рисовал, а писал", - ответил я и умолчал о том, что слепота слепоте рознь. С точки зрения здравоохранения, слепые - все, у кого острота зрения ниже 0.1. Они могут различать цвета, узнавать форму предметов, реагировать на направленный в глаза свет. А тех, у кого полный ноль, я бы все-таки называл незрячими.

Да и незачем об этом говорить. Все, что дает надежду - хорошо. А вот жить совсем без нее, наверное, невыносимо.


В кабинете я сел за стол, надел очки для чтения и скрепя сердце заставил себя рассмотреть рисунок. В этот раз он не произвел на меня такого гнетущего впечатления, как поначалу, и все же что-то с ним было не так. Я пытался понять, что именно, но это мне плохо удавалось. Казалось, рисунок сам отталкивает взгляд. Я то и дело ловил себя на том, что рассматриваю стаканчик с авторучками или основание настольной лампы, но не лист бумаги, лежащий на столе между моими ладонями.

На первый взгляд, в нем не было ничего пугающего. Белый фон и человеческое лицо - выполненное, я бы сказал, на удивление хорошо, учитывая, что художник никогда не видел человеческого лица. Большой овал, на нем - два овала поменьше, почти треугольный нос, прямая линия губ, обрамление волос, не имеющее внятной формы. Скорее, дело было в подборе цветов. Волосы, например, были светло-зелеными (кстати, ни усов, ни бородки на рисунке не было). Губы - желтыми. Глаза... Мне пришлось сделать усилие, чтобы сосредоточиться на них. Глаза были ярко-красными, как будто в них отражается пламя, а само лицо - голубым. Только брови были почти естественного цвета - серыми. Тоже вроде бы ничего страшного, и все-таки... Все-таки, когда Андрюшка рисовал треугольные деревья и круглых птиц, мне было как-то спокойнее.

Я убрал рисунок в шкаф, под стекло, как и обещал мальчику. Правда, поставил белой стороной наружу. Потому что краски еще не до конца подсохли и могли запачкать стекло. Только поэтому.


- Жму три раза, теперь чашка полная. Шаг сюда. Открываю дверцу. Ставлю чашку. Закрываю, чтобы щелкнула. Большая кнопка - тик, тик, тик. Потому что надо не вскипятить, а только разогреть. Все, жму. Жму, Александр Борисович?

- Да, Ксюшенька, только...

- Ну что опять не так?

Маленькая Ксюша хмурит бровки.

- Ты забыла вынуть ложку. Она железная. С ложкой нельзя.

Ксюша вздыхает, я - вместе с нею.

- А ты, Сергей, сделал слишком большой огонь. Поверни ручку, чтобы стала горизонтально. А сковородку пока на другую конфорку поставь. И помешай, а то пригорит.

- Да знаю я!

- Помешай... - повторил я и вышел из кухни.

Мне надо было взять из кабинета список для сверки и приготовить деньги. Скоро должны были привезти продукты.

Одно из отделений шкафа было переоборудовано под сейф. Здесь я хранил текущую наличность, расходные ордера, счета и данные на наших ребят. Данные время от времени менялись, наличность все больше утекала, зато счета и квитанции прибывали с пугающей быстротой, так что в целом бумажная кипа росла из месяца в месяц. Список продуктов на две недели и маленький конверт с заранее отсчитанной суммой лежали на самом верху.

Я взял их, закрыл шкаф и уже начал поворачивать ключ в замке, когда увидел на стекле справа от сейфа маленькое пятнышко, которое не заметил сразу, а после его загородила распахнутая дверца. Пятнышко было круглым, темно-коричневого цвета. Я потрогал стекло в этом месте, оно оказалось сухим. Пятно находилось с другой стороны, там где к стеклу был прислонен белый лист бумаги. Ей-Богу, я не сразу вспомнил, что это - вчерашний Андрюшкин рисунок (язык не поворачивался назвать его портретом).

- Все-таки запачкалось.

Я положил на стол список и деньги, вынул листок из-за стекла и потер пятнышко ногтем. Оно осыпалось мне в ладонь мелкими струпьями, почти не оставив следа на бумаге.

