# Штурман. Третья часть. Товарка Алеянц.

Людвиг Павельчик

Аннотация приведена к первой части.

Часть третья

Товарка Алеянц


## Глава 18


Яков


Конец августа - прекрасная пора. Что может сравниться с той легкой, вдумчивой тоской и необъяснимой сладкой грустью, которые она приносит с собой? Что заставляет мечтать и надеяться сильнее, чем прозрачные, дурманящие ночи позднего августа, напоенные спо-койствием и самой жизнью? Это не просто ночи - это кладезь мудрости и романтики, это повод задуматься о вечном, это - как морозный воздух после жаркой парилки, когда вспоминаешь, что у тебя есть легкие. В Восточной Сибири - суровом таежном крае, эти ночи особенно хороши. Вызвездившее небо, от чарующей, непередаваемой глубины кото-рого захватывает дух, метеоры, то и дело вспыхивающие и, пообещав кому-то желание, исчезающие где-то в тайге, запах реки и сена, приносимый еще теплым ночным ветром и робкое, бегающее туда-сюда вдоль позвоночника ощущение счастья - неотъемлемые ат-рибуты этих ночей. Вполне допускаю, что у каждого - свои воспоминания и свои ночи, но прекрасней этих для меня ничего нет, потому что я, как и все перечисленное, тоже явля-юсь их частью.

Вот такой теплой, ясной ночью, мгновенно вернувшей меня в мое пятнистое детство, я и прибыл в тихую, погруженную в сон Николопетровку. Деревня разместилась в уютной ложбинке меж темной кромкой тайги и чуть слышно журчащей Урицей, которая в этом самом месте делала изгиб и, бесстрашно пускаясь в чащу гигантских кедров, бежала дальше, в сторону мертвого Улюка.

Тогда я, разумеется, не знал еще ни Урицы, ни Николопетровки с ее угрюмыми жителями, как не слышал я и истории о погибшей деревне, чьи обугленные останки, заросшие бурья-ном и колючками, все еще проглядывали из земли, напоминая о случившейся здесь два-дцать лет назад трагедии. За прошедшее время сменилось поколение, но ни старики, ни молодежь, вскормленная жутким преданием, не забывают, что по соседству с ними нахо-дится нечто, с чем лучше не искать встречи. До сих пор никто не объяснил сельчанам ни колдовских всполохов огня, виденных когда-то на пожарище редкими очевидцами, ни та-инственного исчезновения Ильи Гудика, которого ребятишки неких Суконниковых виде-ли в тот день шествующим в направлении Улюка. Высказанная некоторыми версия, что Гудик-де сбежал, раскаявшись в обмане односельчан, не выдерживала никакой критики, а уж у рассудительных людей, раскусивших алчную душу самозваного проповедника, ниче-го, кроме ухмылки, не вызывала. Никоим образом не мог Илья Гудик оставить богатства, которыми полнились тайники и закрома его напоминающего терем дома, да и жена-служанка его - вечно насупленная нелюдимая Зинаида, выглядела не на шутку обеспоко-енной и, как говорили в деревне, "вышибленной из катанок", а позже и вовсе сбрендила, запила и, во хмелю пребываючи, излагала каждому встречному-поперечному какую-то чушь про кару, мщение да огонь, пожравший грешного ее супруга. Поначалу односельча-не жалели ее, затем начали подтрунивать, а в конце концов и вовсе насмехаться, отринув любовь к ближнему в пользу реванша за годы страха и унижений. Так и жила старуха од-на, пропивая добро и бросая проклятия в спину проходящим, а ночами со свечой в руках шатаясь по заброшенному огороду в поисках "спасения", якобы зарытого где-то Гудиком.

Разумеется, въехав тогда поздним вечером в деревню, я, мучаясь головной болью в недрах запряженной гнедой парой повозки, ничего этого не знал. Из-за досадной поломки колеса на полпути мы значительно задержались, и похмельный возница, кнутом и проклятиями подгонявший измученных животных, призывал всех чертей на головы жителей Николо-петровки, района, края и, на всякий случай, мою голову тоже. И действительно, в то время как ему приходится из шкуры вон лезть и бороться с "проклятой задышкой", всякие от-кормленные боровы возлежат тут в свое удовольствие на перинах в дилижансе и балуются сытой отрыжкой. Дилижансом он при этом именовал свою убогую, покрытую брезентом повозку, а периной - клок вонючей соломы, брошенный на дно "дилижанса". На мой счет он тоже ошибся - за последние дни я прилично схудал и даже осунулся от нескончаемых мытарств, так что замечание по поводу моей откормленности было ложным, как и то, что касалось сытой отрыжки. Одним словом, глупый врун-кучер порядком осточертел мне за дорогу, и я не знал, от чего у меня больше болит голова - от тряски или его бесконечных выкриков.

- Эй, парень! Хорош дрыхнуть! Сейчас еще раз с горки, потом поворот, и ты на месте! На-конец-то избавлюсь от лодыря. Послал Господь пассажира!

Я, насколько это было возможно, распрямил спину и даже позволил себе немного порадо-ваться. То, что мы наконец-то достигли Николопетровки, было, безусловно, хорошей но-востью, но вот как мне теперь, в ночи, найти нужную избу? Да и с какой рожей я возникну на пороге незнакомых мне людей, после того как разбужу их бесцеремонным стуком в ок-но?

Несколькими часами раньше я, к моему стыду, не сдержал данное мною деду Архипу обещание и все же попытался прочесть записку, которую должен был, не читая, отдать некому Якову Угрюмову, после того как отыщу его в деревне. Однако, едва я развернул лист грубой желтой бумаги и прочел первые строки послания, жгучий стыд жидким свин-цом потянул к земле мою бессовестную голову, заставив пылать щеки, нос и уши. Листок оказался двойным, склеенным, и на верхнем, доступном для меня, значилось: "Если бу-дешь и впредь подводить людей, которые доверились тебе, Галактион, и изменять соб-ственному слову, то не жди ничего хорошего в жизни, ибо она поставит тебя на колени. Теперь можешь разъединить листы и прочесть мое письмо к Якову, - в нем ничего сек-ретного нет".

Злясь на пройдоху-Архипа и еще больше на себя самого, я так и поступил. Ничего инте-ресного или познавательного я на внутреннем листе бумаги, однако же, не нашел - он весь был испещрен какими-то витиеватыми узорами, напоминающими шумерскую клино-пись и расположенными, на первый взгляд, безо всякого порядка. Повертев "письмо" в руках, я понял, что старый прохиндей вновь одурачил меня, но не стал обижаться и бе-режно сложил лист, представляя себе выражение лица таежника, которому придется это читать. Мне мало верилось, что кто-нибудь знает толк в закорючках, кружочках и черточ-ках, нанесенных на бумагу лукавым писакой.

Мне повезло - возница, собирающийся заночевать у кого-то из своих знакомых в деревне, спросил меня, к кому именно я еду и, получив ответ, заявил, что отлично знает и самого Якова, и его дом, который он мне с удовольствием укажет, если я поделюсь с ним остат-ками спирта, бутылку с которым он разглядел у меня под фуфайкой. Я сказал, что отдам ему все, что осталось, только бы побыстрее закончить измотавшее меня путешествие. Об-радованный мужик снова встал во весь рост и, гаркнув, принудил лошадей бежать быст-рее - у него, должно быть, и в самом деле "горели колосники", а я лишний раз убедился, что водка - валюта куда более надежная, чем советские "деньги".

- А кто ты ему, Якову-то?- крикнул он через плечо, стараясь переорать стук копыт и гро-мыхание телеги, - сродственник али свойственник?

- Ни то, ни другое!- заорал я в ответ, - дело у меня к нему, вот и...

- Первый раз здесь? Дома-то не знаешь!

- Первый раз! Но, наверно, надолго...

- Надолго? К Якову? Не болтай ерунды! Гришка Суконников говорил, у него и десяти ми-нут никто не задерживается, - не любитель гостей хозяин-то! Как глянет из-под бровей да насупится, так и смотреть-то на него неохота. Или не веришь Гришке?

Судя по всему, этот Гришка Суконников являлся для возницы первейшим авторитетом, и усомниться в его слове значило проявить вопиющее неуважение.

- Гришка говорит, потому и дочки-то разлетелись из дома угрюмовского кто куда - чтобы папашу лишний раз не видеть да кровь себе не портить. И глаз не кажут, о как! А млад-шая-то у него, Гришка сказал, очень даже! Гришка даже думал, что...

Я так и не узнал, что же там думал всезнающий Гришка, потому что повозка угодила в яму, левое переднее колесо, недавно отремонтированное, внезапно провалилось вниз, и Гришкин друг-возница кувырнулся с телеги во тьму, словно и не было ни его самого, ни его речей. Лошади заржали и остановились, а несколькими секундами позже откуда-то из-под повозки донеслась выразительная хмельная ругань, свидетельствующая о том, что с кучером особой беды не случилось.


Человек, вышедший на мой стук на крыльцо, отрывисто поинтересовался:

- Чего тебе? Кто таков?

Не скажу, что я рассчитывал на радушный прием с цветами и шампанским, но от звука его голоса мне и вовсе стало не по себе, и первым моим побуждением было тихонько отойти от ворот и исчезнуть в темноте ночи, избежав тем самым необходимости отвечать. Однако уже через секунду я взял себя в руки и, устыдившись своей слабости, крикнул:

- Из города я! С письмом к вам.

"С каким письмом, прости Господи?- тут же осадил я себя, - когда этот парень увидит та-кое "письмо", то не только вышвырнет меня из деревни, но и будет гнать до самого горо-да!"

- Чего ты мне голову морочишь? Какое еще письмо?

- Обыкновенно письмо, на бумаге. Непонятное, правда, но Вы, наверно, разберетесь, что к чему.

Человек на высоком крыльце ничего не ответил, повисло молчание. Выждав несколько секунд, я добавил:

- Дед Архип послал меня к Вам. Я, конечно, не должен был читать это письмо, но ведь все равно ничего не понял и...

"Что за чушь я несу, Бог мой? Причем тут это? Сейчас он точно швырнет в меня чем-нибудь"

- Архип?

Дверь наверху захлопнулась, но, не успел я удивиться, открылась снова и мужик неспеш-но спустился по деревянным ступеням крыльца, стуча сапогами, которые, должно быть, и натягивал во время этой паузы.

- Где твое письмо? Давай его сюда!

Голос звучал прямо передо мной и я вздрогнул, не сразу различив в темноте бородатое лицо и крупную фигуру его обладателя, протянувшего руку через невысокий заплот пали-садника. Захлопав себя по карманам, я быстро нашел сложенный вчетверо лист бумаги и протянул его адресату. В том, что немногословный грубоватый крестьянин и был Яковом Угрюмовым, я почему-то не сомневался.

- Жди,- приказал тот и, отойдя вглубь двора, чиркнул спичкой и приблизил озаренное ее светом лицо к бумаге. Минуты две он читал, зажигая все новые спички, тогда как я, не бу-дучи теперь уже уверенным не только в долговременном убежище, но и приюте на одну ночь, переминался с ноги на ногу у ворот, ожидая результата. Лишь в одном не было со-мнения: этот человек явно понимал в каракулях, начертанных в послании, а это все же да-вало мне некоторую надежду на благоприятный исход. Может быть, я и не получу здесь крова, но, по крайней мере, уйду живым, а это уже немало.

Спичка погасла. Человек зашуршал бумагой, сворачивая письмо, трубно высморкался и вновь направился в мою сторону. На этот раз он открыл одну створку ворот, подбивая но-гой скребущую землю нижнюю планку, и бросил в образовавшийся зазор:

- Заходи. Смотри только, без шума - не люблю возни. Свои, Дым!

Последние его слова относились, как я понял, к собаке, заворчавшей было за спиной хо-зяина, внезапно вспомнив про свои охранные обязанности. Войдя во двор, я увидел ее - огромную, величиной едва ли не с телка, псину, создававшую ветер энергичными взмаха-ми своего лохматого хвоста и разгуливающую здесь безо всякой привязи. Похоже, в де-ревне не нашлось цепи, способной удержать этого зверя.

- Нравится?- спросил хозяин, кивнув в сторону пса, - доброе животное, послушное. Прав-да, старый он уже, двенадцатый год пошел, как я его принес.

- Принес?- переспросил я, из вежливости делая вид, что мне интересна история глупого кобеля.

- Из лесу. Дым - волк. Ну, да черт с ним, с Дымом, поднимайся на крыльцо, да смотри, шею себе не сверни в потемках! Живем мы тут просто, по старинке, и дома строим без расчета на городских визитеров, так что...

Камень, брошенный в мой адрес, нисколько не задел моего самолюбия, и вообще, я был так измотан дорогой, что почти не слушал сварливого таежника. Пусть бурчит себе на здоровье, мне-то что?

Войдя, хозяин немного покряхтел в дальнем углу избы, и комната озарилась тусклым желтым светом маленькой, висящей на согнутом из проволоки крюке, лампочки. Где-то отчетливо тикали ходики, прогоняя липучее время, а из-за перегородки раздавался чей-то жалобный храп. Я заметил, как большая полосатая кошка скользнула через выпиленную для нее дырку в подполье и уловил едва живой запах жареного лука, который, должно быть, был составной частью состоявшегося пару часов назад ужина.

Положив мне на плечо свою тяжеленную, словно налитую свинцом, руку, хозяин под-толкнул меня к большому деревянному столу с выскобленной до блеска столешницей и сказал:

- Садись-ка пока на лавку, покури малость, а я поесть тебе чего-нибудь сварганю. В доро-ге-то, поди, не особо подкреплялся?

Я вежливым кивком подтвердил его догадку, не зная, чего хочу больше - есть или спать. Моментами мне казалось, что, стоит мне принять горизонтальное положение, и я тут же провалюсь в сладкую яму сна, но ту вдруг желудок начинал урчать с такой силой, что мне становилось ясно - ни отдых, ни здоровый сон невозможны без утоления этого сосущего чувства голода.

Пошарив у печи, хозяин дома вернулся и поставил передо мною большую сковороду с еще теплой жареной картошкой с луком, от запаха которой у меня в буквальном смысле потекли слюни, да так, что мне с трудом удавалось их глотать, не позволяя капать на пол, как у собаки. Огромная кружка молока, наполненная для меня начинавшим мне нравиться таежным жителем, увенчала мою трапезу, сделав мечту реальностью. Я принялся жевать с таким воодушевлением, что у меня заломило в скулах и, мне кажется, я даже обломил ку-сок зуба о вилку, в которую по неосторожности впился. Однако эта коллизия не умалила моего аппетита.

По мере насыщения я стал с любопытством оглядывать комнату, не переставая удивляться своей странной судьбе. Подумать только: еще несколько дней назад я, самоуверенный и убежденный в благополучии своего будущего, внимал скупым философским изречениям профессора Райхеля, полагая, что участвую в приключении, и вдруг очутился в совершен-но чужой для меня обстановке, где все так странно и незнакомо! А ведь я искренне думал, что хорошо знаю историю и представляю себе быт тех, вернее, этих лет! В одном я был уверен: как бы теперь ни повернулась моя жизнь, куда бы ни забросила меня моя хаотич-ная судьба - участь моя гораздо лучше, чем у многих, и, если даже тонкой струнке моего разума суждено оборваться, превратив меня в спятившее, затравленное животное - мне нет резона сожалеть об этом. То, что я уже увидел и пережил, как и то, что мне, возможно, еще предстоит испытать - не в пример важнее, красочнее и... реальнее, нежели наполнен-ные рутиной и спесью судьбы тех, кто там, в моем прошлом-будущем, почитает себя все-знающими умниками, могущими влиять на мир.

Итак, на противоположной стене, густо побеленной с добавлением синьки, я увидел две прикрепленные сапожными гвоздочками желтоватые фотографии с едва различимыми изображениями каких-то людей, а также несколько поздравительных открыток, которыми так дорожат престарелые тетушки, хвастаясь друг перед другом безграничной любовью к ним их чад. К сожалению, эти цветные клочки бумаги, разносимые почтальонами по го-родам и весям, порой оказываются единственными свидетельствами той самой "любви", а скупые, полные банальных любезностей строчки на их обороте - единственной коммуни-кацией между поколениями.

С того места, где я сидел, лиц на фотокарточках было не разобрать, но мне этого, при-знаться, не очень-то и хотелось: в альбомах моих матушки и бабки этого добра было более чем достаточно, и я не помню, чтобы когда-то являлся фанатом размытых, плохо закреп-ленных изображений не то чьих-то племянниц, не то троюродных сестер с надписями ти-па "тете Люде от Татьяны и Галочки", или же толстощекого карапуза на руках у неизвестной особы - "Алешеньке семь месяцев. Вот мы какие большие!" У каждого, в конце концов, полно собственных галочек и алешенек, чтобы интересоваться еще и чужи-ми...

Пол покрывали циновки темных тонов, лежащие одна на другой, и лишь у самой духовой печи меж ними проглядывал кусок голого дощатого пола, оставленный для ведра под зо-лу, кочерги и ухвата, которым на циновках, видимо, было не место. Небольшое окошко с двойными рамами было задернуто ситцевыми занавесками в горошек, которые днем, по-хоже, аккуратно подвязывались по сторонам окна красными ленточками, свисающими сейчас с гвоздей в распущенном виде. В общем и целом изба представляла собой образцо-вое для крестьянского быта явление, словно хозяйка, наличие которой угадывалось по до-носящемуся до меня храпу, специально готовила ее к приему важного иностранного гостя. Все здесь дышало чистотой и уютом, и я, по причине дальней поездки двое суток не ви-девший перед собой таза с водой, чувствовал себя нестерпимо грязным, буквально покры-тым коркой спрессованной, пропитанной потом дорожной пыли, о чем и сказал хозяину, после того как поблагодарил его за ужин. Тот, понимающе кивнув, отвел меня в при-ютившуюся в закутке между пригоном и огородом баню, где нашлось достаточное коли-чество прохладной воды для удовлетворения моих гигиенических нужд. Мне даже достало сил кое-как постирать свою одежду и примостить ее для просушки на забор, где уже висели во множестве какие-то горшки и ведра. К счастью, Архип снабдил меня кое-какой одежонкой на смену, так что мне было во что переодеться. Доставая из мешка све-жую рубаху из льняной ткани, я сделал неприятное открытие - одна из бутылок с бурдой, отданная мною позже охочему до спиртного вознице, должно быть, просочилась, напитав содержимое мешка резким запахом сивухи, так что от меня теперь за версту разило вин-ным духом, словно от заправского выпивохи. Так, благоухая, я и вернулся в избу, где сва-лился на указанную хозяином широкую лавку у окна и заснул, погрузившись в мир нелепых, сумбурных, навеваемых этиловыми испарениями сновидений.