- Вот так.

Я развернул листок рисунком к себе и вздрогнул - совсем как в первый раз. Я-то был уверен, что на изнанке отпечатался один из красных глаз нарисованного человека, но с этой стороны пятно располагалось выше, над бровями, точно посреди лба. На голубом фоне оно казалось фиолетово-черным. Хуже того, оно было еще влажным, не считая двух засохших потеков по краям, один из которых спускался к переносице. Влажным, несмотря на то, что рисунок простоял в кабинете без малого сутки. Но самым неприятным было, конечно, то, что еще вчера никакого пятна на этом месте не было. И в этом я мог поклясться.

Что ж это такое? Очередная глупая шутка? Каюсь, первым делом я подумал о двух обормотиках, Мишке и Степке, но войти в мой кабинет... Я, конечно, никогда его не запираю, только сейф, и все же - не слишком ли это для них? Я осторожно коснулся влажного пятна, растер каплю на кончике указательного пальца и поднес к носу. Жидкость пахла не как краска.

На столе не оказалось ничего подходящего, чтобы вытереть палец. Жаль, что тетрадки с промокашками теперь не выпускают. Пришлось воспользоваться платком. Им же я аккуратно промокнул пятно на рисунке. Оно, разумеется, никуда не делось, просто стало сухим и более светлым.

Тут за окном прогудела машина. Я быстро запер сейф, машинально бросив рисунок Андрюшки поверх бумаг, подхватил со стола список и конверт и поспешил к выходу. Водитель, который привозит продукты, очень не любит ждать.


Времени на разгрузку ушло вдвое больше обычного. В этот раз водитель почему-то приехал без напарника, и таскать мешки и коробки в кладовую на втором этаже пришлось нам двоим. Сорванцы, конечно, рвались помочь, и я разрешил нескольким, которые живут здесь давно, сделать по одной ходке до машины и обратно. Разумеется, ничего тяжелого и бьющегося, но кто-то все-таки рассыпал на лестнице пакет макарон, так что я погнал всех в классную комнату - читать.

Помимо продуктов, в этом заказе было кое-что из посуды и двадцать новых матрасов для детских кроватей. Пока я отнес коробку с тарелками и чашками на кухню и вернулся, водитель подъехал задом к дверям склада (бывшему гаражу) и выгрузил матрасы на кусок брезента у входа. С этими дверьми вышла непредвиденная заминка, что-то там заклинило в замке. Пока я громыхал ключами, нервный водитель ругался и спрашивал, кто ему заплатит за простой. Я попытался урезонить его, напомнив, что он и так получит за разгрузку обычную плату, хотя следовало бы ее уполовинить, но есть такие люди, которые слышат только себя. В общем, я расплатился и отпустил его, а матрасы оставил там, где лежали, только прикрыл другим куском брезента. Я рассудил так: место с дороги не просматривается, фабричная упаковка на матрасах непромокаемая, так что ни дождь, ни дурной глаз не повредят им до пятницы, когда придет Матвей и либо починит замок, либо поможет мне отнести все это добро наверх.

Я помог Веронике разложить по местам продукты и наклеить бирки на пакеты с крупой. Вероникой звали нашу бывшую воспитанницу, которая по окончании курса реабилитации решила остаться в Доме поварихой. После кладовой заглянул в класс. Ребята читали. Вернее, читал Аркаша, а остальные, сдвинув стулья, сидели вокруг него. Когда Аркаша дочитывал до конца страницы, книжку пускали по кругу, чтобы потрогать картинку. Книжек с такими картинками в Доме всего пять. Сегодня это "Конец-горбунок".

- Ярким пламенем сверкая, встрепенулася вся стая, кругом огненным свилась и за тучи понеслась... - услышал я и, улыбнувшись, прикрыл за собой дверь.

Пока я отпирал сейф, в левой руке у меня была накладная на продукты. Когда отпер - она уже лежала на полу. Да и сам я, признаться, с трудом удержался на ногах. Промямлил только:

- Что ж это, а? Как это?

Ведь правда же страшно и странно. Час назад все было в порядке. Вот счета, рассортированные по прозрачным пакетикам, вот папочки-скоросшиватели с детскими фамилиями, вот пачка денег, перетянутая резинкой. А вот - все то же самое, но в потеках красной жидкости. И не где-нибудь, а в сейфе, самом надежном, казалось бы, месте в самом надежном, казалось бы, Доме. Н-да, страшно и странно...

Я двумя пальцами извлек Андрюшкин рисунок из сейфа - пятно на голубом лбу снова было влажным и почти черным, - бросил на стол поверх развернутой газеты и начал наводить порядок. Уже не жалея платка, протер личное дело поступившего последним Сергея, разгладил целлофан на пачке счетов за свет, смахнул пару капель с металлической дверцы... На самом деле, не так и много оказалось этого красного, просто очень уж неожиданно. Все-таки сейф... надежное, казалось бы...

То есть, до сих пор мне так казалось.

Я бросил платок на стол и медленно вышел из комнаты. Остановился у двери в класс, немного послушал про Жар-птицу и двинулся дальше, в спальню для мальчиков.

Как и следовало ожидать, здесь оставалось четверо ребят того возраста, в котором сказки уже не интересны. Трое сидели на стульях у раскрытого окна, четвертый, Сергей, на подоконнике.

Я не скрывался. На скрип двери обернулись все четверо - довольно нервно, как мне показалось.

- Так, - объявил я с порога, стараясь не повышать тона. - Я никому не хочу угрожать. Тем более не хочу никого обыскивать. Так что давайте договоримся так. Вы просто отдаете мне ЭТО, и я ухожу.

- Алекса-андр Борисович!.. - протянул Мишка, явно приготовившись врать.

- Еше раз повторяю, - сказал я уже строже. - Вы отдаете мне ЭТО, я ухожу, и никто из вас не будет наказан. Иначе мне придется...

Тут я засек краем глаза подозрительное движение и обернулся к окну.

- Сергей! Во-первых, встань с подоконника. Разве я не говорил тебе, что у нас нельзя сидеть на подоконниках? И окна открывать без спроса, кстати, тоже нельзя. Во-вторых, что там у тебя в руке?

- В какой руке, Александр Борисович?

- Спасибо, хоть отчество выучил!

Я отодвинул паренька в сторону и выглянул в окно. На жестяном карнизе по ту сторону оконной рамы дотлевала помятая сигарета.

- Так. Это откуда? - спросил я, стараясь не показать растерянности. И как это я сразу не уловил запаха табачного дыма? Когда никто не ответил, спросил иначе: - Еще есть?

Сергей пожал плечами и достал из заднего кармана джинсов початую пачку сигарет.

- Вот. Последняя.

- А спички? Или что там у вас? Зажигалка?

- Там, в пачке, - сказал Сергей.

- Понятно. - Я обвел взглядом притихшую троицу. - Еще у кого-нибудь есть сигареты или зажигалки? Точно ни у кого? Тогда вот что... - Снова повернулся к новенькому. - Сергей. Через три недели, если все пойдет по плану, ты вернешься домой. Или, если хочешь, я прямо сейчас позвоню твоему отцу и попрошу забрать тебя уже сегодня. Хочешь, нет? - Упрямый затылок едва заметно качнулся из стороны в сторону. - Хорошо. В таком случае, раз ты хочешь остаться здесь, запомни, пожалуйста, несколько простых правил. Первое...

Пять минут спустя я вышел из комнаты, комкая в кармане трофейную пачку сигарет. Хотя, честно говоря, я надеялся обнаружить у ребят что-то другое. Ключ или, я не знаю, отмычку.


- Не отвлекайтесь, пожалуйста, я подожду, - попросил я, отступая на шаг назад.

Любовь Николаевна кивнула и снова склонилась над детским коленом.

- А это йод или зеленка? - страдальческим голосом спросила Марина.

- Перекись водорода. Она не жжется, так что прекрати дрожать подбородком.

- У-у... А-а-а... - на всякий случай приготовилась девочка, но когда ватка коснулась свежей ссадины, сразу успокоилась. - Представляете, Александр Борисович, кто-то оставил лошадку посередине комнаты. Не которая с колесиками, а которая качается, с хвостом. А я пошла и... и вот!