## Глава 19


Встреча


Так началась моя жизнь под кровом Якова Угрюмова. Проснувшись на следующее утро ни свет ни заря, я был скупо представлен Кире Прокловне - хозяйке дома, вставшей еще раньше, и получил от нее доскональные, хотя и ненавязчивые инструкции и разъяснения на тему порядка, расписания и правил вежливости, принятых в семье, частью которой мне, к ее бесталанно замаскированному неудовольствию, временно предстояло стать. Се-мья эта, правда, теперь состояла лишь из двух человек - Якова и самой Киры Прокловны, так как все три дочери хозяев, достигнув биологического и душевного расцвета, покинули родные пенаты, устремившись за лучшей жизнью в "беспутный хаос этих диких городов", как выразилась Кира, сетуя на своих непутевых отпочковавшихся девочек. Именно от них-то и происходили те немногочисленные поздравительные открытки, которыми хозяй-ка украсила стену в избе, и, конечно же, с ними связывала она отраду в старости, на кото-рую надеялась. Мне, правда, показалось, что в словах Киры Прокловны было больше самоутешения, нежели уверенности, но мать - на то и мать, чтобы принимать за предска-зание самые несбыточные свои сны и "проглядывать все глаза", сидя у окошка.

Старшая из дочерей - Глафира - много лет назад отбыла со своим мужем-ученым на "се-вера", где, по ее словам, ведет сказочную, полную впечатлений и новых открытий жизнь, настолько захватывающую, что на подробное письмо матери находит время не чаще раза в год, а о том, чтобы приехать повидаться да отца проведать и речи не ведет. Машка же - вторая дочь, будучи на четыре года моложе Глафиры, оказалась проворнее и отхватила себе не кого-нибудь, а инженера, да еще горного, из обрусевших немцев. Тот подвизался начальником одной из шахт предпринимателя Ашанина где-то на Урале, под Челябин-ском, и именно там повстречал юную сибирячку, занесенную туда неведомым вольным ветром и воспылавшую любовью к сумрачному трудолюбивому горняку. Через два меся-ца после женитьбы, в 1914-ом, немец, почуяв в горном воздухе холодок политической не-погоды, поспешил убраться с семьею на историческую родину, где его знания очень пригодились. Кире же Прокловне пришлось смириться с тем, что ее свидание с дочерью откладывается до лучших времен, ежели таковые наступят. Царская власть не додумалась преследовать людей за положительный ответ на вопрос "Есть ли родственники за грани-цей?", да и до самого вопроса этого не додумалась, поэтому Яков с Кирой продолжали жить в своей деревенской избе, а не последовали в кандалах за "сказочной, полной впе-чатлений" северной жизнью. Да что там говорить! Сама местность, где они жили, Сибирь да суровая тайга и без того всегда были излюбленным ссыльным местом, так какого же еще Севера вам надобно?

Была и еще одна дочка у хозяев, последыш, так сказать.

"Эта и вовсе отличилась,- махнула рукой Кира Прокловна, - выскочила за номенклатур-ного деятеля, который тут, в Николопетровке, целый год руками махал да про светлое бу-дущее рассказывал. Злил, в общем, сельчан дальше некуда. Сам невысокий, плюгавенький, совсем сосунок с виду, но усищи уже отрастил да папаху не снимал даже летом, чтобы выше казаться. По деревне расхаживал, заложив большие пальцы рук за по-яс, и ноги, облаченные в блестящие яловые сапоги со складками, чванливо вперед выки-дывал, словно управляющий какой. Власть собою представлял. Это позже, в двадцать восьмом, всяких коллективизаторов понаехало, людей в колхоз сгонять. Резвились все... Ну, а зять наш будущий людей еще не трогал, просто ходил туда-сюда да байки рассказы-вал, на собраниях глотку драл. А народ-то у нас больше набожный, а после разорителя-Гудика и вовсе пришлым не доверяет, вот и пришлось нам тяжело с новой властью..."

К тому времени я уже был наслышан о самозваном проповеднике Илье Гудике, смущав-шем здесь народ лет двадцать назад. Слышал и о смертельном пожаре в соседнем Улюке, и о том, как сгинул Илья, подавшись зачем-то на пожарище в двенадцатом году. Да и вдо-ву его, сумасшедшую бабку Зинаиду, показывала мне Кира Прокловна издалека, когда та дом свой обходила да клюкой по стенам лупила почем зря. Довольно жалкое создание эта Зинаида, скажу я вам. Россказням о ночных шабашах на пожарище я не очень-то верил, хотя предпочитал не высовываться со своим мнением. Всякое бывает. В конце концов, кто бы поверил мне, вздумай я повествовать в деревне о своих приключениях? Тогда бы я, пожалуй, довольно скоро оказался в незабываемом учреждении почитательницы мочи Полины Владимировны, при одном воспоминании о которой у меня мороз идет по коже.

- Так как же замужество, Кира Прокловна? Неужто любовь у вашей дочери возникла к этому усачу?

- Да какое там... Мы с отцом, видно, ее не устраивали, вот и подалась она в бега из дому, а тут уж, как говорится, все средства хороши! Подвернулся ей этот малахольный, сопли со слезами перемешал да порог обивать начал. Пойдем, говорит, да пойдем замуж... В город, грит, тебя увезу. Такая красавица, дескать, для умных речей да восхищения создана, а не коров доить. Чтоб его, окаянного! Какие коровы-то у нас, Галактион? Всех красноармей-цы прибрали... Одна осталась, да и то полудохлая.

Кира Прокловна всхлипнула и промокнула глаза подолом, показывая, как ей тяжко.

- Он, стервец, даже с отцом-то не поговорил по-человечески! Сватовство, не с тем делом, суть пережитки темного прошлого. Коммунистам-де свататься не положено, когда подруг себе боевых выбирают.

- А Яков?

- А что Яков? Ты же знаешь его уже, наверное? Смолчал. Насупился, пожевал ус и смол-чал. А что тут сделаешь? У них шашки да наганы, а у него, кроме вил да гордости, ничего и нету... Да Яков всегда такой - пока не бьют, молчит, бить станут - голову открутит молча, и вся недолга. Сам Гудик в свое время его стороной обходил, побаивался. Все, помню, нас в общину свою тянул, уговаривал, да как глянул на него Яков-то сподлобья, так и отстал, только морщился да воротился при встрече. Ну, да мир с ним, с Гудиком,- подвела черту Кира Прокловна и перекрестилась.

- И что, как теперь живется вашей дочери?

- Которой? Аглайке-то? А чего ей сделается? Поженились с этим шутом и живут себе в городе. На курсы какие-то партийные ходит, голову себе забивает...

- Пишет?

- Да пишет, но... Мне бы радостнее было, Галаня, от Глафиры иль Машутки весточку по-лучить, вот как.

- Что так? Вижу, крепко насолила вам Аглая этим своим замужеством?

Хозяйка помолчала, раздумывая, может ли она быть со мной откровенна. Но желание вы-говориться одержало верх, и Кира Прокловна поведала мне, понизив голос:

- Сердце-то материнское не обманешь, Галаня. Не дочка мне Аглайка-то... Не дочка. Да-да, не смотри так на меня! Семь годов ей уж было, когда вышла она к нам в деревню из тайги. Яков пожалел сиротку, в дом привел. С той поры и живет у нас.

- Как так - вышла из тайги?- не понял я, - она ж, поди, не медведь?

Мало того, что хозяйка вывернула мне все нутро, назвав "Галаней", так еще и говорит то-ном древнерусской рассказчицы!

- Да уж не медведь,- вздохнула Кира. - Да не знаю я толком-то. Слабенькая она была со-всем, как после затяжной болезни. Что-то рассказывала сбивчиво, да мы особого-то зна-чения ее словам не придавали - мало ли что говорит больное чадо! И во сне потом разговаривала, все какую-то "черную тетеньку" требовала... Потом уж, позже, Яков про-знал, что в Стояново, верст за тридцать отсюда, семья одна ночевала с больным ребенком, вроде как купец-прохиндей какой-то от долгов бежал... Утром, якобы, в нашу сторону выдвинулись, про Илью Гудика речь вели. Знакомцы, видать. Но тайга наша, Галактион, страшная и непредсказуемая, ежели ее не знаешь. Да еще зимой. Вот и сгинул тот купец вместе со всем добром и душами, что с ним были. А девчушка, поди ж ты, выбралась как-то! Сам Господь Бог, знать, на деревню ее вывел. Вот так-то.

- Н-да... И что ж, так и не привыкли Вы к чужому дитю, Кира Прокловна?

- Да как же не привыкла? Как к родному всегда... Но свое-то, как ни крути, роднее, Гала-ня. Роднее! Вот и думаешь: как так? Аглайка, какая ни есть, а заезжает время от времени да пишет, хоть не так уж и интересна-то мне ее писанина, а Глашка с Машуткой совсем, почитай, забыли о матери! Разве ж правильно так, разве ж справедливо?

В голосе крестьянки послышалась горечь обиды, и она снова приложила к глазам подол своего деревенского платья, оголив отекшие, испещренные варикозными венами, икры.

- Но, как бы там ни было, переживаю и за Аглайку... Столько лет, почай, под одной кры-шей прожили! Что-то там у них не ладно, сдается мне.

- Так она, выходит, не счастлива в браке? Это Вы имеете в виду?

- Кто его знает, счастлива-несчастлива... Я так разумею, Галактион: коли здоровая баба за шесть лет замужества дите не родила, а цыцки носит лишь для украшения да для мужни-ных забав, то и нету там ладу! Не семья это, а недоразумение одно! Муж ее этот важным человеком теперь, говорят, стал, в автомобиле разъезжает да на больших сборищах вы-ступает, так чем помешала бы деточка? А, Галактион? Чем помешала бы?

Я был абсолютно согласен с Кирой Прокловной. Так согласен, что даже простил ей этих бесконечных "Галактионов" и "Галаней". Но что я мог для нее сделать? Приказать незна-комой мне Аглае засыпать бабку внуками и проконтролировать целевое использование ее "цыцек"? Смешно. Да и так ли уж нужны Кире эти неродные внуки?


За всеми этими разговорами и непритязательными развлечениями я не забывал, однако же, о цели моего появления в Николопетровке. В последствии оказалось, что провидение ставило передо мною и другие задачи, приведя меня в эту деревню, но в то время моей единственной потребностью, помимо физиологических, было вернуться домой, разумеет-ся, разыскав перед тем если не самого Альберта, то хотя бы его следы. Архип намекнул мне, что, возможно, сумеет помочь мне в этом, но время шло, а от него не было никакой весточки. Может ли быть, что добрый старик забыл обо мне?

Из разговоров с Архипом и истории с написанным клинописью посланием мне было ясно, что Яков Угрюмов, чьим квартирантом в силу обстоятельств я сейчас являлся, не совсем тот, за кого выдает себя. Возможно даже, что его жена, прожившая с ним многие годы, не догадывается об истинном положении вещей, то есть о том, что супруг ее - на самом деле член команды исследователей, прибывшей из чужого, параллельного нашему, мира, ле-леющий надежду дождаться того часа, когда вся группа снова будет в сборе и загадочный Штурман, затаившийся где-то, уведет ее назад. В задумчивом, часто отстраненном взгляде Якова я ловил порой тоску и ностальгию; он мог подолгу сидеть, устремив взор в одну точку и словно отключившись от внешнего мира. Чего он ждал? Сигнала? Знака от своих товарищей по несчастью? Он, вынужденный многие годы таиться в чуждом ему окруже-нии и делать вид, что все в порядке, на самом деле никогда не мог назвать ни Николопет-ровку, ни густую, первозданную тайгу, окружающую деревню, ни сам этот мир своим домом. Окружающие люди приписывали его суровую молчаливость и нелюдимость не-удачным особенностям его характера и объясняли его недружелюбие нелюбовью к людям вообще, что было прискорбно, так как я, зная предысторию и беду этого человека, мог бы поручиться, что это не так. Но самого Якова все это, похоже, мало интересовало. Он жил своей странной жизнью, приспосабливался к претившим ему качествам окружающих лю-дей и, казалось, смирился со своей участью затерянного на чужбине отшельника, посколь-ку, несмотря на наличие жены и дочерей, был одиноким.

Как-то, с любопытством изучая настоящую крестьянскую избу, я заметил в восточной ее стене небольшую дырку, плотно заткнутую затвердевшим пучком ветоши. Судя по всему, затычку давно не вынимали из отверстия, так что она почти вросла в него, не очень-то и бросаясь в глаза. Я слышал о существовавшей когда-то секте дырников, использующих в зимнее время для молитв не иконы, которые после церковной реформы патриарха Никона считались нечистыми, а такое вот отверстие в стене, поскольку молиться на улице, учиты-вая сибирские морозы, было бы довольно проблематично, а обращаться к Господу через стену - греховно. Заинтригованный, я спросил хозяина, та ли это знаменитая дырка, о ко-торой я думаю. Помолчав, Яков с неохотой ответил, что я не ошибся.

"Но вы-то, как я вижу, отошли от этого верования, - дырка-то не используется..."- про-должал упорствовать я в своем любопытстве.

Еще раз стерпев мою навязчивость, Угрюмов дал мне исчерпывающее разъяснение:

"Мы, Галактион, не религиозны. У нас, как ты, наверное, догадываешься, иное видение божественной сущности... А дырку пробил я лишь для того, чтобы отвязаться от некоего разбойника - Гудика, желающего все тут огнем пожечь да на темноте людской нагреться. Насел он на нас тогда да в безбожии обвинять взялся. А время стояло такое, что опаснее того ничего не было, как безбожником прослыть. Крестьяне - темное стадо, но вилы в ру-ках держать да огнем пользоваться умеют. Тут-то и пришлось нам с Кирой дырниками стать. Вот и весь мой сказ тебе".

"Как? Разве Кира Прокловна из... вашей группы? Я думал, там только мужчины были!" - не удержался я от очередного проявления любопытства. Однако на сей раз это не прошло, ибо Яков был сыт моей бесцеремонностью:

"Хватит рассуждать! На твои вопли вся тайга сбежаться может. Скромность и терпение - великое богатство, Галактион, не забывай об этом!"


Помня о наказе деда Архипа, да и сам будучи человеком совестливым, я предложил при-ютившим меня людям свою помощь в хозяйстве и, не дожидаясь особых указаний, взял вилы и направился в стайки, где всегда имелась работа. Таким образом, я не дал повода ворчливой Кире Прокловне окрестить меня лодырем, да и сам чувствовал себя лучше, зная, что отрабатываю свой кусок хлеба. В августе работы в деревне много и я радовался, что могу быть полезным. В свободное время я развлекался беседами с хозяйкой или шас-тал по тайге с ружьецом, которым меня снабдил Яков, не забредая, однако же, далеко, так как, несмотря на приобретенные мною здесь навыки, до истинного таежника мне было еще далеко.

Как-то раз, в начале сентября, когда мы с Угрюмовым разделывали первого убитого мной марала - чем я был чрезвычайно горд - я осторожно поинтересовался у него, нет ли вес-тей от деда Архипа. Посмотрев на меня задумчивым взглядом, он поведал мне страшную новость - через неделю после моего отъезда из города Архип погиб от руки бандита, за-щищая вверенный ему склад, на который был совершен налет бандой голодранцев - по-рождений Советской Власти. На что именно покушались преступники в этом полупустом складе барахла - неизвестно, но Архип, всегда верный своему долгу, не остановился перед толпой человеческих отбросов и был застрелен из обреза берданки.

"Не выдержал Архип,- сказал тогда Яков. - Устал ждать, вот и смерти искал"

Я понял, что имел в виду Угрюмов и мне стало грустно. Архипа жалко, но неужели даже смерть, к тому же столь нелепая, лучше, чем жизнь на чужбине? А что, если все мои на-дежды на возвращение - миф, и мне тоже придется когда-то броситься на амбразуру, что-бы только прекратить муки ностальгии?

Передо мною встало лицо Архипа - умное, сосредоточенное, с ясными, проницательными глазами и той же неизбывной грустинкой в них, что и у Якова... Вот он что-то говорит мне, но я не слышу - я, как и всегда, занят лишь собою и собственными проблемами, ря-дом с которыми весь мир кажется мне ничтожным и лишенным смысла. Архип... Он сто-ит и смотрит мне в след, провожая. У него чуть сутулые плечи и грустное лицо, словно он знает, что мы больше не увидимся. Он выходил меня в болезни и дал мне письмо к своему другу, в котором просил того помочь мне. Смог ли бы и я сделать для кого-то то же са-мое? Употребил бы все свои связи и средства, чтобы помочь малознакомому человеку? Не знаю... Но дед Архип сделал это - видно, и в нашем потухшем мире можно еще найти ис-корку доброты и бескорыстного человеческого участия.

Яков присел на край трухлявого бревна, лежащего здесь с незапамятных времен и, скру-тив себе массивную "козью ногу", с видимым удовольствием затянулся крепким махо-рочным дымом, сизое облако которого окутало едва ли не всю его фигуру. Несмотря на старый шрам во всю щеку, свободный от клочковатой, неухоженной бороды, и сетки морщин вокруг усталых глаз, Угрюмов выглядел для своих лет довольно молодо. Ему должно было быть около шестидесяти, но он держался молодцом и, лишенный каких бы то ни было признаков биологической изношенности, мог дать фору любому деревенскому парню по части работы и резвости бега по тайге. Его выносливость удивляла меня, а точ-ные, выверенные движение рук при разделке маральей туши не допускали и намека на подкрадывающуюся старость. Яков почти не снимал свою серую, безразмерную и бес-форменную тужурку, в карманах которой носил все необходимое, но я догадывался, что ни отвислой требухи, ни старческой трясущейся дряблости под ней и в помине не было. Пробежав десяток километров по таежному бурелому, этот деревенский медведь, в отли-чие от меня, не задыхался и не норовил вытянуться для отдыха под первым попавшимся деревом. Я выбивался из сил, стараясь не отстать от него, он же, казалось, не замечал мо-их потуг, как не замечал и меня самого, за исключением тех редких минут, когда снисхо-дил до беседы со мною. В одной из них он заверил меня, что знает о моей проблеме и думает над ее решением. Однако это я слышал и от Архипа, а посему особенного вооду-шевления не почувствовал. Заметив мелькнувшее на моем лице разочарование, Яков по-жал плечами и сказал, что я, разумеется, волен поступать, как мне вздумается и, если я полагаю, что смогу решить вопрос иным способом, он охотно даст мне хлеба и воды на дорогу. Струхнув, я горячо заверил его, что такого у меня и в мыслях не было, и разговор был окончен.