Я вздохнул. Наверное, человек со стороны может подумать, что половина нашего бюджета уходит на зеленку и бинты. На самом деле мы расходуем их не так много. Не больше, чем группа обычного детского сада, а скорее даже меньше. Потому что нашим детям приходится быть осторожными.

Когда Марина ушла, я достал из-за спины платок.

- Вот. Посмотрите, пожалуйста, Любовь Николаевна. Что это...

- Что это? - строгим эхом отозвалась она. - Это из носа или... Ну-ка, встаньте лицом к свету.

- Да нет. Это вообще не мое... - попробовал отмахнуться я, но замолчал, когда мне на язык опустилась холодная палочка.

- Так, теперь легкие. Молчите. Дышите. Глубже. Теперь спиной. Все, можете опустить рубашку. - Объявила, снимая стетоскоп: - Вы в порядке, Александр Борисович. Так что это?

- Я, собственно, у вас хотел спросить.

- Вы так странно спрашиваете... - Любовь Николаевна еще раз со всех сторон осмотрела платок и пожала плечом. - Да нет, точно кровь.

- А... чья это кровь?

- В каком смысле? А-а, поняла. Опять где-то стекло разбили? Так вы посмотрите ребят: у кого порез, того и кровь. Кстати, пришлите этого голубчика ко мне, йода на него не пожалею.

- Не знаю. Про стекло не знаю. Вы лучше скажите... Можно вообще понять, человеческая это кровь или... какая-то другая?

- Александр Борисович, я - педиатр, - улыбнулась она. - Но знаете что? Да что с вами? Не волнуйтесь так! Помните, я вам про зятя своего рассказывала? Он ведь в Институте Крови как раз работает. Хотите, я ему позвоню?


Его пальцы и запястья были в краске, а губы дрожали от подступивших слез.

- Не получается, Александр Борисович! Ничего не получается!

- Ну, ну, ну... - Я положил ладонь на нестриженый затылок, и Андрюшка уткнулся носом мне в живот. - Давай посмотрим, что тут у тебя.

Один за другим я брал со стола испачканные листки и рассматривал на вытянутой руке (очки для чтения остались в кабинете). То есть, конечно, это были рисунки, но воспринимались они как испачканные листки. Я честно старался выбрать какой-нибудь получше, чтобы обнадежить мальчика, но пока что ничего не находил. Десять, двадцать, пятьдесят неудачных попыток изобразить человеческое лицо. Цвета на сей раз были подобраны верно, как я учил: "губы красные, волосы коричневые, глаза... пусть будут голубые", не удавались сами черты лица: они были не той формы и то наползали друг на друга, то разбегались по разным углам листа. Собственно, таким и должен быть портрет, написанный ребенком, который в жизни не видел человеческого... да ничего не видел, если разобраться. Это первый рисунок Андрюшки оказался странным исключением. Удивительным исключением. Я погладил мальчика по голове и в сотый уж, наверное, раз подумал с тревогой: "Что же ты такое нарисовал, сынок?"

Андрюшка запрокинул лицо.

- А тот рисунок, позавчерашний, он у вас?

- Конечно. У меня, на самом видном месте.

Я не покривил душой. Лежащий на столе полиэтиленовый пакет было видно с порога. Спрятанный внутри рисунок был с обеих сторон обложен старыми газетами.

- А можно мне его... ну, взять?

- Зачем?

- Не знаю. Но он же почему-то получился, а эти... - Мальчик не договорил.

Я вздохнул и посмотрел на часы.

- Давай попозже, хорошо? Вечером. А то я уже опаздываю.

До электрички в самом деле оставалось меньше сорока минут. Времени в обрез, учитывая, что нужно еще взять билеты.

- Остаетесь за старшую, Любовь Николаевна, - улыбнулся я, столкнувшись с доктором в коридоре. - Я постараюсь недолго. Если что, попросите Веронику...

- Справимся, - отмахнулась она. - Не волнуйтесь.

- Вашему зятю что-нибудь передать?