Сложившаяся ситуация попахивала безнадегой, и однообразная, лишенная малейшего ду-новения ветра перемен, сельская жизнь, состоящая, по сути, из ряда следующих друг за другом в определенной последовательности физиологических актов, не давала мне воз-можности отвлечься от моих невеселых дум. И, хотя моя надежда отыскать когда-нибудь моего друга Альберта, а вместе с ним и объяснение всем чудесам, происходящим со мною, не угасла, я все чаще ругал себя за принятое когда-то решение довериться хитрому Райхелю и сунуться в неизвестность. Я говорил себе, что поставленной цели все равно не добился, но, к тому же, погубил и собственную жизнь, решившись на безрассудство. Но разве, струсь я тогда, не ругал бы я себя точно также за малодушие и упущенные возмож-ности? Разве не казался бы я сам себе слизняком и бесхребетным существом, отказавшим-ся от выпавшего мне великого шанса в пользу сытой жизни без движения? Помнится, кто-то проницательный сказал о женитьбе: "Независимо от того, какое решение ты примешь, потом ты будешь очень жалеть об этом". Так и в моем случае - как бы я тогда не решил, я обрекал себя на последующее раскаяние.

Однако просвет в моем однообразном деревенском существовании все же наметился, хоть свежий ветерок и подул совсем не с той стороны, откуда я его ждал.

Однажды, в конце сентября, когда урожай овощей, картошки и зерновых был давно убран, зароды душистого сена высились в колхозных пригонах, а охотники готовились бить дра-гоценного соболя, почтальон завез на двор Угрюмовых телеграмму, велев засуетившейся Кире Прокловне расписаться в получении, для чего ей пришлось наспех обтирать заля-панные тестом пальцы о чистый, только что надетый передник.

- Чтоб тебя, Гришка!- радостно ругала она возницу-почтальона. - Ни раньше, ни позже! Едва вздумала за лапшу приняться, и ты тут! Ну, давай, давай...

- Не ворчи, тетка! Мы тоже при своих обязанностях!- привычно бурчал Гришка, глядя, как образованная Кира Прокловна выводит на сером замызганном листке свою фамилию, в отличие от большинства своих односельчан, ограничивающихся при росписи крестиком.

Сев на завалинку, женщина тут же вслух прочла мне состоящую из трех слов информа-цию: "Приеду второго Аглая", и тут же прокомментировала прочитанное:

- О! Приедет она! Ишь, Галактион, как официально! Можно подумать, мы тут бароны ка-кие, что нас заранее ставить в известность требуется! Небось, муженек ее велит дипло-матничать. Ну, приедет так приедет, нам что с того? Тортов все равно не печь!


Сибирский климат суров и в воздухе уже запахло снегом. Откуда ни возьмись налетал по-рывистый ветер, срывая с зародов куски брезента и заставляя сельчан плотнее кутаться в фуфайки. Кое-кто уже потянулся за тулупчишками да катанками, а печи топились почти постоянно, так как каждый знал - поддерживать жилое тепло намного легче, нежели зано-во оживлять выстывшую избу.

До того ночевавший в душистом сене, где чувствовал себя свободней, я несколько дней назад окончательно перебрался в избу. На длинных широких лавках в кухне было доста-точно места, хозяйка выдала мне добротное шерстяное одеяло, а излучаемое печью тепло и вовсе обещало сделать мое проживание здесь приятным. От предложенной мне в одной из комнат задней части дома кровати я по соображениям такта отказался, уверив, что жить по старинке гораздо приятнее. Теперь же, узнав о намерении младшей дочери хозяев приехать погостить, я заволновался.

- Удобно ли, Кира Прокловна, что я здесь, на кухне, обитаю? Ни пройти, как говориться, ни проехать! Аглая ваша, насколько я понял, барышня непростая, с запросами... Не будет ли она недовольна?

Кира Прокловна в ответ только фыркнула:

- Если кому что неугодно, так мы никого не держим. Как приедет, так и уедет! А ты что же, в подштанниках тут по кухне бегать собираешься?

- Нет, но...

- Тогда и разговоров нет. А Аглайкино место никто не занимал, кровать застелена, белье свежее. Ну, а если недостаточно белое да нежное для "госпожи", так уж ничего не попи-шешь - не привыкшие мы жен партийных работников привечать.

В словах и голосе Киры Прокловны сквозил яд, но было видно, что она довольна пред-стоящим приездом приемной дочери и ждет ее с нетерпением - вон даже порозовела вся, суетится да прибирается, а ворчит, скорее, по привычке.

Яков никак не отреагировал на известие, лишь пожал плечами и ушел по хозяйству.


Второго октября я еще затемно отправился на охоту. Впрочем, охотой это назвать было трудно - мне просто нравилось бродить по тайге, слушать птичье перекликание, бросать в рот пригоршни кислой брусники и наслаждаться запахами осенних трав, пока еще снег не похоронил их под собой. Сосны шумели над головой, где-то стучал дятел, а неподалеку захлопал крыльями глухарь, перемещая свое жирное тело из одной кучи валежника в дру-гую. Я мог, конечно, пойти на этот звук и, быть может, подстрелил бы птицу из моей бер-данки, да поленился. Страстным охотником я не был, а живая природа привлекала меня больше, чем убитая.

За этим занятием я совсем забыл о гостье и вспомнил о ней, лишь переступив порог избы по возвращении. Уже в клети я почувствовал запах парфюма, а нарядный передник Киры Прокловны, который она надела поверх добытого по случаю со дна сундука цветастого платья, окончательно вернул меня в реальность.

- Садись, садись,- хлопотала хозяйка, освобождая мне место на заваленной всяким добром лавке. - Сейчас Аглайка переоденется в домашнее, и буду вас знакомить. Я ей уже о тебе рассказала, и она сгорает от любопытства.

Ну надо же, подумал я, что ж во мне такого любопытного? Этим бабам только дай волю - из ничего сенсацию вылепят!

Я тщательно вымыл руки и лицо над рукомойником у печки (грязные после таежной про-гулки штаны я сменил еще в клети) и из вежливости поинтересовался у Киры Прокловны, не помочь ли ей чего. Она так же вежливо отказалась, велев мне "прижаться и не путаться под ногами". Я послушался.

Занавесь, отделяющая кухню от горницы, зашелестела и выпустила к нам Аглаю, прием-ную дочь хозяев, которая успела переодеться и привести себя в порядок с дороги. Увидев ее, я заерзал на лавке, как будто на меня набросился целый рой пчел, и приложил все уси-лия, чтобы глотнуть воздуха, так как моя дыхательная мускулатура совершенно отказа-лась работать. Неясный стон вырвался из моей груди и голова противно закружилась.

Товарищ Алеянц же лучше владела собой и, если не считать мгновенно преобразившейся осанки и широко открытых глаз, ничем себя не выдала. Она замерла на пороге кухни и смотрела на меня так, как будто впервые увидела привидение, про которое ей много рас-сказывали. Ее полная грудь вздымалась, словно после пробежки, а по розовой коже лица пошли белые пятна, выказывая волнение. Через несколько секунд молчания она закусила губу и сложила руки на груди, постепенно приходя в себя. Должно быть, она ожидала встретить меня здесь еще меньше, чем я - ее.

От Киры Прокловны не укрылись наши с Аглаей эмоции, но она, должно быть, объяснила их себе по-своему, потому что широко заулыбалась и, непристойно хихикнув, вновь от-вернулась к печи, давая нам возможность рассмотреть друг друга повнимательней.

Что до меня, то я, часто вспоминая эту женщину, давно выработал иммунитет к ее красо-те, и был занят сейчас поиском гораздо больше интересовавшей меня детали, без которой не представлял себе товарища Алеянц, а именно - браунинга. Несомненно, она сейчас вы-хватит его из-под мышки и все начнется сначала...

Вместо этого Аглая, проявляя чудеса снисходительности, села на скамейку по другую сторону стола и, чуть ухмыльнувшись, изрекла:

- Ну, что ж, будем знакомы. Я - Аглая, как Вам, должно быть, уже известно. Не соизволи-те ли вы сообщить мне Ваше имя?

Я решил не обижаться на язвительный тон, которым она начала разговор, приписав его тому, что дамочка просто не оправилась еще от потрясения, увидев меня здесь.

- Как! Разве ж Ваша матушка не соблаговолила поставить Вас в известность?- поддержал я игру. - Очень странно, зная... скрупулезность Киры Прокловны!

- Дотошность, Вы хотите сказать?

- Но-но, поосторожнее!- донеслось из печного кута. - Я еще не померла и не оглохла!

- Ах, мамочка, не обращай внимания!- тут же отреагировала Алеянц. - Все дети подтру-нивают над родителями, разве не так?

Кира Прокловна запустила в наглую дочь полотенцем, которым вытирала какую-то миску, Аглая притворно охнула и, вскочив, порывисто обняла старушку. Рядом с высокой стат-ной дочерью та казалась тряпичной куклой с ярмарки - в отличие от мужа, хозяйка вы-глядела, пожалуй, даже несколько старше своих лет.

- Пусти, пусти, баловница!- приговаривала она, не спеша, тем не менее, освободиться из дочерниных объятий. - Ну, что тебе за веселье, придумала!

- Ой, мамка, соскучилась-то я как! Век бы от тебя не отходила!

- Поди прочь!

Кира Прокловна, шлепнув подхолюзницу по облаченному в широкую деревенскую юбку заду, вышла за чем-то в клеть.

После того, как дверь за ней закрылась, Аглая вернулась на свое место за столом и по-смотрела на меня без прежней игривости, скорее задумчиво. Ее большие серые глаза с длинными ресницами изучали меня так, как изучают засохшую тушку какого-нибудь пре-смыкающегося в музее или заспиртованного уродца в кунсткамере - с интересом, но без участия. Я решил не нарушать молчания, ибо мне нечего было сказать. Мало того, я все еще чувствовал себя жертвой, а в этой холодной, успешной, по здешним понятиям, жен-щине видел охотницу, от которой ничего, кроме злых нападок и неприятностей, ждать не приходилось. Не она ли держала меня под дулом пистолета и без всякого сочувствия от-дала на растерзание советской милиции, в застенках которой, как она знала, у меня не бы-ло шансов? Не она ли, напрочь забыв о моем существовании, приехала развлекаться к своим родителям а, увидев меня, позволяет себе язвить и издеваться надо мной?

- Конечно, я знаю, как Вас звать. Не уверена, что Вас утешит то, что я сейчас скажу, но, поверьте, все это время я сожалела, что не спросила Вашего имени еще там, в городе, ко-гда... Ну, в общем, Вы понимаете.

- Натурально, я понимаю!- не оставил я насмешливого тона. - Поверьте уж и Вы мне, что за прошедшее время я неоднократно возвращался к Вам мыслями! Боюсь только, что с любопытством мои эмоции не имели ничего общего. Мною руководило другое чувство.

- Ненависть? Презрение?

- Мягко сказано, товарищ Алеянц! К сожалению, мое христианское воспитание довольно слабо, и по части прощения врагам своим я, боюсь, не на высоте.

- Товарка.

- Что?- не понял я.

- Товарка, я говорю. Это форма женского рода от слова "товарищ", которым Вы изволили сейчас меня именовать. И, даже если малограмотные милиционеры называли меня так в Вашем присутствии, это не повод, чтобы повторять глупости. Кстати, товарищ Алеянц - мой супруг, поэтому давайте не будем вносить путаницу в терминологию!

Я зло рассмеялся. Эта расфуфыренная номенклатурная подстилка будет учить меня грам-матике! Что-то не больно она вдавалась в филологические дискуссии, когда я едва не об-гадился под стволом ее вонючего браунинга, подаренного, очевидно, ее преступнику-мужу за "подвиги" в коллективизации!

К счастью, мне удалось быстро взять себя в руки и не дать вырваться наружу словам, в которых мне потом пришлось бы раскаиваться. В конце концов, я - гость в доме ее роди-телей, предоставивших мне кров и харчи, и должен проявлять уважение ко всей их семье, из каких бы ползучих гадин она не состояла. Поэтому я выдавил из себя подобие улыбки и пожал пальцы ее протянутой мне руки, оказавшиеся на удивление теплыми и приятны-ми на ощупь, чего не встречается у пресмыкающихся.

- Пусть будет так, товарка Алеянц! А согласитесь, довольно забавно - я скрываюсь в доме Ваших родителей от Вашего преследования и произвола Вашей оголтелой власти! Это второе чудесное совпадение в моей жизни за последнее время. Кстати, что Вы думаете де-лать? Далеко тут до ближайшего отделения уездной милиции?

Вздохнув, Аглая встала и отошла в печной угол, где загремела чем-то. Вероятно, посудой, потому что через несколько секунд она вернулась и поставила на стол передо мной боль-шую суповую миску и стакан, которые предварительно протерла полотенцем.

- Ты из тайги вернулся. Голодный, стало быть, а потому и злой. Сейчас я налью тебе щей, а стакан материнского самогона приведет тебя в чувства. Мать очень хорошо делает само-гон, да вот зря первач туда же выливает, из жадности, наверно. Первач - это яд первей-ший, скажу я тебе.

Воркуя таким образом, Аглая незаметно наполнила стол незамысловатой деревенской снедью и вытащила откуда-то большую бутыль с мутной белесой жидкостью, от одного вида которой меня затошнило. Заметив, как я поморщился, она засмеялась и наполнила стакан, продолжая убеждать меня в отменном качестве пойла, несмотря на наличие в нем первача и сивушных масел. Чтобы не казаться капризным салагой, я несколькими боль-шими глотками влил содержимое стакана себе в глотку и, когда вновь смог дышать, заел его жирными щами. Удивительно, откуда у людей мясо в разгар коллективизации? Не иначе, городской зятек пособляет...

- Послушайте, а где же все?- спохватился я, перепугавшись, не будет ли моя одинокая трапеза расценена как невежливость.

- Отец уже поел - по делам торопился, а мы с матерью успеем, не волнуйся. Да, и говори мне "ты", будь любезен!

- Да как могу я, товарка Алеянц? С такой персоной как Вы, и вдруг фамильярничать! Не-гоже.

- Ну-ну, не будь колючим. Или мы теперь не одна семья?

Она захохотала и выскочила в клеть вслед за так и не вернувшейся матерью.


Позже, ближе к вечеру, я снова увидел Аглаю, хотя совсем не стремился к этому. Эта женщина вызывала у меня противоречивые чувства, и я ругал себя за мягкотелость, про-являющуюся во внезапном ослаблении моей антипатии к ней. Но, как бы там ни было, любезничать и, тем более, панибратствовать с ней я вовсе не собирался.

Желая как-то отметить приезд дочери, Кира Прокловна собрала нечто наподобие празд-ничного ужина, который, однако, постаралась обставить как можно проще: она призна-лась мне как-то, что муж ее не выносит торжеств и их проявлений, вроде тостов, речей и затяжных посиделок. Поэтому, как ни хотелось ей сегодня выплеснуть толику радости на праздничный стол, она была вынуждена обуздать свою широкую душу.

Тем не менее, даже простецкий пирог с повидлом из сибирских яблок да чуть больше, чем обычно, разносолов на свежевыскобленном столе вызвали, похоже, неудовольствие Яко-ва, и он, наскоро выхлебав миску супа и отказавшись от выпивки, ушел спать, велев всем "быть потише".

- Ну как, поладили?- спросила негромко Кира Прокловна, чуть испуганно поглядывая то на меня, то на дочь, словно наши с той взаимоотношения были для нее непомерно важны.

- А чего нам ладить?- удивилась товарка Алеянц, сидевшая по правую руку от меня и в течение всего ужина подчеркивающая свое ко мне безразличие. - Не свататься, чай, пожа-ловал к нам молодец! Кстати,- повернулась она вдруг ко мне, - ты на отца батрачить соби-раешься, или как? Если батрачить, то тебе, пожалуй, в бане спать положено, а харчеваться - на скотном дворе!

- Аглайка!- вскричала перепуганная Кира Прокловна и тут же прикрыла рот рукой, огля-дываясь на ширму, за которой давеча скрылся грозный хозяин дома. - Чего болтаешь-то, неразумная? Ты уж, Галактион, не серчай на нее, она это не со зла, а от нрава буйного... Даже за мужиком не угомонилась!

Я выпрямил спину и ободряюще улыбнулся старухе - чего уж там, дескать, я все пони-маю, - но чувство неловкости уже сковало мои плечи, а соленая струйка из прокушенной губы испортила вкус только что разжеванной перловки. Нет, как же я, все же, ненавижу эту подлую тварь! Она прекрасно знает, что виновата предо мной, но продолжает изво-дить меня всеми доступными способами. Если бы я только знал, как ответить!

- Ах, наш гость оскорбился? Ну, перестаньте же, Вам, право, не к лицу! Давайте-ка, вы-плюньте уксус, что так скривил Ваше одухотворенное лицо, и улыбнитесь нам, ну же!

Говоря это, товарка Алеянц повернулась ко мне вполкорпуса и подперла щеку холеной рукою, с которой успела посдергивать все кольца. Ее массивные груди легли при этом на стол, сверкая ухоженной белизной в лифе простого серого платья, и мне невольно вспом-нилась пара отвратительных сцен из пошлых фильмов моего времени. Я тут же проклял свой неподвластный контролю взгляд, потому что Аглая, перехватив его, вновь засмея-лась, на сей раз с ноткой торжества.

- Ой, мамка, да ваш гость опасен!

Кира Прокловна осторожно хлопнула ладонью по столу и зашипела:

- Прекрати уже, черти бы тебя побрали, Аглайка! Не знай я тебя, то, честное слово, поду-мала бы, что ты - уличная девка!

Но это замечание лишь еще больше развеселило жену партийного работника.

- Много ли ты видывала уличных девок, мама, что так в них разбираешься?

Терпение хозяйки, наконец, лопнуло и она завершила ужин, приказав дочери помочь ей убрать со стола, а мне не болтаться при этом под ногами, что я тут же и исполнил, демон-стративно уйдя спать в баню.

Уже через пару часов я пожалел о своем поспешном решении. Первый морозец, заску-чавший за лето по своим проделкам, набросился на выстывшую баню и, с легкостью про-никнув сквозь преграду в виде обитой войлоком двери, принялся за меня. Несмотря на большой овчинный тулуп, который я обнаружил в предбаннике и набросил на себя, куса-чий холод заставил меня соскочить с полка и, постучав еще пару минут зубами, искать спасения в доме. Демонстрируя обиду и уходя спать в баню, я, признаться, рассчитывал на то, что сердобольная Кира Прокловна бросится отговаривать меня от этой затеи, а заодно и покарает злоязычную свою дочь, записавшую меня в батраки и вынудившую совершать глупости. Я мечтал, что Аглая начнет подступать ко мне с извинениями, и я, покочевря-жившись некоторое время, приму их и вернусь героем в теплую избу. Но то ли мои пред-ставления о тактике психологического давления были в корне своем неверны, то ли здесь у них люди были гораздо черствее, чем в моем времени, но расчеты мои не оправдались и мне, словно побитой собаке, пришлось самому проявить инициативу и приползти к хозяй-ским сапогам. Я надеялся, что все, по крайней мере, уже уснули, и мой позор не бросится в глаза, но и этой моей надежде не суждено было сбыться. Едва примостившись на лавке в жарко натопленной кухне, я услышал шелест занавески и издевательский смешок отвра-тительной девицы, давшей мне тем самым понять, что мое унижение не осталось незаме-ченным. Я тихо ругнулся и уснул в прескверном расположении духа.


## Глава 20


Аглая


В это время года, когда осень уже перевалила за свой экватор и первые, еще робкие замо-розки тронули почву и дикие яблочки в палисадниках, в таежной деревне наступает зати-шье. Все полевые и огородные работы давно завершены, подполья наполнены свежезакрытыми соленьями да вареньями, а хозяйственные да колхозные хлопоты сводят-ся к кормежке животины да чистке хлева и стаек. Снег, в лучшем случае, лишь пробрасы-вает, сразу тая и не образуя стабильного покрова, на котором видны следы промыслового зверя, и сельчанам не остается другого заделья, кроме мелких домашних работ по починке мебели и одежды да плетения новых бредней, предназначенных для вылавливания кара-сей да сорожняка в мутных заводях Урицы. Другой рыбы тут, можно сказать, и не водит-ся, хотя Пашка с Колькой Суконниковы в прошлом году удивили всю деревню, выловив бреднем тайменя килограммов на шесть, то-то было разговоров! Откуда, спрашивается, в хлипкой Урице, почти пересыхающей в разгар летнего зноя, таймени? Чудеса, да и толь-ко.

Раньше, в прошлом веке, мучимые начавшимся зимним бездельем мужики вырезали в это время ложки из мягких сосновых баклуш да гнули санные полозья и охотничьи лыжи. Ныне же, в тридцатых годах двадцатого столетья, эти занятия были заменены столь же регулярными, сколь и бессмысленными лекциями в абы как сооруженном бараке, приспо-собленном под клуб. Все это я видел когда-то в старых советских фильмах, но не пред-ставлял, что когда-нибудь увижу воочию.

В последующие дни товарка Алеянц вела себя на удивление скромно, не лезла ни в глаза, ни в уши и о неприятном для меня происшествии в день ее приезда не напоминала. Много времени она проводила с матерью, развлекая ее рассказами о своей городской жизни, а несколько раз, одевшись, уходила куда-то. Я подумал, что она навещает старых подруг, которых у нее не могло не остаться, но как-то увидел ее возвращающейся со стороны горы Киржатки, западный склон которой был утыкан небольшими зубастыми скалами, а вос-точный покрыт лесом, через который когда-то проходила заросшая ныне дорога, ведущая в Улюк.

В том, что женщина совершает прогулки и дышит свежим лесным воздухом, ничего не-обычного не было, я и сам любитель побродить в одиночестве, любуясь природой и разго-варивая сам с собой на злободневные или же философские темы, однако маршрут, выбранный Аглаей Яковлевной, был более чем странным. Во-первых, упомянутая дорога давным-давно заросла, а шастанье по бурелому, кустарнику да мшистым, осклизлым кам-ням трудно было назвать приятной прогулкой, а во-вторых, мертвый Улюк - не самое по-пулярное здесь место для экскурсий, и товарка Алеянц, выросшая в Николопетровке и с самого детства предостерегаемая людской молвой от визитов в несуществующую больше деревню, не могла не знать об этом. И сейчас еще, как и двадцать лет назад, сельчане ста-рались избегать появляться в окрестностях Улюка, один лишь Яков Угрюмов, пожалуй, не испытывал уж больше суеверного страха перед этой местностью, никогда не ища обход-ных путей и не осеняя себя крестом, если приходилось находиться неподалеку оттуда.

Однако, несмотря на столь нехорошую репутацию этого места, факт оставался фактом - жена номенклатурщика находила некую прелесть в этих прогулках, которые ей, разумеет-ся, никто запретить не мог. Я как-то столкнулся с ней у ворот во время ее возвращения и даже, как человек вежливый, пробурчал какое-то приветствие, но она, казалось, не заме-тила меня и молча скрылась в доме. Меня удивило выражение ее лица в этот момент - от-решенное, безучастное ко всему окружающему и словно покрытое эмалью глубочайшей тоски, читающейся в застывшем взгляде и опущенных уголках побледневших губ. Такую маску одухотворенности можно увидеть на лицах людей, стоящих у гроба с молодым по-койником, а иногда и у самого покойника.

Внутри меня шевельнулось беспокойство, которое я тут же нещадно прогнал. С какой ста-ти мне переживать о человеке, поступившем со мною так гнусно? Мало ли что могло най-ти на смешливую, взбалмошную девку? Быть может, вспомнилась ей старая деревенская любовь, не нашедшая логического продолжения, а может и просто ностальгия по безвоз-вратно ушедшей юности нахлынула и терзает ее неугомонное естество. В любом случае это не мое дело. Не случись этой проклятой дамочки тогда в квартире и я, скорее всего, не испытал бы столько лишений и невзгод!

Когда через пару дней я вновь увидел Аглаю выходящей из дома, я вдруг решил, поддав-шись сиюминутному порыву, последовать за ней и подсмотреть, куда именно она ходит и что же, собственно, является причиной происходящих в ней перемен. Мой замысел не ка-зался мне недостойным, как не могла быть недостойной, скажем, установка капкана на промышляющую в амбаре крысу. Думая так, я еще не осознавал, что внешне непостоян-ная, язвительная товарка Алеянц уже прогрызла огромную дыру в амбаре моего сердца и, с комфортом разместившись внутри, вовсю ворошила отборное зерно моих чувств.

Запахнувшись поплотнее в фуфайку, с которой в последнее время почти сросся, я отпра-вился вслед за удаляющейся в направлении горы Киржатки женщиной, стараясь не от-стать, но и, вместе с тем, не быть замеченным ею. Если бы это случилось, ко всем моим проблемам добавилось бы еще подозрение в шпионаже или, чего доброго, в склонности к извращениям.

Товарка Алеянц шла не торопясь, время от времени останавливаясь и оглядываясь по сто-ронам, но не как человек, опасающийся преследования, а словно старожил, хозяйским глазом окидывающий родные места. Ее высокая, стройная фигура куталась в драповое по-лупальто, по здешним меркам могущее считаться роскошным, и выглядела сейчас в выс-шей степени незащищенной. Мне почему-то захотелось обнять ее сзади за талию и даже, может быть, накинуть мою видавшую виды фуфайку на ее озябшие плечи. Я устыдился этих мыслей.

Свернув с разбитой деревенской дороги в сторону горы-Киржатки, Аглая еще убавила шаг, виной чему было рыхлое, богатое кочками и невидимыми впадинами бездорожье. Осторожно ступая, чтобы не споткнуться и, чего доброго, не повредить себе ногу, женщи-на вошла в густой ельник и стала огибать гору с восточной стороны, временами прикаса-ясь к рельефной, смолистой коре деревьев или наклоняясь, чтобы сорвать сухую травинку. Было видно, что она знает и любит этот лес, в котором чувствует себя привольно и уве-ренно. Этой дорогой она, несомненно, хаживала еще в детстве, и теперь наслаждается ка-ждой секундой, проведенной в сказочной ловушке детских воспоминаний.

Наверное, у каждого из нас есть такие места, где остался кусочек мечты, юной и ничем не омраченной, где мы бываем с грустной радостью, и где особенно остро чувствуются крив-ляющиеся за спиной годы. В моих воспоминаниях это, без сомнения - чердак альбертова дома, где мы с моим другом провели столько интересных, полных приключений и жутких открытий часов, давших заряд любознательности всей моей последующей жизни. Быть может именно она, эта чрезмерная любознательность, и погнала меня навстречу испыта-ниям, конца которым не видно.

Я продвигался вперед короткими перебежками, как разведчик из дешевых фильмов про войну, которой здесь еще не было. Несколько раз под моими ногами хрустели сухие су-чья, а однажды я даже поскользнулся и завалился в куст дикой малины, ободравший мне левую щеку и часть шеи. Шум при этом возник неимоверный, и я был искренне удивлен, что Аглая не обернулась и не высмеяла меня за неуклюжесть. Видимо, она была занята своими мыслями и не очень-то интересовалась происходящим вокруг, что было мне на руку.

Вот, наконец, показались мрачные останки Улюка. Было еще светло, и, если верить пре-даниям, нам с Аглаей не угрожало стать свидетелями огненных плясок мертвых самосо-жженцев, которыми они некогда развлекались. В деревне, правда, говорили, что после исчезновения Гудика оргии прекратились, но кто их знает, этих мертвецов? Каждому ре-бенку известно, что злое, нечистое место навсегда таковым остается, хоть даже уставь его горшками с геранью.

Куски обугленных стен еще виднелись из земли, являясь последними свидетелями про-изошедшей здесь трагедии. На месте же некоторых дворов и вовсе ничего не осталось, лишь неясные, заросшие землей очертания бывших фундаментов. Я представил, как ко-гда-то здесь, меж избами и заплотами, бегали голопузые ребятишки, смеясь и бросая друг в друга колючками репейника, а на завалинках, переговариваясь да поплевывая шелухой от семечек, отдыхали после привычной работы их дородные мамаши, большей частью снова беременные. До их слуха доносился стук мужичьих топоров, рубящих новую избу, и на все это со своего небесного трона поглядывал Господь, радуясь своим творениям. Но деревенской идиллии пришел конец, когда жадный трусоватый Гудик, заманив этих лю-дей с помощью своей ложной учености и - в чем я не сомневался - какого-то наркотиче-ского снадобья в липкие паучьи сети дикого обмана, повелел им сжечь себя в избах, якобы во славу Божью, а на самом деле - с целью разжиться тем скудным добром, которое они сдали ему на сохранение после проведенной здесь им же церемонии пожертвования во имя "истинной веры". Одна лишь Дарья Ракшина, норовистая крестьянка со светлой го-ловой, в коей не было места елейным россказням лже-проповедника, попыталась было воспротивиться воле священника-самозванца, да родной муж опоил ее проклятым зельем, подсунутым ему Гудиком, и бесчувственную предал пламени. Слишком поздно пришла в себя Дарья, чтобы спастись самой и вырвать детей своих из лап смерти, и могла лишь во-плями своими да проклятиями выразить подлецу-Гудику свой последний протест. Огонь сожрал ее, как и всех ее односельчан.

Напрасно я ликовал, полагая, что объект моей слежки не заметил меня. Лишь только я ук-рылся за пригорком, ближайшим к пожарищу, и вознамерился оттуда наблюдать за даль-нейшими действиями товарки Алеянц, как она, не оборачиваясь, изрекла:

- Если хочешь, то можешь, конечно, продолжать падать, царапаться, рвать о сучья одежду и кожу и ползать в грязи, мне все равно. Но почему бы тебе просто не встать с земли и не быть, наконец, мужчиной? Я от самого дома слежу за твоими ухищрениями, и мне ис-кренне жаль тебя, если ты думаешь, что в них есть хоть сколько-нибудь смысла. Ну, так что?

Голос ее прозвенел в прозрачном осеннем воздухе и запутался в соснах у подножия Кир-жатки. Мне же ничего другого не оставалась, как выйти из-за холма и "быть мужчиной", чувствуя себя сопливым юнцом. Разоблачение моей слежки было позорным, и нужно бы-ло хотя бы постараться сделать хорошую мину при плохой игре. К тому же, разоблачения, как такового, и не было - слежка провалилась в самом начале.

Я, сконфуженно, вобрав голову в плечи, подошел и стал рядом с Аглаей, замершей у са-мого входа в покрытый сажей "крематорий", некогда бывший Улюком. Я ожидал упреков или, что еще хуже - насмешек, но Аглая, лицо которой приобрело уже виденное мною ко-гда-то у ворот дома выражение, неожиданно повела разговор совсем иначе:

- Там, в городе... Я ведь и вправду не знала, кто ты, а уж тем более представить себе не могла, что у тебя есть что-то общее с отцом. Я думала, ты - один из тех, что преследуют моего мужа, и испугалась. Ты ведь видел мой испуг?

- Да уж трудно было не заметить,- ответил я и тут же укорил себя за мелькнувшую в моем тоне нотку сарказма. - Но ты, насколько я помню, сориентировалась довольно быстро!

- Алеянц учил меня. Он... постоянно чего-то боится. Вечно настороже и как будто в ожи-дании нападения. Вот и мне... Стреляй да стреляй, говорит, по мишеням, чтобы, если придется, в лоб человеческий не промахнуться. Но я очень рада, что ты оказался поклади-стым и стрелять не пришлось.

- А что, смогла бы?- заинтересовался я судьбой, которой избежал.

- Почему нет? Ты ведь грабитель, а я - жена высокого партийца. Представь только, как забавно смотрелась бы маленькая круглая дырка у тебя меж бровей!

- Да уж, куда забавней...

Произнося все эти глупости, женщина сохраняла убийственно серьезное выражение лица, так что начало даже казаться, что она не шутит.

- Отец рассказал мне, в чем дело, хотя и не должен был. Так что я знаю эту часть твоей истории и не удивляюсь больше тем странным штукам, что нашла в твоей смешной сумке.

Я вздрогнул. Что значит - рассказал? Зачем?

- Так значит, фотоаппарат у тебя?- спросил я напряженно, хотя художественная съемка, признаться, интересовала меня теперь менее всего.

Аглая кивнула.

- Отец, думаю, поможет тебе, хотя...

- Что?

- Он должен убедиться, что ты тот, за кого себя выдаешь, а не из тех...

- Каких - тех?

- У него тоже есть враги, Галактион, и гораздо более могущественные, чем ты можешь се-бе представить. Если, конечно, ты не один из них.

- Я не один из них,- заверил я женщину, к которой по непонятным причинам вдруг пере-стал чувствовать ненависть.

- Посмотрим.

Мы помолчали, глядя поверх черных останков деревни на колышущиеся вдалеке верхуш-ки сосен.

- Ты сказала, что кто-то преследует твоего мужа. Это правда?

- Не знаю. Он так говорит. Якобы кто-то принуждает его делать то, чего он не хочет. Но, думаю, это может быть и психическим заболеванием, что и немудрено в их змеином клуб-ке, который они называют номенклатурой. Им на каждом шагу мерещатся враги.

Я огляделся по сторонам и, тронув Аглаю за плечо, указал на полусгнивший ствол упав-шего дерева.

- Может, присядем?

- Не могу. Мое пальто слишком тонкое, а бревно холодное. Когда-нибудь мне, наверное, придется рожать детей, так что не стоит.

Я согласился. Не стоит.

- Зачем ты ходишь сюда, милая барышня?

"Милая барышня" не улыбнулась, словно не поняла призыва.

- Здесь моя вторая родина.

- Где - здесь?- не понял я. - В Улюке?!

- Нет, не в Улюке. В этих вот сожженных развалинах.

В воздухе повис немой вопрос. Аглая вздохнула.

- Тебе ведь известно, что Яков с Кирой мне не родители. То есть они, конечно, воспитали меня, помогли встать на ноги и все такое, но не их стараниями я появилась на свет... Отец мой был не то купцом, не то каким-то финансовым мошенником и жили мы в уездном го-роде, где у нас был дом со множеством комнат, лошади и прочее добро, без которого, по-жалуй, жизнь превращается в каторгу во благо неизвестно кого. Была у меня, само собой, и мать, но ее я помню не очень хорошо - худая, неласковая и молчаливая с нами, детьми. Как ни мала я была в то время, а заметила, что у матери с отцом не все ладится: какое-то напряжение всегда висело в воздухе, отчего и мне, помню, редко бывало радостно. Тебе интересно?

Я заверил Аглаю, что очень, и она продолжила все так же монотонно:

- Потому, надо думать, и Соня - моя старшая сестрица - выросла такой злой и неуживчи-вой. Может быть, конечно, мне это только казалось в том возрасте, но я старалась по воз-можности избегать ее, а обиды сносить терпеливо.

Но однажды дела отца вдруг резко пошли под гору, да так, что он решился на переезд, то есть, скорее, на побег, иначе зачем же срываться так внезапно с насиженного места? Пом-ню, как нас подняли среди ночи и приказали полезать в сани - дело было поздней осенью и уже лежал снег, после чего мы помчались в неизвестном направлении. Матери с близне-цами на руках пришлось, пожалуй, труднее всего: младенцы беспрерывно уросили, ныли и требовали грудь, но она терпела и молчала.

Ехали долго. Так долго, что у меня начала болеть и кружиться голова, ломило кости, по-сле чего меня вырвало. Где-то ночевали, и я помню восхитительную горячую похлебку из гороха с гусятиной, которой меня накормили те люди. Ни до, ни после мне не доводилось есть ничего подобного! К сожалению, это не помогло. Болезнь моя не отступала и я стала бредить: мне мерещились безобразные цветастые узоры, со всех сторон наступающие на меня, отчего я закричала и забилась в конвульсиях. Я не отличала дня от ночи, а голоса родных - от хриплого воя тварей из моих кошмаров. Краешком сознания я уловила слова "больна... лихорадка...", произнесенные неизвестно кем, да еще визгливые нотки голоса Сони, накричавшей на меня за что-то. Потом я вновь очутилась в санях - должно быть, батюшка мой не возжелал терять драгоценное время из-за такой мелочи, как здоровье дочки, - и помню немного. Духота, пекло, сменяющееся ознобом и черная пропасть, в ко-торую я проваливалась все глубже и глубже. Полагаю, что была тогда на шаг от смерти.