- Да. Передайте, что он... Хотя нет. Привет передавайте.


Зять Любови Николаевны вышел к проходной в распахнутом белом халате поверх джинсов и свитера. Обратился первым:

- Уважаемый! Александр Борисович - вы?

- Да. А вы...

- Стас. Просто Стас.

- Любовь Николаевна передавала вам привет.

- Смешно. - Он действительно усмехнулся. - Ладно, пойдемте, уважаемый. - Кивнул охраннику: - Это со мной. - И помчался по коридору, не оглядываясь. Полы халата взметнулись, как крылья.

- Теща сказала, вам нужен анализ крови? Образец с собой? Давайте.

- Да, с собой. Сейчас... - Я еле поспевал за ним. - Вот.

Склянку с широким дном и завинчивающейся крышкой, которую мне выдала Любовь Николаевна, я оставил на ночь под рисунком. К утру натекло примерно полсантиметра красной жидкости.

- Все, ждите здесь. - Стас резко остановился. Он зачем-то посмотрел склянку на просвет, покачал головой и скрылся к кабинете.

Ни стульев, ни каких-нибудь диванчиков в коридоре не было. Стендов с полезной информацией - тоже. "Это институт, а не поликлиника", - напомнил я себе и начал слоняться. Раз пять прогулялся по коридору из конца в конец, потом облокотился о подоконник и стал смотреть в окно.

Ждать пришлось больше полутора часов. Наконец дверь кабинета распахнулась.

- Уважаемый! - позвал Стас. - Войдите, пожалуйста.

- Но я же без халата...

- Ничего, ничего. - Он сбросил свой, как будто из солидарности. - Заходите. Садитесь!

Стас катнул в мою сторону вертящийся стульчик со спинкой, а сам присел на край стола.

- Строго между нами,

уважаемый. Откуда у вас этот образец?

- Это... - Я пожал плечами. - Это...

В самом деле, как тут ответишь?

- Понимаю. - Он театрально вздохнул, потом посмотрел мне в лицо и улыбнулся. - Тогда по существу. Как практикующий гематолог могу авторитетно заявить: то, что вы принесли, уважаемый, не что иное как кровь. Человеческая. Первой группы. Резус-фактор положительный. Иными словами, самая распространенная. Что касается болезней, тут все чисто. Лимфу, правда, я бы еще раз проверил. Девяносто девять процентов, что все в порядке, и все-таки есть вероятность лейкоза в ранней стадии. А так, - он развел руками, - все в норме. В общем, если б эта кровь была вашей...

- Нет, нет, - сказал я, испытывая непонятное облегчение, - это не моя кровь. Спасибо, Стас, вы очень, очень...

- Да погодите вы! - неожиданно обиделся он. - Испортили мне весь эффект. Я как раз собирался сказать "но" и многозначительно поднять указательный палец... Еще пять минут можете послушать?

- Могу. - Я откинулся на спинку стула. Отступившая было тревога привычно обосновалась под сердцем.

- Так слушайте. Все это я вам сказал как практикующий гематолог. Но! - Стас поднял указательный палец. - Как выпускник кафедры генетики и цитологии... Только не смейтесь!

- Почему я должен смеяться?

- Не знаю. Обычно в этом месте все хихикают. Так вот, как генетик-цитолог, не могу не заметить, что хромосомный набор этих вот кровяных клеточек вышел из моды о-о-о-очень давно.

- А поточнее? - Я поймал себя на том, что поправляю очки, забыв, что они лежат у меня во внутреннем кармане. - Что это значит?

- Поточнее? - Он наклонился ко мне, прищурился и заговорил очень тихо и вкрадчиво. - Этой вашей кровушке, уважаемый, тысяча лет в обед. А то и все две. Это если поточнее.

Потом провел по лицу ладонью и спросил уже обычным голосом:

- Что, жутковато? Мне тоже, если честно, не по себе. И все-таки, между нами, где вы взяли этот образец?


"Тысяча лет... - думал я, шагая по мокрому тротуару. - Две тысячи лет... Иконы... Кровоточение... Гуашь для рисования по шестьдесят рублей за набор... Куда мне теперь со всем этим? В библиотеку? В церковь? В сумасшедший дом?"