Головокружение и неясные видения продолжались, и я вдруг увидела себя на руках у женщины, прижимающей меня к своей груди и медленно, тяжело бредущей через засне-женный лес. Ее голова и лицо были укутаны в платок так плотно, что я совсем не могла рассмотреть ее черты и чувствовала скорее инстинктивно, что это - женщина. Что-то странное было в ее походке, неестественное, словно она была не человеком, а старинными часами, стонущими при каждом покачивании маятника, но ни разу не сбившимися со сво-его размеренного ритма.

Что произошло потом - до сих пор для меня загадка. Я словно жила в каком-то неведомом мире, наполненном красками и диковинными узорами, подобными тем, что являет глазу детский калейдоскоп или дикая, разнузданная народная пляска. Причиной тому, несо-мненно, была моя разгулявшаяся хворь, но боли я не помню - сплошное лишь удивление. В те короткие мгновения, когда я приходила в себя, окружающее представлялось мне еще более странным, чем мои видения: свинцовое, чаще ночное небо с редкими блестящими глазками звезд или громадами туч, и неясные, расплывчатые силуэты, вращающиеся во-круг меня на фоне черных, обугленных останков каких-то строений. Тех самых, что ты видишь сейчас перед собой, Галактион. То были погибшие избы мертвой деревни Улюк. Тогда я еще не знала этого и воспринимала сию мрачную картину как еще одно "чудо" лихорадочного бреда, не желающего оставить меня в покое, но после, когда суть произо-шедшего стала мне более или менее понятна, я начала называть это место моей второй ро-диной. Я и сейчас не знаю точно, что это было, но одно мне ясно - не будь той женщины и этой деревни, не было бы уже на свете и меня. Я исчезла бы, испарилась так же, как про-пали мои мать и отец, моя зловредная сестра Соня и те двое глупых малышей, что дрались и воевали друг с другом за право первому ухватить материнскую грудь.

Ну и, наконец, однажды ночью я вдруг осознала, что иду по лесу, а за руку меня держит та самая женщина, что когда-то несла меня, умирающую, через тайгу. Но теперь все было иначе: она больше не была мне чужой, я хорошо-хорошо знала ее, хоть и не смогла бы объяснить, откуда. Едва слышный звук ее мерных, похожих, как я уже говорила, на стук часов, шагов действовал на меня благотворно, а ее рука, жесткую силу которой я чувство-вала через ткань моих рукавиц, вселяла в меня уверенность. Я отчего-то боялась поднять глаза и посмотреть на нее, словно кто-то невидимый, но очень влиятельный и могучий на-ложил табу на это, но мне было хорошо и так.

Мы вышли на дорогу и женщина, легонько подтолкнув меня в спину, шепнула: "Иди пря-мо. Не бойся. Как-то будет...". А через какое-то время я обнаружила себя стоящей на де-ревенской улице, где меня и увидел Яков Угрюмов, а затем привел в свой дом. Он ничего не спрашивал и не пытался разыскать моих родителей, не уговаривал домочадцев "быть со мной помягче" и не искал мне пристанища по соседям, - он просто взял меня к себе жить. Вот и все. Я ответила на твой вопрос?

- Более чем,- откликнулся я, хотя, вроде бы, ничего конкретного и не спрашивал. Ну, что ж... Иногда человеку просто хочется выговориться, и такой вот, как я - малознакомый и неинтересный персонаж, подходит для этой цели как нельзя лучше.

Внезапно что-то насторожило меня. Нет-нет, с товаркой Алеянц все было в порядке, - она стояла, кутаясь в свое не по сезону тонкое драповое полупальто, рядом и, кажется, думала о чем-то. А вот между улюкских развалин определенно что-то мелькнуло. Что-то быстрое, похожее на тень, выскользнуло из-за одной из обгорелых бревенчатых стен и тут же скрылось за бесформенной грудой полусгнивших досок забора, на мгновение заслонив собой блестевший меж руин скупой луч заходящего солнца. Что это могло быть? Живот-ное? Человек? Галлюцинация?

Раздумывал я недолго. Сорвавшись с места, чем перепугал тихо вскрикнувшую Аглаю, я совершил огромный прыжок в том направлении, где мне почудилось присутствие неведо-мого шпиона. Я намеревался в несколько секунд достичь этого места и разоблачить мер-завца, но обидно просчитался: моя нога, не привыкшая к прыжкам по осклизлым, покрытым мхом таежным кочкам, предательски заскользила, и я, долю секунды безус-пешно побалансировав на ней, рухнул на сырую землю, ударившись коленом о какой-то чертов выступ и мгновенно промочив насквозь брюки.

Когда смех Аглаи смолк, она весело поинтересовалась, что случилось. Подойти и забот-ливо помочь мне подняться она даже и не подумала, чем нанесла мне очередную смер-тельную обиду. Я что-то невнятно пробурчал, поднимаясь с земли - колено мое болело, и я не был расположен подыгрывать противной девке в насмешке надо мною. Хватит с нее и того, что я терплю ее издевательства и не пытаюсь мстить за выходку в городе.

Пошевелив руками и ногами и удостоверившись, что ничего не сломано, я заковылял прочь, чертыхаясь про себя и понимая, что выгляжу по-детски глупо. Разве обиделся бы на такую мелочь, скажем, Яков Угрюмов или профессор Райхель? Хотя этот бы, возмож-но, и обиделся... Как бы там ни было, я не желал сегодня более разговаривать с товаркой Алеянц, и мечтал об одном - поскорее добраться до дома и приложить что-нибудь холод-ное к начавшему опухать колену. К счастью, во дворе Якова имелся ледник, и кусок льда оттуда очень помог бы мне.

Я шел медленно, превозмогая боль, однако Аглая не обогнала меня, бесшумно двигаясь шагах в двадцати позади и наблюдая за моими мучениями. Наверное, она хотела проде-монстрировать озабоченность моим состоянием и готовность прийти мне на помощь, но я в этом не нуждался. Она не пыталась со мной заговорить, и меня это вполне устраивало. Гораздо больше меня занимало другое: на самом ли деле я кого-то видел на развалинах Улюка или мне это лишь привиделось? Ни слух, ни зрение никогда еще не подводили ме-ня, так с чего бы это мне начать видеть несуществующую чушь? Разве ж привиделся мне мой преследователь тогда, после побега из психбольницы? А может, вся та история в аль-бертовой квартире, пережитая мною в детстве, мне померещилась? Тогда уж и вся моя жизнь - мираж! С другой стороны, судя по снисходительному смеху Аглаи, она ничего не видела, хотя и смотрела в ту же сторону, что и я, и ничто не насторожило ее и не привлек-ло ее внимания.


## Глава 21


Сосед и Карты


К сожалению, льда в леднике не оказалось, и проснувшись на следующее утро, я обнару-жил, что почти не могу ходить: колено мое распухло настолько, что просто не проходило в штанину, и я был обречен провести весь день в подштанниках. Поход в туалет, находя-щийся как назло в дальнем конце огорода, отнял у меня целую вечность, так как после каждого шага я вынужден был подолгу отдыхать, морщась от боли и с шипением гоняя воздух между стиснутых зубов.

Яков, заметив мое состояние, молча взял вилы и отправился в стайки, освободив меня на сегодня от этой обязанности. Кира Прокловна наколдовала на печи какое-то народное средство, показавшееся мне просто вонючей жижей, и велела приложить смоченную этим зельем тряпку к больному месту, что я покорно и исполнил. Но, ожидая постоянного вни-мания хозяйки к моей беде, я ошибся - уже через минуту она, казалось, начисто забыла о моем существовании и занявшись починкой одежды, предоставив мне валяться на лавке сколько угодно и чувствовать себя отщепенцем и дармоедом в одном лице. Приемная же ее дочь, из-за которой - я свято верил - со мною и случилось несчастье, всю первую поло-вину дня провела за чтением, сидя в каких-то двух метрах от меня и упорно делая вид, что находится на необитаемом острове. Перекладывая книгу из одной руки в другую, она де-монстрировала мне поочередно свои белые, с просвечивающими сквозь кожу голубыми венками запястья, и я не сводил с нее глаз, потому что она была единственным заслужи-вающим внимания "событием" в крестьянской избе. Не имея ни чтива, ни другого какого занятия, я до той поры заскучал, что несколько раз был почти готов заговорить с ней, но мое упрямство, которое я именовал гордостью, не позволило мне это сделать.

За обедом Яков смотрел на меня как-то странно, и мне показалось даже, что у него есть ко мне дело, но потом, видимо, передумал и, не сказав мне ни слова, снова ушел по хозяйст-ву. После того, как и Кира Прокловна отлучилась со двора, я вновь остался вдвоем с Аг-лаей. Она словно издевалась надо мной, с невозмутимым видом сидя у окна и поплевывая на стол скорлупу кедровых орехов. Перед нею лежала все та же книга, и вторая половина дня обещала стать столь же невыносимо скучной, как и первая. Если бы я был точно уве-рен, что дамочка затеяла со мною игру, то с удовольствием подыграл бы ей и молчание могло бы длиться вечно. Но что, если она и в самом деле увлечена этой своей - наверняка коммунистической! - книжонкой и просто не замечает меня? Что, если, дочитав ее, она заскучает и попросту уйдет из кухни, а потом уедет? Я вдруг почувствовал, что мир, как это ни банально звучит, опустеет без товарки Алеянц, съежится до маленького грязного комочка и станет черно-белым. Если эта женщина исчезнет, то и дом, и тайга, и даже ле-генда о страшном Улюке потеряют смысл, обезвкусятся, станут дистиллированной водой, и мне не останется ничего другого, как перебраться жить в будку Дыма - волчьего сына, где я буду вместе с ним выть морозными ночами, проклиная свою злую судьбу.

Но что же это со мной? Как мог я позволить этим странным, недостойным меня мыслям возникнуть в моей, всегда такой светлой и рациональной, голове? Неужто это болезнь, те-лесная немощь измывается надо мной, размягчая волю и превращая меня в достойного жалости слюнтяя? Куда делись мой бодрый дух и мои принципы? Или амнезия поразила меня и я запамятовал, что есть для меня Аглая и какую роль она сыграла в моей судьбе?!

Я собрал в кучку все свои негативные мысли и взглянул на нее, нахмурив брови. Она си-дела, подложив под себя ногу, и читала, наматывая при этом на палец выбившийся из прически локон столь трогательно, что вся моя напускная сердитость сразу улетучилась, а сердце начало выстукивать какие-то странные восточные ритмы. Я вздохнул и отвернулся к стене.

Незаметно для себя я заснул, а когда проснулся, вокруг меня была темнота. Должно быть, я проспал несколько часов и не слышал, как вернулись хозяева и отправилась спать Аглая. Должно быть, и ужин прошел без меня, если вообще состоялся... Мне стало обидно, слов-но я, сваленный водкой, отключился в разгар веселой попойки, а очнулся один в пустой комнате, с отвратительным привкусом во рту и горечью оттого, что пропустил все самое интересное. Спать мне больше не хотелось, а секунды, отбиваемые ходиками на стене, текли так медленно, что я вконец приуныл: ночь обещала быть нескончаемой. Припод-нявшись на лавке, я дотянулся до часов и чуть приподнял сделанную в форме еловой шишки гирю - ходики замолкли. Отпустил - снова пошли. Приподнял...

Прекратив баловство, я решил последовать тянущему зову природы и выйти на двор. Уже перед обедом начинало снежить, и Яков даже предсказывал вьюгу. Пророчество его, судя по всему, сбылось - крыши, двор и даже приткнутую к стене сарая будку Дыма покрывал толстый, в две ладони, слой снега. Остановившись на крыльце, я с детской радостью на-брал полные легкие колючего морозного воздуха, смахнул рукой снег с перил и осторож-но, боясь поскользнуться, стал спускаться. Лишь взрыхлив носками наспех напяленных галош нетронутое снежное одеяло, я заметил, что почти не чувствую боли в ушибленном давеча колене. Я помахал ногой в воздухе, согнул-разогнул колено и даже попробовал присесть, держась рукой за стену дома - болезнь уступила терапевтическому натиску Ки-ры Прокловны и - мне почему-то очень хотелось в это верить! - молитвам товарки Але-янц. Порадовавшись исцелению и тому, что моя роль трутня в доме Угрюмовых сыграна, я резво сделал первый шаг по чуть схватившейся морозцем земле и тут же, поскользнув-шись, сел на снег. Посмеявшись над собой, я решил быть осторожнее.

Справив нужду в пригоне и вдоволь насмотревшись на усеянное мерцающими звездами безоблачное небо, я собрался вернуться в избу, так как в подштанниках и накинутой на плечи фуфайке Киры Прокловны уже порядком озяб. Дым, как ни странно, не вылез из своей будки, чтобы вместе со мной полюбоваться красотами зимней ночи. Как я его ни звал, он предпочел негу чуткого волчьего сна сомнительным человеческим удовольстви-ям. Ну и пусть себе дрыхнет!

Уже занеся ногу над первой ступенькой крыльца, я услышал какой-то шорох. Не шорох даже, а тонкий скрип со стороны надворных построек, будто кто-то отворяет дверь бани или ходит там по полу в скрипучих сапогах. Я насторожился и прислушался.

Звук повторился, но теперь я был уверен, что это снег скрипит под копытами какого-то животного, бродящего за стайками. Но какого? А может, это и не животное вовсе, а чело-век - притаился в ночной тиши двора и ждет, пока я уйду, чтобы продолжить начатое? Однако что же он мог замыслить такого преступного во дворе тихой таежной деревни, что вынужден был прятаться? Не иначе, мне все это померещилось! Нервы ни к черту с этим "средневековьем" да некстати проснувшейся чувственностью, чтоб ее!

"Есть здесь кто?" - крикнул я не очень уверенно, боясь разбудить спящих в доме людей. Никто мне не ответил, что, впрочем, было неудивительно. Ну, и черт с ними!

Обивая снег с галош о ступени, я поднялся на крыльцо и дернул дверь в избу, решив одеться потеплее, потом выйти еще раз и убедиться, что все в порядке и это мое вообра-жение шутит со мною глупые шутки.

Никуда я, естественно, не вышел. Оказавшись в теплой избе, я не смог противостоять со-блазну залезть под дожидающееся меня одеяло и, как ни странно, сразу же снова уснул, хотя и думал, что выдрыхся до этого. Обольстительница-Аглая поманила меня своим длинным ухоженным пальцем и, постоянно показывая мне почему-то запястья, увлекла меня с собою в сновидение, где шел снег, топилась печка и весело прыгал огромный непо-слушный Дым, заставляя меня хохотать и размахивать над головой старенькой фуфайкой Киры Прокловны.

Едва начало светать, меня тронул за плечо Яков.

- Ты, парень, это... Когда ночью во двор выходил, никого там не видел?

Я протер глаза и сел на лавке, не сразу сообразив, чего от меня хочет хозяин дома.

- Да нет... Никого. Хотя...

И я рассказал ему о звуках, слышанных мною и о том, что подумал, будто мне это поме-рещилось.

- Выходит, не померещилось,- сокрушенно покачал головой Угрюмов. - Весь снег за стайками истоптан - кто-то там наверняка ошивался. И вот что странно - чуткий Дым да-же не отреагировал, хотя ночной гость находился в каких-нибудь пяти-шести метрах от него! В другое время наслушались бы мы его рыка, а тут...


- Не хочешь проводить меня в Улюк?- неожиданно спросила Аглая сразу после обеда.

- Разве это входит в обязанности батрака?- схамил я и тут же раскаялся в этом. Если она сейчас пожмет плечами и уйдет, я никогда не прощу себе этой оплошности!

- Мне просто показалось, что мы оба не так уж равнодушны друг к другу, как хотим ка-заться. Но если ты не хочешь...

Вот те раз! И это говорит мне мужняя жена, отпущенная благоверным погостить к маме на месячишку! А я-то думал, что это только у нас, на рубеже тысячелетий, бабы краев не видят! Хотя, может быть, я льщу себе и она имела в виду нечто совсем иное?

Но я прекрасно знал, что ничего "иного" женщинам в голову прийти не может, а потому расцвел, как гладиолус, хоть и старался изо всех сил не показать виду.

- Послушай-ка, товарка Алеянц, я помню, чем заканчиваются походы в эти проклятые развалины, и не думаю, что смогу еще раз простить тебе насмехательство надо мной.

- Простить?- Аглая удивленно раскрыла глаза. - Разве я просила у тебя прощения?

Мне стало неловко от собственной неуклюжести. Надо подбирать слова! Теперь вот эта дамочка стоит и с довольной физиономией наблюдает за твоим смущением, а ты чувству-ешь себя последним идиотом! Я решил в корне сменить тему и перехватить инициативу.

- Кстати, милая, сколько тебе лет? Только не надо жеманничать и рассказывать мне, что можно спрашивать у женщины, а чего нельзя, договорились?

Теперь Аглая смотрела на меня, как на диковинного павлина в зоопарке - ей нравились цветные перья моей бестолковости, ради них она даже готова была терпеть пронзитель-ный надсадный визг, которым так славятся павлины.

- Почему я должна что-то такое рассказывать?- спросила она тоном, каким у ребенка спрашивают, почему он накакал в штаны. - Разве женщины могут выставлять себя на продажу, как товары в витрине?

Вспомнив витрины Сан Паули (квартал удовольствий в Гамбурге - прим. авт.), я хотел сказать, что видел много таких женщин, но промолчал.

- Ярлык должен соответствовать товару, не правда ли, милый Галактион?- вернула она мне это противное слащавое слово "милый". - Я родилась в пятом году и ты, если немного знаком с арифметикой, можешь легко подсчитать, что мне - двадцать пять. Ты, полагаю, увидел мир немного раньше?

Да уж... Я представил себе, как она будет выглядеть в год моего рождения - если доживет, конечно, - и улыбнулся.

- Я не помню пятого года, Аглая. Но, в любом случае, ты ошиблась - я прожил на два года меньше тебя.

- Вот как? Тогда должна сказать тебе, что ты порядком поистаскался!

Я вновь смутился, хотя и не считаю, что мужчины должны столь же ревностно относиться к своим годам, как их подруги.

- Ладно,- буркнул я,- пошли в твой Улюк.


Был поздний вечер. Легкий морозец пощипывал кончик носа и пальцы на ногах. Днем снег немного подтаял и я не стал надевать катанки, чтобы не замочить их. Сейчас, после наступления темноты, приближающаяся зима явственней давала себя знать, подморозив образовавшиеся во время дневной оттепели лужи и теперь вот добравшись до моих ног. Товарке Алеянц, вероятно, тоже было не жарко, но она не подавала виду.