Я остановился. Фиолетовая вывеска на доме через дорогу погасла на пару секунд и загорелась снова. Мне показалось, что это знак.

Я никогда не бывал в подобных заведениях, но кое-что слышал о них. Если слухи не врут, здесь я найду и библиотеку, и церковь, и сумасшедший дом. А если повезет, то и булочку с изюмом.

Только есть ли у меня на это время? Я и так задержался в Институте дольше, чем планировал.

Вывеска еще раз погасла и загорелась. Я стал искать пешеходный переход.

"Чистенько", - подумал я, оказавшись внутри, и украдкой бросил взгляд на свои ботинки.

- Клуб "Встреча" - два раза направо, со двора, - объявила мне девушка на входе вместо приветствия.

- Нет-нет, я к вам. Мне нужно...

- Проходите. - Кажется, она удивилась.

Подростки за плюшевой перегородкой провожали меня настороженными взглядами.

- Вот сюда. Что будете пить?

- Да мне не пить. Я хочу...

- Напиток - обязателен, - строго заметила девушка.

- Хорошо. Тогда сок. Яблочный есть у вас? А булочки? - Я подумал и добавил: - С изюмом.

- Булочки? - Она нахмурилась, глядя в блокнот. - Есть чизкейк. Хотите?

- Наверное, нет. - В городе я часто чувствую себя иностранцем. - А вы научите меня, что тут и как?

- Конечно. Что вы хотите?

- Мне нужно найти...

- Секунду. Вводите запрос.

- Так-к-к...

С грехом пополам я отыскал нужные клавиши.

- Набрали? - Она нагнулась над моим плечом и хихикнула: - Голубой Христос? Ладно. Жмите "Поиск", кликайте по ссылкам.

Десять минут спустя я вышел на улицу. Фиолетовые буквы, отразившись в луже на асфальте, разом зажужжали и погасли. Через мгновение - вспыхнули снова. "Интернет-кафе", - прочел я в последний раз и все-таки выругался:

- Др-р-рянь!


- Да не ферма это. Ферма дальше.

- Какое дальше?

- Да дальше, я тебе говорю. А это - приют для этих... как их...

- Смотри, смотри, опять полыхнуло!

- Ну что, заходим, а то ведь уйдет сейчас.

- Да ладно, на следующей поедем. Давай досмотрим!

- Ага. Сейчас как раз пожарные должны...

Толпу у сетчатого ограждения я заметил, едва ступив на платформу. Десяток мужичков с рюкзаками и удочками, собравшиеся для последней в этом сезоне ночной рыбалки.

- Дайте... - Я прочистил горло. - Пропустите, пожалуйста.

Двое мужичков, загородившие спуск с платформы, расступились передо мной. Только перешепнулись за спиной: "Смотри, этот..." "Который?" "Ну..." "Что ж он тут-то?"

"Что ж я тут-то? - думал я, сбегая по ступенькам. - Что ж я тут-то, Господи!"

Капля скатилась по щеке. Я с надеждой посмотрел на небо, но дождя не было. Да и не помог бы уже дождь.

Пожарная пронеслась мимо, когда я выбежал на перекресток за станцией. Я махнул рукой, но машина, конечно же, не остановилась. "Поскорей, ребята, поскорей!" - подумал я, провожая взглядом беснующуюся мигалку, и потрусил следом.

Обычно путь от станции к Дому я прохожу за восемнадцать минут быстрым шагом. На этот раз уложился, кажется, в семь, но и этих минут мне хватило, чтобы проклясть себя многократно. За то, что уехал. За то, что оставил детей на Любовь Николаевну и Веронику. То есть, получается, на одну Любовь Николаевну. За то, что так много времени потерял в Институте. А сильней всего - за это грешное кафе. Зачем только поперся туда? Что надеялся найти? Какую правду? Вон она - правда, полыхает на полнеба в вечерних сумерках.

Когда закончились заводские постройки и бетонный забор, Дом стало видно как на ладони. Первый этаж горел весь. На втором - пока только левое крыло. Пламя мелькало в окнах классной комнаты и спальни для девочек. Хуже всего, что именно в этом крыле, в конце коридора располагался запасной выход.