Побывав в Улюке и даже успев поваляться там в большом мокром сугробе, где я, вспоми-ная виденные когда-то наивные фильмы про любовь, как бы невзначай тронул губами мочку уха моей спутницы, мы решили вернуться в Николопетровку другой дорогой, для чего нам пришлось довольно долго подниматься в гору и срезать кусочек леса. Зато про-гулка получилась куда более продолжительной, чем в прошлый раз, когда я убегал от Аг-лаи как угорелый, и, несомненно, более продуктивной. Мы успели обсудить все мировые проблемы, и знали теперь друг о друге гораздо больше.

"Я постоянно забываю, откуда ты,- говорила моя спутница. - Да и, сказать по правде, вся эта история кажется мне вымыслом. Одного не могу понять: зачем вам с отцом нужно бы-ло так все запутывать? Но, в конце концов, это не мое дело..."

В ответ на это я отмалчивался или отвечал уклончиво, стремясь перевести разговор на другую тему. Да и что я мог сказать?

Из рассказа Аглаи я понял, что супруг ее - товарищ Алеянц - летал довольно высоко на уровне областной партийной власти и рассчитывал даже со временем на перевод куда по-выше, как и все чиновники местного пошиба, что бредили Москвой и считали себя дос-тойными издеваться над народом в более крупном масштабе. Он чрезвычайно гордился своим участием в гражданской войне и своей смекалкой, позволившей ему вовремя пере-метнуться из стана эсэров к большевикам, а из именного браунинга с удовольствием па-лил каждую пьянку, то есть два-три раза на неделе. С собой он носил другое оружие, оставляя эту "игрушку" Аглае на случай самозащиты.

На невысоком, располневшем за последние годы Алеянце женщины никогда не задержи-вали взгляда, предпочитая краснолицему усатому коротышке кого угодно другого, поэто-му занимаемый им пост был и тут весьма кстати: верные холуи заботились о том, чтобы поток миловидных дамочек к нему не прекращался, немало не беспокоясь при этом мо-ральной стороной столь щепетильного дела. Да и сам он расхрабрился, почувствовал си-лушку, и не стеснялся уж более говорить красоткам скабрезности, вербуя их во взвод своих любовниц. Одну из них он даже поселил в том доме, куда въехал сам, ловко обос-новав перед жилищной комиссией необходимость выделить целую квартиру двукратной матери. Девочки-дочки этой особы - Ксюша да Наденька - целыми днями резвятся теперь во дворе, напоминая Аглае о ее позоре. Наверное, она жутко ревновала бы, если бы испы-тывала к Алеянцу хоть какое-то человеческое чувство, но была спасена от этого тем, что он - напоминающий краба самодовольный болван - ничего, кроме брезгливости, в ней не вызывал. Я не стал спрашивать Аглаю, какие мотивы подвигли ее на замужество с этим типом, раз уж он такой отвратительный - мне и так все было ясно. Свободолюбивая кра-савица просто презрела родительский дом, работу в стайке да коровьи лепешки под нога-ми и использовала первую же подвернувшуюся возможность перебраться в город, наслушавшись банальных, заезженных увещеваний деревенских бабок навроде "стерпит-ся - слюбится". Такие рассуждения мне отлично знакомы - и в моем времени недалекие колхозные шлюшки-простушки, возомнив себя богинями, целыми пачками отправляются "покорять столицу", большей частью оказываясь именно там, чего и достойны - на пятач-ке перед входом в вокзал, именуемом в народе шалавой...

Незавидная эта судьба, однако же, миновала Аглаю, вместо дешевой проститутки вылепив из нее Товарку Алеянц - особу важную и чрезвычайно заносчивую, как и все выходцы из "низов". Она и не думала устраивать мужу скандалы по поводу его справляемой на сторо-не похоти, а жила в свое удовольствие, радуясь, что не надо доить и провожать в стадо ко-ров, а вечерами штопать пропахшую потом трухлявую одежду супруга.

Примерно год назад у партийного деятеля появились первые признаки психического не-домогания: он начал утверждать, что кто-то якобы следит за ним, не спуская с него глаз и ловко прячась всякий раз, когда Алеянц пытается его застукать. Днем и ночью чувствовал первый секретарь горкома незримое вражеское присутствие и "склонялся к мысли, что речь идет об иностранных интервентах, пытающихся всеми силами навредить лучезарной Советской Власти". Он увеличил штат личной охраны и никогда не расставался с писто-летом. Свой именной браунинг он считал пригодным лишь для стрельбы по воронам и по-тому вооружился более массивным крупнокалиберным "Смит-Вессоном", который теперь постоянно болтался у него под брюхом.

Всякий раз, когда Алеянц выходил из дома или здания горкома партии, водитель обязан был открывать багажник и все двери автомобиля, демонстрируя параноику, что никто не укрылся внутри с целью напасть на него. Он запирал теперь в сейф даже газеты и часы, дабы английские шпионы не узнали последних новостей и местного времени, а карманы своего пиджака велел наглухо зашить, чтобы ненароком не забыть в них чего важного. На вопрос, почему шпионы должны быть именно английскими, он без малейших признаков логики ответил: "Потому что я ихнего англицкого языка не ведаю", из чего можно было сделать вывод, что языки всех остальных подозреваемых в шпионаже стран - а значит, всего мира - он ведает. А как-то ночью он вдруг вскочил с постели и бросился к входной двери, словно ему скипидару влили в известное место. Там он замер и битых полчаса на-пряженно прислушивался, уверенный, что на лестничной площадке притаились недобро-желатели. Просто открыть дверь и посмотреть он не решился.

"Совсем сбрендил, заморыш",- подумала тогда Аглая и укрылась с головой одеялом, что-бы быть как можно дальше от бесноватого супруга и не слышать его возни. Впрочем, ко-гда она увидела в своей спальне меня, то первой ее мыслью было, что муж-то вовсе и не сумасшедший, и его враги перешли к более активным действиям. Тогда она проверила меня с помощью простой уловки, и я попался, как мог попасться только иностранный ин-тервент. Тогда ей не пришло в голову, что шпион-то как раз и знал бы все нюансы совет-ской политики и не опростоволосился бы.

Мужу она, однако же, ничего не сказала. Поступи она так, и меня, должно быть, уже не было бы в живых. Я был очень благодарен за это моей собеседнице, хотя и не исключал, что товарка Алеянц просто лжет мне, показывая себя в выгодном свете. Аглая не сомнева-лась, что ее супруга сразила некая "психическая лихорадка" и ничего хорошего его впере-ди уже не ждет. Иногда ему, впрочем, становилось лучше, и он по нескольку дней не заговаривал о преследовании, но потом все возвращалось, и мучения Аглаи продолжа-лись. Потому-то она и приехала к родителям в деревню, чтобы хоть на несколько недель обрести покой.

Выслушав все это, я не стал рассказывать скорой на диагнозы товарке Алеянц о ночном происшествии во дворе, как и о человеке, что шел за мною от самой психбольницы в го-роде и явно имел нехорошие намерения. Да и про саму больницу я упомянул лишь вскользь, сказав, что там, дескать, разобрались в ситуации и выпустили меня. Словосоче-тание "разобрались и выпустили" граждане Страны Советов слышат каждый день по мно-гу раз, а посему ни капли не сомневаются в его правдивости. Вот и Аглая, услышав это, не стала задавать дополнительных вопросов. Да и какие могут быть вопросы, если выпусти-ли?

За разговором мы не заметили, как стемнело. Я машинально приобнял товарку Алеянц за талию - она не отстранилась. Ее мягкие волосы коснулись моей щеки, и по спине у меня пробежал легкий озноб возбуждения. До дома нам оставалось всего ничего - обогнуть холм, на котором возвышался так и стоящий особняком терем вдовы Гудика, да там еще метров двести по улице. Минут за десять дойдем. Мне почему-то стало грустно - хотелось идти и идти рядом с такой живой, такой разносторонней и настоящей товаркой Алеянц, - идти и ни о чем не думать.

Слева от нас, на холме, вдруг замигал огонек, а чуть позже до моего слуха донеслось нев-нятное бормотание безумной старухи Зинаиды. В этом не было ничего удивительного - старая вдова часто наматывала круги по ночному огороду, держа перед собой свечку и взывая к духу своего мужа. Никто, правда, не видел бесследно пропавшего Гудика мерт-вым, но в том, что нелюбимый персонаж деревенских преданий отжил свое, никто не со-мневался. Должно быть, нарвался в тайге на медведя или в поле на дикого кабана, а эти, как известно, не церемонятся с нашим братом, а уж тем более, если наш брат - такой не-привлекательный жадный поганец, каким был Илья Гудик. Даже религиозное "о мертвых - хорошо или ничего" не уберегло его от проклятий и злословия стряхнувших с плеч страх перед авторитетами сельчан. Вот и Зинаида - старая ведьма - отчаялась ждать сги-нувшего муженька, и взывает теперь только лишь к его духу, который, по ее убеждению, почему-то обретается в огороде. Иногда она упрекает его в греховности и даже кричит на беспомощный дух, порой же жалуется ему на некого мертвеца, который охраняет свое добро столь ретиво, что ей-де и не подступиться. В деревне сначала гадали, о чем именно толкует старуха, но потом махнули на нее рукой, приписав эти бредни ее сумасшествию.

- Что-то там не так,- произнесла вдруг Аглая, остановившись и глядя на мерцающий ого-нек свечи.

- Что там может быть не так?- откликнулся я, уже неоднократно наблюдавший картину ночного блуждания Зинаиды. - Все как обычно - корит, наверно, Гудика-подлеца за что-нибудь.

- Нет-нет, Галактион! Она, похоже, с кем-то разговаривает.

Выражение лица товарки Алеянц было озадаченным. Она чуть сдвинула брови, закусила нижнюю губу и стала еще желанней.

- С ним, поди, и разговаривает, с кем же еще? Или ты думаешь, к ней ходят гости?

Но тут и до моего слуха долетел приглушенный, бубнящий мужской голос, что-то терпе-ливо объясняющий старухе. Та перебивала его, начинала сетовать на годы да немощь, но голос был неумолим. Мы осторожно приблизились к местами прохудившемуся забору из сосновых досок и прислушались.

"Не буду, не буду я тебе ничегошеньки толковать про то, окаянный! Живи себе, сколько хошь здесь у меня, а в илюшенькины гешефты носа не суй. Чего припрятано, то не про тебя" - бренчала старуха, постепенно выходя из себя от непонятливости ночного посети-теля. Однако тот, похоже, сдаваться не собирался.

"Не нужно мне его добро, бабка, - терпеливо гнул незнакомец свою линию.- Ни золота, ни каменюг этих цветных я не хочу. Мне надобны лишь карты, говорю я тебе, упрямая! Бу-маги, черт бы их побрал! Я вот только гляну, не там ли они, и отстану тогда от тебя"

"Не знаю я никаких карт, тебе говорят! Нетути их там. Да и задерет тебя мертвец-то, если сунешься! Дюже осерчал он из-за семейства своего, какое Илюшенька загубил..."

"Авось не задерет, бабка, - приглушенно увещевал визитер, - Знаю я секрет один, чтобы не задрал. Давай-ка, значит, прямо сейчас покажи мне место, вместе и поглядим!"

"Да что ж ты за человек! Ни в избе, ни на дворе от тебя не избавиться! Сказано тебе - нету здесь твоих карт, значит, так оно и есть. А будешь дальше докучать - побегу по деревне да такой хай подниму, что не возрадуешься!"

"Успокойся, успокойся, старая, - успуганно-примирительно произнес бабкин собеседник. - Нет - значит нет. Я вот пока другую идейку попробую..."

Ничего из этой беседы я не понял, но упомянутые незнакомцем "карты" вызвали у меня неясную тревогу, а разговоры про "идейку" и вовсе не понравились. Я связал этого чело-века со слышанными мною на ночном дворе звуками, и на душе стало смурно.

Повернувшись к Аглае, я сказал как можно беспечней:

- Пойдем-ка, милая, домой, да поведаем папаше об услышанном.

Вместо ответа товарка Алеянц одарила меня долгим, упоительным поцелуем, от которого у меня в другой ситуации ослабели бы ноги.


Выслушав меня, Яков лишь невесело усмехнулся.

- Так я и думал, парень. Но теперь уж ничего не поделаешь - придется нам с тобой обсу-дить кое-что...

Чувствуя приближение развязки всей истории, я подобрался.

- Они все-таки выследили меня, проклятые, как я ни старался! Сели, сволочи, на хвост.

Он в сердцах хлопнул ладонью по колену, и было в этом жесте столько отчаяния, что мне стало жаль косматого таежника.

- Кто - они?- осторожно спросил я.

- Охотники за чужим добром, язви их в душу! "Прогрессивное человечество", чтоб им пропасть! Столь лет удавалось мне скрываться, и вот на тебе! Значит - где-то я проколол-ся.

Он вдруг замолчал и внимательно посмотрел на меня, словно оценивая.

- Ну-ка, Галаня, расскажи-ка мне поподробнее про этого твоего профессора!

- Профессора?- удивленно переспросил я, так как не помнил, чтобы когда-либо упоминал при Якове о Райхеле.

- Именно! Того самого, по чьей милости ты оказался в Аглайкиной квартире! В том пись-ме, что ты мне передал от Архипа, находилась исчерпывающая информация на этот счет. К тебе нет никаких претензий - Архип прочитал твою душу, и она чиста, но я все же хочу услышать все из первых уст. Быть может, мне повезет, и я найду зацепку!

Я покорился неизбежному, и подробно, стараясь ничего не пропускать, рассказал стран-ному крестьянину о моей встрече с профессором Райхелем и о том, что толкнуло меня на решение вновь войти в квартиру моих страхов. В конце своего повествования я спросил:

- Так что же, выходит, это не совпадение и профессор преследовал какие-то свои цели, посылая меня в прошлое?

- Какие-то цели?! Да у него, треклятого твоего профессора, всегда была одна-единственная цель - любыми средствами завладеть штурманскими Картами! Больше его в жизни ничего не интересовало.

- И ты тоже об этом! Что же это за карты такие, что не дают покоя стольким людям?

- Карты навигации. Навигации в Большой Спирали. Без них у этого человека нет никаких шансов разобраться во всех хитросплетениях спиральных тоннелей, а, следовательно, и внести сумятицу в порядок, установленный Всевышним.

- А он хочет внести сумятицу?

- В этом можешь быть покоен, - отозвался Яков, сопроводив утверждение энергичным кивком. - Таким заполошным и наглым субъектам, как он, веры нет.

- Выходит, Карты эти - у тебя?

Яков удивленно взглянул на меня и вдруг погрустнел.

- А у кого ж им быть? Карты навигации должны находиться у навигатора, разве это не ло-гично? У штурмана, и ни в коем случае не у всякой неразумной швали наподобие твоего честолюбивого профессора.

- Ты - Штурман?!- воскликнул я, вспоминая все то, что говорил мне дед Архип, и даже подпрыгнул от удивления. - Никогда бы не подумал!

Яков хмыкнул.

- А ты что, имеешь другие представления о том, как должен выглядеть штурман?

- Нет, но...

- Так вот, послушай теперь... Я проиграл. Карты украдены.

- Как - украдены?- опешил я. - Когда?

- Вчера ночью. Это сделал тот человек, чьи шаги ты слышал, когда был во дворе.

Я вскочил.

- Это наверняка был квартирант бабки Зинаиды! Идем же и схватим его!

Угрюмов замахал руками и велел мне снова сесть.

- Нет-нет, Галактион. Он не делал этого. Ты ведь сам только час назад слышал, как этот тип разговаривал со старухой и собирался искать Карты среди ее барахла. Он не знает, что они исчезли, а потому еще доберется и до нашего дома, так как должен исполнить волю своего хозяина.

- Какого еще хозяина?

- Видишь ли... Человек, разговор которого со старой Зинаидой ты сегодня подслушал, и в самом деле не кто иной, как посланец твоего профессора. Все очень просто: Райхель знал, что ты встретишься со Штурманом, и ему оставалось лишь послать по твоему следу сво-его человека и проследить твой путь, чтобы найти меня и украсть карты. Его слуга, прав-да, допустил оплошность, потеряв тебя в городе, и переключился на Аглайку, зная, что она приведет его к тебе и, соответственно, ко мне. Ясно?

- Нет. Откуда он мог знать, что я встречусь с тобой? И почему Аглая должна была обяза-тельно привести его ко мне?

- Не забывай, с кем мы имеем дело! Возможности этого подлеца неограниченны!

- Но ведь информация откуда-то же да берется!

Яков помолчал, почесывая подбородок, затем изрек:

- В данном случае, думаю, виной утечки информации является женская болтливость. Она же - причина мучений несчастного партийца Алеянца, едва не сошедшего с ума от пре-следования.

- Алеянца?

- Ну... Профессор ведь никогда не знал ничего о Штурмане, кроме того, что искать его нужно в окружении Аглаи, а потому поначалу подозревал Алеянца. Разве Аглая не рас-сказывала тебе, как бедняге вытрепали все нервы?

Я кивнул, и он продолжил:

- Так вот, убедившись, что этот юродивый понятия не имеет ни о каких Картах, Райхель послал сюда тебя, вернее, сделал так, чтобы ты помогал ему, сам того не ведая.

- Но почему я? И почему товарка... Аглая? Не понимаю...

Яков Угрюмов посмотрел на меня со снисхождением во взгляде.

- А я вот, боюсь, начинаю понимать. Поначалу и мне это казалось нелогичным - какая связь? - но сейчас... Ответ на твой вопрос столь очевиден и невероятен одновременно, что я, пожалуй, не скажу тебе ничего, так как это только внесет смятение в твою юную душу. Если Богу будет угодно, то ты и сам все узнаешь. Или твой профессор тебя просве-тит.

- Но, Яков... - попробовал я было протестовать, но безуспешно.

- Ты когда-нибудь видел, чтобы я менял принятое решение?- рассердился он. - Я - Штур-ман, и слово мое так же твердо, как законы мироздания!

- Ну, хорошо, хорошо! Скажи мне только одно: если это был не тот человек, голос которо-го я слышал на усадьбе Гудика, то кто же еще знал о картах и имел возможность выкрасть их?

- Хм... Например - ты.

От возмущения у меня перехватило дух и я даже закашлялся, подавившись слюной, на-чать брызгать которой собирался.

- Что... Что ты такое говоришь?!- выплюнул я наконец, заикаясь. - Может быть, ты не в своем уме?

- Может быть. А может быть, и нет. Чудеса встречаются,- непонятно закончил свое выска-зывание Яков и почему-то улыбнулся, словно догадавшись о чем-то, но не желая посвя-щать меня в свои догадки. - Эти штурманские Карты - верь уж мне, Галактион, - еще объявятся. Крепись, малец, и сохрани рассудок!