Когда я добрался до выбитых машиной ворот, пожарные только закончили разворачивать шланги. Одновременно с первой струей из брандспойта над классной комнатой обрушилась крыша. За разбитыми стеклами было видно, как огненный смерч промчался по коридору второго этажа, выбив боковую оконную раму вместе с куском стены. Пламя гудело. Глаза слезились. Взгляд метался от окна к окну, но находил только языки огня. Не было никого за черными окнами, и во дворе никого не было. Только пожарные.

Я тронул одного за плечо.

- Кто-нибудь... - начал я и не смог договорить. - Где... кто-нибудь?

Пожарный странно посмотрел на меня и кивнул куда-то себе за спину.

- Александр Борисович! - донеслось с той стороны, потом слова перешли в кашель, и я снова побежал.

Они были здесь, за пожарной машиной, сидели кто на чем. Любовь Николаевна с Ксюшей, Вероника, Марина, Антон... Дети галдели, а я выхватывал взглядом то одного, то другого и едва узнавал. Аркадий, Света, Мишка... А где же? Ну да, конечно, и Степка. Неужели все? Двойняшки Леня и Маргарита, Димка, второй Димка и Настенька, Коля, Никитушка, Маша и Игорек. Все!

- Вы успели! - выдохнул я, проглотив комок в горле. - Слава Богу, вы успели выйти!

- Не совсем. - Любовь Николаевна снова закашлялась, и Ксюша погладила ее по руке. - Когда Коля прибежал и сказал: "Любовь Николавна, там что-то горит", по лестнице на первый было уже не спуститься. Потом пока я всех собрала... Эта вот... - она качнула Ксюшу на руках... - негодница... Забралась под кровать и надышалась дымом. Разве можно? - Девочка шмыгнула перепачканным сажей носиком. - В общем, к тому времени, как я ее вытащила, пожарная лестница тоже была в огне.

- Как же вы выбрались?

- Нас вывел Андрей.

- Как? Как Андрей мог вас... - Я остановился, так как понял, что иначе начну заикаться.

Любовь Николаевна посмотрела мне в глаза.

- Александр Борисович, я не знаю. Я - педиатр и... я не знаю. Он прижал к лицу свой рисунок, а потом сказал...

- Какой... Какой рисунок?

- Из вашего кабинета. Вы уехали, а Андрюшка очень просил принести рисунок. Еле нашла его в пакете, среди газет. Так вот, прижал к лицу рисунок и сказал: "Идемте за мной". И все пошли - на кухню. Там Андрей сказал: "Откройте окно", и...

- Это я открыл, - влез в разговор Сергей. - Ничего, что без спроса?

И ойкнул, когда я схватил его за худое плечо и притянул к себе. От подростка пахло страхом и табачным дымом. Пальцы правой руки сами сжались в кулак... потом разжались.

Я отпустил его. Сказал только:

- Молчи! - И вновь обратился к Любови Николаевне. - Что было дальше?

- Так вот, Андрей сказал: "Откройте окно", и окно открыли. А потом он сказал: "Прыгайте", и все прыгнули. Я тоже прыгнула. Никто не разбился. Там оказалось мягко.

- Матрасы! - Я почувствовал, как от облегчения подгибаются ноги, и прислонился плечом к гладкому боку пожарной машины.

- Да, внизу были матрасы. Только Леня прыгнул слишком далеко и ушиб ногу. Но ничего страшного...

- А где... - Я огляделся. - Где Андрей? Я не вижу его. Андрей! - позвал я в полный голос.

- Я здесь, - раздалось совсем рядом.

Я обернулся. Он сидел под самым бортом на каком-то ящике.

- Я здесь, Александр Борисович, - повторил Андрюшка и запрокинул лицо. Я сказал: запрокинул лицо? Нет, он поднял на меня глаза. Они были ярко-красными, потому что в них отражалось пламя, а само лицо - голубым. И мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы коснуться его щеки. Мне просто надо было убедиться, что это сажа или, я не знаю, пепел.