Я засомневался, сохранил ли рассудок он сам? Что могут означать эти его зловещие пре-достережения?

На крики вошла Аглая.

- О каких картах вы говорите? Не о тех ли, которыми интересовался у бабки тот странный господин? Я начинаю думать, что важнее этих таинственных Карт ничего нет на свете...

Указывая подбородком на дочь, Яков грустно сказал, обращаясь ко мне:

- Ну, вот тебе, Галактион, и первое звено той цепочки, которая приведет тебя к ответу на твой вопрос "откуда профессор все знал?" Запомни хорошенько этот момент - потом ты сумеешь все связать воедино.


## Глава 22


Поимка


Было уже далеко за полночь, но в доме никто не спал. Яков шептался о чем-то с Кирой Прокловной, Аглая томно вздыхала в своей комнатушке, и даже в бабьем куте вошкалась и урчала неугомонная кошка. Лавка, на которой я раньше чувствовал себя так уютно, вдруг показалась мне жесткой - кости мои болели, конечности затекли, и я бесперечь кру-тился, словно веретено, в поисках удобной позы.

Мне не давала покоя еще одна мысль, но я стеснялся лезть к хозяину с расспросами, хоть он и не спал, и решил дождаться удобного момента, чтобы обсудить с ним свои думы. На-конец Яков, набросив на плечи полушубок, вышел по нужде на двор. Я сейчас же после-довал за ним, ибо волнующая меня неясность требовала немедленного разъяснения.

Зная, что Яков неподалеку и слышит меня, я спросил с крыльца в темноту:

- Значит ли это, что ты не сможешь теперь увести группу назад?

- О! Я вижу, Архип достаточно просветил тебя!- откликнулся возвращающийся из заве-деньица Угрюмов. - Нет, Галактион, ни на мне, ни на группе это никак не отразится. На-вигации в Большой Спирали нельзя обучиться, это - дар от Бога, и я, конечно, сумею найти дорогу.

Он поднялся на крыльцо и встал рядом со мною, облокотившись на перила.

- Вопрос в другом: что может натворить твой профессор, обладая таким оружием? Я очень хорошо представляю себе, что это за человек! Еще его учитель, вездесущий или, пра-вильнее сказать, везде сующий свой нос индиец Абхинава грезил Картами Навигации, да не мог завладеть ими. Что он только ни делал, на какие низости ни пускался - все тщетно. Вместе со своим адептом - твоим знакомцем - они проводили самые изощренные экспе-рименты над временем, они издевались над ним, отслаивая все новые миры и надеясь схватить меня во время вынужденного перехода. Но простота - лучшее средство против заумности. Никто из них и не предполагал до недавнего времени, что я могу просто осесть в какой-нибудь деревне и десятилетиями вести крестьянский образ жизни. Они открыли на меня охоту в прилегающих тоннелях Спирали, но даже не подумали, что я могу и не захотеть этими тоннелями пользоваться. Но все когда-нибудь кончается, и удача в том числе. Путем долгой компоновки в измерениях Времени и Вероятности профессору уда-лось-таки "вылепить" мир, в котором он получит необходимую информацию для кражи Карт. И это, Галактион - наш мир, как это ни прискорбно.

Повисшая в воздухе тяжелая тишина длилась несколько минут, во время которых я ста-рался вылущить из груды свалившихся на меня данных понятные мне зерна.

- И ничего нельзя сделать?- спросил я наконец, но лишь для того, чтобы сказать что-нибудь.

- Отчего же? Можно начать "лепить" самим... Пойдем-ка со мной!

Мы снова пересекли двор, обогнули угол бани и оказались позади хлева. Отодвинув одну из досок под самой его крышей, Яков показал мне тайник - сухую, выложенную сеном и бумагой нишу, в которой все эти годы хранились чудесные Карты навигации и которая теперь была пуста.

- Отсюда вор забрал то, чем так жаждет обладать Райхель. Открывается достаточно просто - нужно лишь вставить палец в маленькую выемку справа и поддеть доску. Он так и по-ступил, - видишь, ничего не сломано!

- Но как он догадался?

- Кто его знает...

Мне стало обидно за собственную нерасторопность: если бы я тогда, ночью, не убедил себя, что скрип шагов мне померещился, и заглянул бы за стайки, то схватил бы вора и драгоценные Карты были бы сейчас на месте! Яков просто очень добрый человек, потому и не упрекает меня в бестолковости...

- Но хоть как-нибудь можем мы еще предотвратить... отрицательные последствия?- выда-вил я из себя, кипя лютой ненавистью к ворам и их вожаку-профессору.

- Это-то я как раз сейчас и сделал,- вновь непонятно ответил Яков и добавил уже более доходчиво:

- Иди-ка ты спать, мил человек. Утро, как говорят, укажет дорогу.


Утром, плотно позавтракав, Яков вдруг объявил о срочном своем отъезде в одну из сосед-них деревень, где у него неожиданно появились дела. Он не мог сказать точно, сколько времени пробудет в отлучке, а посему отданные им распоряжения остающейся за хозяйку товарке Алеянц были весьма объемными. Угрюмов был крестьянином-единоличником, всеобщая принудительная коллективизации еще не коснулась его, а значит и не отняла лошаденку, которая и должна была увезти его с Кирой Прокловной. Уже забравшись в са-ни, пришедшие на смену телеге, он бросил мне через плечо:

"Помни, парень, что я сказал тебе: постоялец Зинаиды не знает, что Карты украдены, и наверняка появится здесь. Так что будь настороже!"

Я степенно кивнул в ответ, приготовившись на правах хозяина дать отпор любому агрес-сору.

Целый день Аглая вела себя как обычно: деловито сновала по избе, выходила за чем-то в клеть, поставила под самый нос Дыму огромную чашку с какой-то бурдой, которую тот в одно мгновение сожрал, и даже видом не показывала, что помнит наше с ней вчерашнее романтическое настроение. Наблюдая это, я как-то тоже стушевался и потерял прежнюю уверенность; мне начало казаться, что, вздумай я приблизиться к ней, как встречу самое решительное "нет" из когда-либо слышанных мною.

Итак, я управился в стайках и пригоне, походил с озабоченным видом вокруг дома, якобы выискивая себе заделье, а потом, переодевшись во что-то поприличней ватных штанов и пропахшей дымом и навозом фуфайки, сел у окна с аглайкиной книжицей, которую она давеча так увлеченно читала. Надо же - "Нравственный идеал коммунистов"! Вот это да! Я, конечно, и не думал, что девка зачитывается любовным романом, обещающим ей страсть и лишающее сознания счастье в жарких объятьях принца, но "Нравственный иде-ал"!

Тем не менее, немного зная теперь приемную дочь Угрюмовых, я не мог себе представить, что она искренне увлечена текстами Бебеля и Розы Люксембург, да выдержками из эн-гельсовского "Анти-Дюринга". Это было бы слишком даже для такой необузданной нату-ры. Аглая, пусть и взросшая в проклятое время, все же производила впечатление настоящей женщины, а не похожей на топор в штанах кухарки, стремящейся во что бы то ни стало управлять государством.

Немного полистав коммунистический шедевр, я убедился в своей правоте - некоторые страницы оставались склеенными между собой и, соответственно, нечитанными и под-тверждали мою догадку, что подруга-Алеянц просто-напросто пудрила мне мозги, изо-бражая передо мной давеча увлеченную читательницу. На самом деле она, видимо, просто не пожелала оставить меня одного в болезни и не нашла иного способа это сделать. Такая мысль несказанно польстила мне, и я, взглянув на толкущуюся в бабьем куте Аглаю, по-чувствовал вдруг, что готов к атаке. Я весь подобрался, как тигр перед прыжком, и кровь застучала у меня в висках, как и всегда в подобных ситуациях. Но змея, которой товарка Алеянц, безусловно, являлась, почувствовала это и, не оборачиваясь, бросила:

- У меня руки в муке. Подожди минут десять.

Я человек не вредный. Я подождал.


За окном опять смеркалось. Зимний день - что он есть, что его нет: не успеет солнце вы-ползти из-за горизонта и немного оживить тусклую черно-белую природу, как уже, по-краснев от неловкости за свое поведение, ныряет за кромку тайги на западе,- словно в прятки играет. Замычит где-то в хлеву корова, надсадно кукарекнет чей-то охрипший пе-тух, и наступит настоящая, таежная тишина, нарушаемая лишь всхлипами да протяжными жалобами заблудившегося в деревенских подворотнях ветра. В печке уютно трещат исхо-дящие смолой сосновые поленья, со стола только что убрали, и не хочется не только хо-дить, но даже и шевелиться - так тепло и хорошо здесь.

Яков с Кирой Прокловной отсутствовали вот уже четвертые сутки, чему мы с Аглаей бы-ли чрезвычайно рады, ибо нашей идиллии ничего не мешало. Подробное описание проис-ходящего между нами читатель может найти на страницах пошлых женских романов, ставших столь популярными в определенных кругах в конце двадцатого века, я же огра-ничусь признанием, что ни до, ни после этого мне не доводилось переживать ничего по-добного, и дни эти, пожалуй, были самыми эмоциональными в моей жизни. Быть может, это и именуется счастьем во всех тех пошлых романах?

Внезапно ленивое течение моих сытых мыслей было прервано хриплым лаем и рычанием волка Дыма во дворе. Я приподнялся на локте, разбудив тем самым задремавшую на моем плече товарку Алеянц, и прислушался. Вне всяких сомнений - во дворе что-то происхо-дило. Ни разу до этого я не слышал, чтобы старый Дым волновался по пустякам, а уж тем более - проявлял агрессию. Медлить было нельзя, и я, вскочив и на бегу цепляя на себя что попало, бросился в сени, а оттуда - наружу.

Желтая пятнистая луна освещала бегущую по направлению к тайге человеческую фигуру. Лишь только усадьба старой Зинаиды - вдовы Гудика находилась между нашим домом и темной хордой леса, и беглец, очевидно, направлялся именно туда. Он часто спотыкался, увязая ногами в рыхлом снегу, и даже однажды упал, однако тут же поднялся и продол-жил бежать.

Бежал он как-то неправильно - скособочено и постоянно пригибаясь, словно одна его нога была намного короче другой. Присмотревшись, я увидел, что правую руку он прижимает к боку, и каждый шаг дается ему с огромным трудом. Было очевидно, что бегущий ранен и страдает от боли, а вперед его гонит животный страх. И было отчего: по пятам за ним гнался огромный волк - наш старый Дым, не простивший беглецу внедрения на его тер-риторию. Мне трудно было представить, что Дым сам по себе выскочил на улицу деревни и атаковал ни в чем не повинного прохожего, а значит - налицо провалившаяся попытка чужака причинить вред нашему хозяйству. Подтверждением моей догадки служило то, что весь двор, от пригона до крыльца, был испещрен следами борьбы - перемешанный с землей снег и глубокие, прорезанные в образовавшейся слякоти борозды не давали усом-ниться в этом. Кое-где виднелись и бурые, похожие на кровь, пятна. Но человеку, атако-ванному волком, каким-то чудом удалось все же вырваться из власти зверя и пуститься бежать, хотя раны, полученные им, наверняка были серьезными.

Дым словно играл с беглецом. Наверняка он мог настигнуть его парой прыжков, но не де-лал этого, предпочитая упиваться страхом обезумевшего преступника. Преступником же, в волчьих глазах Дыма, был всякий, попытавшийся несанкционированно проникнуть в его вотчину. Сомневаться не приходилось - через какое-то время игра волку надоест и тогда для неосторожного чужака настанет "момент истины".

Я не мог этого допустить. Мне во что бы то ни стало нужно было допросить этого челове-ка и выяснить, что привело его сюда и, самое главное, кто является его работодателем. Кроме того, меня очень интересовало, являлся ли беспардонный воришка тем человеком, что следил за мной в городе, когда лишь случай в виде деда Архипа позволил мне скрыть-ся от него. Но Дым, конечно, не учтет всего этого и, без сомнения, порвет горло беглецу, превратив того в бесполезную, молчащую груду мертвой плоти.

- Дым!- закричал я что было сил. - Дым, стой! Стой, мать твою!

Я выскочил со двора и бросился вдогонку за человеком и зверем, хотя и понимал, что не успею.

- Дым! Ды-ым!!

Все напрасно. Старый волк не слышал меня, или же делал вид, что не слышит. Удивляться было не чему - я ведь не был его хозяином! Он настиг свою жертву почти у самых ворот усадьбы и повалил на липкий, немного подтаявший во время дневной оттепели, снег. Еще секунда, и он вонзит свои огромные желтые клыки в горло поверженного противника. Я в ужасе остановился, предчувствуя скорую развязку.

- Брось, Дым!- услышал я вдруг позади себя голос Аглаи, зазвеневший в морозной тишине и мгновенно достигший волчьего слуха. Несмотря на весь трагизм ситуации, я, не насы-тившийся еще близостью вожделенной Товарки, почувствовал, как ласково и протяжно заныла моя душа при звуке этого голоса.

Могу себе представить, сколько силы воли потребовалось Дыму, чтобы в самый послед-ний момент отказаться от задуманного! Уже распахнув пасть и чуя перед собою теплую, богатую вкусной солоноватой кровью человеческую плоть, он вынужден был уступить властному призыву маленькой хозяйки, перед которой всегда неясно робел. Сверкнув желтыми глазами и облизнувшись, волк обиженно зарычал и убрал лапы с распростертого перед ним тела.

Вряд ли что-нибудь соображая, человек начал отползать к воротам, не сводя расширенных ужасом глаз со зверя. Оказавшись метрах в четырех от волка, он вдруг вскочил и попы-тался преодолеть отделяющее его от заветной калитки расстояние одним прыжком, но тут же вскрикнул и согнулся пополам, - очевидно, повреждения, нанесенные ему Дымом еще во дворе, во время первой схватки, оказались серьезнее, чем он думал. Наконец, человек вцепился слабеющей рукой в калиточное кольцо и ввалился во двор, пропав из виду. Ка-литка захлопнулась, оставив по эту сторону безмолвно наблюдающих за происходящим парнишку, то бишь меня, женщину и старого волка.

- Он ранен,- зачем-то констатировала очевидное Аглая.

- Н-да... Тяжело избежать царапин, схватившись с волком, особенно таким, как наш,- сде-лал я комплимент Дыму, которого тот не понял.

- Боюсь, царапиной это не назовешь. Посмотри, сколько крови!

Я и сам видел, что снег на тропе обильно усеян бурыми пятнами, отчетливо видными в лунном свете. Вся картина отдавала неким трагическим романтизмом, а Аглая, стоящая чуть поодаль с голыми, торчащими из огромных отцовских катанок ногами, и вовсе каза-лась сказочной феей, готовой вот-вот исчезнуть. Окоченевшими пальцами стягивала она на груди маленький полушубок Киры Прокловны, и вся ее фигурка казалась настолько хрупкой и незащищенной, что хотелось немедленно поучаствовать в ее судьбе.

Для неудачливого вора, нырнувшего только что под крылышко сумасшедшей бабки Зи-наиды, товарка Алеянц и в самом деле по праву являлась феей, спасшей его никчемную жизнь. Хотя, судя по количеству крови на снегу, появление Аглаи смогло лишь оттянуть его печальный конец. Дым, должно быть, выхватил добрый кусок плоти из его бока, и это повреждение вполне могло оказаться смертельным.

- Как бы там ни было,- изрек я, подумав, - а мы должны с ним встретиться. И не отклады-вая, поскольку, если он умрет или впадет в бессознательное состояние, мы никогда не уз-наем ответа на наши вопросы. Эх, был бы твой отец здесь!

- А ты знаешь,- с горькой усмешкой откликнулась Аглая, - мой отец действительно здесь...

- Прости?

- Мои приемные родители думают, что Илья Гудик лишил тогда жизни всю семью моего отца, в желании завладеть его имуществом, а я осталась жива лишь благодаря моей вне-запной болезни и... заботам мертвых жителей Улюка.

- О Господи! Час от часу не легче! Ты уверена в этом?

- Папа... Яков так считает, а уж он-то почти никогда не ошибается! Да и то, что говорила безумная Зинаида в огороде своему постояльцу, подтверждает эту версию. Оказывается, мой почивший папаша все еще охраняет свое добро! "Загрызет", сказала бабка...

- И почему же никто ничего не предпринимает? Если это - правда, то ее легко доказать!

- Время докажет... Оно же и покарает виновных. Кстати, сам Илья, сдается мне, уже по-платился за свою преступную жадность, хотя может ли какое-либо земное наказание быть достаточным, если он и вправду совершил все эти преступления?

Заметив, что мы углубляемся в дебри философии, вместо того чтобы действовать, я пред-ложил товарке Алеянц немедля ворваться в страшную обитель вдовы и разнести там все ко всем чертям.

- Этот скот все расскажет мне! Все! Не я буду, если не добьюсь от него правды! Дыма вон с собой возьмем на всякий случай, - вор уже знаком с ним и вряд ли его прельстит пер-спектива вновь оказаться в волчьих зубах!

- Нет, так не пойдет,- сказала Аглая, поеживаясь и потирая одну о другую озябшие колен-ки.

- Почему?

- Я голая. Давай-ка вернемся домой, оденемся и станем думать, как поступить. Поспеш-ные решения обычно ни к чему хорошему не приводят.

- Да как ты не понимаешь, что этот хмырь может умереть или скрыться?- взорвался я, раз-драженный неуверенностью и очевидной безалаберностью моей зазнобы. - Мы должны немедленно потолковать с ним, это наш единственный шанс докопаться до истины! Если мы сейчас же этого не сделаем, может быть поздно! Идем!

Я решительно направился к воротам гудиковской усадьбы. Сказать по правде, я надеялся, что поступком этим сподвигну Аглаю следовать за мной, и некоторое время даже усилен-но прислушивался, ожидая услышать позади себя снежное чавканье ее шагов. Однако я, видимо, переоценил притягивающую силу моего обаяния, так как женщина вовсе не была послушной моим спонтанным решениям, но, напротив, начала удаляться в противопо-ложную сторону.

"Черт с ней!- решил я, озлобившись, - если эта избалованная судьбой и мужем-красным проходимцем цаца хочет бросить меня в такой ситуации - то не о чем и жалеть!"

Однако горечь обиды лишь нарастала,- ведь я и вправду поверил было ей! Поверил ее мягким, теплым рукам, ласковому, с грустинкой, взгляду и горячему дыханию, паяльной лампой жгущему мою шею. Поверил в невозможное - в то, что растерявшая остатки чув-ственности и,- да что там говорить!- совести жена высокопоставленного партийца и впрямь способна на отклик моему захлебывающемуся влюбленностью сердцу...

Рывок мой к воротам усадьбы казался теперь мне, преисполнившемуся горьким разочаро-ванием, излишним и неоправданным. Что мне стоило просто согласиться с товаркой Але-янц и уйти в теплую, пахнущую уютом избу, сделав вид, что поступаю так ради нее, моей голоногой, обутой в необъятные папашины катанки, страсти? Тогда, наверняка, все было бы по-другому и мне не пришлось бы так мучительно страдать!

Толкнув в сердцах тяжелую калитку, я почувствовал скользнувшее мимо меня вовнутрь крепкое, упругое тело животного и несколько воспрянул духом: по крайней мере, Дым не покинул меня и не променял честь и маячащие на горизонте приключения на убаюки-вающий покой своей утепленной войлоком будки. Его волчье сердце оказалось куда вер-нее и отзывчивей бесчувственного мотора его хозяйки, за которой далеко позади меня как раз стукнули ворота.

Тишина двора сумасшедшей вдовы была тягучей и липкой. Все внутри меня заколоти-лось, словно я пришел украсть что-нибудь и боялся быть пойманным на месте преступле-ния. Любопытная луна по-прежнему сияла над головой своим желто-голубым глазом, скупо освещая надворные постройки и узкую, протоптанную в свежевыпавшем снегу тропку от ворот до крыльца. По пятнам крови вдоль тропки нетрудно было догадаться, что преследуемый волком, а теперь и мною, человек скрылся в доме, потрудившись даже закрыть за собою входную дверь, что, впрочем, ускользнуло от моего слуха. Однако же в том, что он - этот вор, охотящийся за Картами навигации осторожного штурмана, - избрал себе прибежищем именно дом нехристя Гудика, а не отправился огородами куда подаль-ше - сомнений быть не могло.

Я потянул тугую дверь и очутился в пахнущих сеном и молоком сенях, где было ненамно-го теплее, чем снаружи. Мне было известно, что полоумная вдова давно не держит хозяй-ства, но этот теплый деревенский запах был странным образом присущ и ее дому. Справа от меня угадывались очертания какой-то мебели и еще чего-то, в беспорядке разбросанно-го по полу. Зимой всем этим, разумеется, не пользовались, и нерасторопная хозяйка не да-ла себе труда привести сени в порядок. Впрочем, меня это мало интересовало.

Перед дверью в избу я чуть помедлил, - от свихнувшейся старухи можно было ожидать всего, чего угодно, и мне, признаться, стало несколько не по себе. Однако, наткнувшись левой рукой на жесткую шерсть чуть слышно сопящего рядом волка, я приободрился и потянул на себя дверь, из-за которой тут же вырвалось облако теплого печного воздуха. Мы с Дымом вошли вовнутрь.

Просторная комната с огромным дубовым столом персон на двенадцать посередине и с рядами широких, добротных лавок вдоль стен была скупо освещена двумя толстыми вос-ковыми свечами, одна из которых находилась в красном углу, другая же - в центре стола. Ворвавшийся через входную дверь воздух взволновал доселе ровное свечное пламя, за-ставив его задрожать, отбрасывая на давно не беленые стены причудливые лохматые тени.

Почти сразу мне в глаза бросилась прямая, худощавая фигура бабки Зинаиды - рехнув-шейся хозяйки дома - сидящей у задернутого плотными темными занавесками окна и держащейся скрюченными, неестественно изогнутыми пальцами обеих рук за край сто-лешницы. Вся поза ее выдавала огромное напряжение и даже страх, - было ясно, что ста-руха не знает, чего ей ожидать от моего негаданного визита. Я тоже не сразу нашелся, что сказать, и некоторое время просто смотрел на это жалкое существо, чей покой вынужден был столь бесцеремонно нарушить. Наконец, терпению вдовы Гудика пришел конец и она прокаркала сухо и отрывисто:

- Зачем явился? Чего ищешь в моем доме?

- Ты знаешь, бабка Зинаида, чего я ищу и будет лучше, если ты не станешь чинить мне препятствий, - ответил я в тон недружелюбной хозяйке, начиная чувствовать себя уверен-нее.

- Не выйдет у тебя ничего, - заявила бабка с безапелляционностью судебного пристава, - ни денег, ни желтого металла ты здесь не найдешь! Если и было что у Илюшеньки, то давно сгинуло, так что не теряй времени даром. Ничего твоя партия не получит.

Оп-па! Да старуха, никак, приняла меня за коммунистического бандита, явившегося с це-лью экспроприации ее добра! Ну-ну...

- Да нет же, бабка, барахло твое меня не интересует. За тобой и помимо грабежей грешков предостаточно, с ними-то вот и будем разбираться!

Воспользовавшись заблуждением старой женщины, я не преминул усугубить ситуацию, чтобы нагнать на нее побольше страху.

- Убери зверя!!!- взвизгнула вдруг старуха, да так пронзительно, что крупная дрожь вол-ной пробежала у меня с головы до пят. Ее вытянутый вперед, трясущийся корявый палец указывал на вышедшего в центр комнаты Дыма, который в ответ на выпад утробно зары-чал, не предвещая истеричке ничего хорошего.

- Убери зверя, тебе говорю!- вновь выкрикнула перепуганная бабка Зинаида чуть потише. - Убирайтесь отсюда оба, или я...

- Что - ты?- поинтересовался я с любопытством. Ей, как и мне, было ясно, что ситуация для нее складывается не самым благоприятным образом и угрозы в наш с Дымом адрес сейчас просто неуместны. Бабка замолчала и теперь лишь тихонько поскуливала, отодви-нувшись со стулом еще дальше, в угол и с ненавистью взирая оттуда в сторону непрошен-ных гостей.

- Сиди тихо, бабка, и волк не тронет тебя, - великодушно пообещал я, хотя никакого поня-тия не имел о планах Дыма в отношении старухи. - Где твой квартирант?

- Кто?- не поняла хозяйка.

- Жилец твой, говорю, где прячется? Тот, чья кровь вон по полу размазана?

- А...- вдова проходимца Гудика, видимо, поняла, что запирательство ни к чему хорошему не приведет и решила не испытывать судьбу. - Чего ж ему прятаться? Это ж его волк твой погрыз, а не он волка... Да вон он, в горнице на полатях. Помирает чай... Послушай!- бабка вдруг порывистым движением приложила руки к груди в умоляющем жесте. - Еже-ли помрет, ты уж устрани его из моей-то избы, будь так люб... На что он мне здесь, по-мерший-то?

Ничего не ответив полоумной старухе, я прошел в соседнюю комнату - мне не терпелось встретиться лицом к лицу с человеком, столько времени преследовавшим меня и заста-вившим меня пережить немало неприятных минут. Я не знал точно, что мне от него нуж-но, но он, безусловно, являлся важным звеном всей этой дьявольской цепочки, взаимосвязи внутри которой я непременно желал прояснить. Волк, помедлив, двинулся за мной, решив, видимо, что оставленная без надзора бабка Зинаида никакой опасности не представляет. Я был того же мнения и возражать не стал.

Собственного освещения в горнице не было, ее незамысловатое, большей частью прикры-тое брезентом и тряпьем убранство едва-едва озарялось проникающим сюда из передней комнаты тусклым свечным светом. Под слоем покрывающих пол грязных циновок угады-валась мягкость укрытых от чужих глаз и времени ковров - остатков царящей здесь неко-гда гудиковской роскоши, а по углам, покрытая пылью, грустила невостребованная более корпусная мебель - столь редкое для деревенского дома явление. Большое, напоминаю-щее огромную гитару трюмо с резными ножками было наглухо завешано мешковиной, словно в доме находился покойник; не по-деревенски большие окна были закрыты тол-стыми, прошлого века, гардинами, вряд ли снимавшимися и подвергавшимися чистке со времени исчезновения хозяина дома. По всему было видно, что быт этого жилища в свое время держался исключительно властным администрированием Гудика, хотя, конечно, влияние душевной болезни хозяйки на общее запустение дома тоже не исключалось. Как бы там ни было, впечатление от горницы у меня сложилось тягостное и, если бы не при-ведшее меня сюда дело, я, несомненно, поспешил бы покинуть эту тоскливую обитель.

Меж двумя окнами стояла большая кровать со стойками под паланкин, однако же без оно-го, которую бабка Зинаида почему-то изволила именовать полатями. Было заметно, что изначально эта комната вообще под спальню не планировалась, и безвкусное смешивание здесь предметов мебели различного назначение было ни чем иным, как позднейшим ре-шением овдовевшей хозяйки, стремящейся по возможности сузить ареал своего обитания. Быть может, в других частях дома ей мерещился призрак сгинувшего мужа, или, того ху-же, убиенной ими семьи? Мне стало понятно нежелание товарки Алеянц переступать по-рог этого дома, хоть я и относился с некоторым скепсисом ко всякого рода суевериям и людским предрассудкам. Что ж, у каждого человека - собственные взгляды на такие ве-щи, и взгляды эти надобно уважать, даже если они разительно отличаются от наших соб-ственных.

Но приковала мое внимание в этой комнате вовсе не трухлявая ее обстановка, которую я лишь окинул беглым взглядом, и даже не поставленная здесь не к месту кровать, а лежа-щая на ней фигура. Даже в том скупом свечном свете, что проникал сюда из соседнего помещения, я смог различить человека, забившегося в самый дальний угол огромного ло-жа и съежившегося там от страха и боли. На фоне кроватных просторов его фигура каза-лась столь маленькой, несерьезной и несчастной, что мне на долю секунды стало жаль несчастного, словно безобидного котенка, сломавшего когти о мерзлую землю и трясуще-гося теперь на теплой крышке канализационного люка.

Подумав, что для плодотворной беседы мне необходимо видеть лицо моего визави, я мет-нулся назад, в первую комнату и вернулся через секунду со свечой в тяжелом подсвечни-ке, которую взял в красном углу. Напоминая сам себе средневекового рыцаря в мрачном замке, я торжественно прошествовал со своим канделябром через комнату и склонился над раненым, чье лицо в свете свечи мог теперь видеть достаточно отчетливо.

Это был худой, почти изможденный человек с впалыми щеками и лиловыми полукольца-ми сухой дряблой кожи вокруг глубоко посаженных, похожих на ямы глаз. Возраст было невозможно определить из-за густой, всклокоченной растительности на лице, начинаю-щейся, похоже, от самой груди и покрывающей всю шею и лицо человека, кроме глаз, лба да малиновых, говорящих о начавшейся горячке, губ. Человек тяжело дышал, обеими ру-ками держась за разодранный в схватке с волком бок: меж бледных, судорожно сцеплен-ных друг с другом пальцев проступала кровь. Он, видимо, пытался укрыться, что было видно по запутавшемуся у него в ногах дурно пахнущему одеялу, но, судя по всему, оста-вил попытки из-за нарастающей слабости. Ворот рубахи он, однако, все же сумел разо-рвать, в тщетных потугах добыть себе воздуха. Раненый, должно быть, потерял уже довольно много крови, но все же не столько, чтобы лишиться сознания, - мало того, взгляд его блестящих глаз был осмысленным и, как мне почему-то показалось, даже несколько насмешливым.

Всматриваясь в черты лежащего передо мною человека, я не мог отделаться от ощущения, что они мне каким-то образом знакомы. Что это, наваждение или я и впрямь где-то видел уже это лицо? Разумеется, каждый человек может похудеть, постареть или отпустить бо-роду, но изменить свою наружность радикально не в силах ни один, а посему, если я на самом деле встречался с ним ранее, то непременно должен вспомнить, где и при каких об-стоятельствах.

Как только я подумал про похудение и бороду, мое воображение принялось за работу и в мгновение ока исправило эти изъяны, сдернув со щек и верхней губы раненого волосяной покров и добавив ему здорового румянца. Лиловые круги вокруг глаз исчезли, а длинные спутанные волосы на голове снова приняли вид короткой мальчишеской стрижки за сорок копеек. Я вздрогнул от неожиданности и, охнув, присел на край кровати, рискуя уронить задрожавшую вдруг в моей руке свечу и устроить пожар. Сомнений быть не могло - пере-до мной лежал постаревший, поистаскавшийся и совершенно измученный Альберт Ка-линский - мой бедный, пропавший без вести друг, чье странное письмо и погнало меня в это дикое путешествие по запутанным дорогам времени.

Слабый, скрежещущий голос раненого вывел меня из оцепенения, промолвив едва слыш-но, но со знакомой насмешливостью в голосе:

- Я вижу, ты узнал меня, Галактион? Что ж, очень приятно, что годы не сумели обмануть старого друга. Хотя, надо сказать, я не думал, что это произойдет.

- Почему, Альберт?

- Почему?- он хмыкнул. - Я ведь теперь намного, намного старше тебя, дружок... В твоей памяти совсем не тот Альберт, какого ты видишь перед собой.

- Ну, знаешь ли... Все мы не молодеем, и если ты думаешь, что те несколько лет, что мы не виделись, могли...

- Ты не понял!- перебил меня лежащий. - Это для тебя прошло лишь несколько лет, для меня же... Мне пятьдесят два года, тебе же, должно быть, все еще чуть больше двадцати, вот в чем штука.

Я неожиданно вспомнил, что Альберт - психбольной и много времени провел в клинике для умалишенных. По всей видимости, болезнь его вновь протекает остро и с бредом, что и является причиной подобных высказываний. Лучше всего просто сделать вид, что я не придал этим его словам особенного значения и попытаться выяснить, что или кто застави-ло его следить за мной.

Однако Альберт не дал мне времени сформулировать какой-либо разумный вопрос, про-должив:

- Я знаю, о чем ты сейчас подумал. Однако же я вовсе не псих, и вообще, от прежней моей болезни не осталось и следа - она словно растворилась в том коридоре времени, через ко-торый мне, как и тебе, пришлось когда-то пройти. Разница лишь в том, что ты очутился тогда в тридцатых годах двадцатого века, я же - в 1896-м... Сейчас у нас 1930-й и, упот-ребив элементарные знания арифметики, ты легко вычислишь, что я живу здесь вот уже тридцать четыре года и мне, таким образом, пятьдесят два, как я тебе и сказал. Неслабо?

Это, действительно, было "неслабо". Я ошарашено смотрел на моего друга, позабыв за-крыть рот, и с каждой секундой размышлений все более убеждался, что он говорит прав-ду. Никакой грим не смог бы сделать с ним того, что сделали годы, да и мои собственные приключения явственно показали мне, что невозможного нет, а время - так и вовсе самая неустойчивая из всех категорий.

Спохватившись, я бросился на поиски какого-нибудь перевязочного материала и, не найдя в грязной избе ничего подходящего, оторвал от замызганной простыни длинную полосу, которой и попытался перевязать рану Альберта, оказавшуюся не очень глубокой, но из-рядно кровоточащей. Все мои действия Альберт сопровождал грустной полуулыбкой, до-казывая мне, что в перевязке нет никакой необходимости, поскольку жить ему, дескать, так или иначе осталось недолго. Убежденный, что его слова - обычное нытье раненого человека, я не пытался его разубеждать, молча делая свое дело. Наконец, удостоверив-шись, что повязка сидит достаточно крепко и рана больше не кровоточит, я присел на край кровати и перевел дух. Альберт же не пожелал оставить начатой темы о своей обре-ченности:

- Напрасно это все, Галактион... Я ведь и действительно не жилец больше на этом свете, и твой проклятый волк здесь совершенно не причем, - он поморщился от воспоминания о встрече с Дымом. - Уж несколько лет как меня разъедает плохая болезнь, дружок, очень плохая... Думаю, что это рак или даже что похуже, но разве ж возможно здесь по-настоящему обследоваться? Врач перепугал меня, и первое время я, как сумасшедший, бегал и метался, надеясь хоть как-то повлиять на судьбу и заставить ее смилостивиться, пока не понял, что все мои потуги - тщетны. Тогда я махнул на все рукой и попытался до-биться хотя бы одного - умереть дома, в нашем с тобой городе, куда он обещал вернуть меня, если я выполню его задание... Но, похоже, и это мне не суждено, - я подохну здесь, в тридцатом году и этом захолустье.

Больной прикрыл глаза и задышал глубже. На лбу его выступили капельки пота, а губы задрожали. Подумав, что он собирается заплакать, я потряс его за плечо, пытаясь вернуть к разговору.

- Погоди, Альберт, погоди! Может статься, не все так плохо. Ты устал, вымотался и ранен. Давай-ка отдохни сейчас хорошенько, а после мы обсудим с тобой...

- Ты не понял. Не будет у нас с тобой времени ничего обсудить, так как я вот-вот окочу-рюсь. Потому не болтай ерунды и не отвлекай меня, если хочешь успеть получить хоть какое-то представление о происходящем.

- А разве это как-то касается меня?

Альберт прищурился и усмехнулся:

- Думаю, да. Причем гораздо больше, чем меня. Я тут, так сказать, лишь для того, чтобы ты не заблудился.

- Вот как? А я-то думал, что отправился в это дурацкое путешествие, чтобы помочь тебе!

- Помочь мне?

- Из твоего письма я понял, что вся эта история тяготит тебя, где бы ты ни был. К тому же, согласись, не каждый день получаешь письма от мертвецов, которые призывают тебя "прийти и узнать" правду. Мне подумалось, что, не нуждайся ты в помощи, то не стал бы писать такие вещи.

Альберт, как мне показалось, задумался.

- Ты прав. Это, должно быть, прозвучало именно так. Но, уверяю тебя, это была не моя идея. Мало того, я должен тебе признаться, что подозревал какой-то подвох в отношении тебя но, мучимый желанием вернуться домой, все же пошел на это. Ну, и для успокоения моей совести мне было обещано, что ты не пострадаешь.

- Чья же это была идея? И что за подвох ты имеешь в виду?

Мой старый друг только вздохнул в ответ и мне показалось, что он прячет глаза. Дыхание же его между тем пришло в норму и боли в раненом боку он, судя по всему, больше не испытывал, что вселяло в меня надежду на то, что он все же поправится.

Я не шевелился, просто ждал. Наконец, когда молчание уже стало тягостным, он произ-нес:

- Думаю, из клочков информации ты не сумеешь сложить всю мозаику, поэтому стоит, пожалуй, рассказать тебе все с самого начала.

Я ничего не имел против.


## Глава 23


Исповедь


"...Когда все это началось, ну, я имею в виду тот случай с тобой и нашей квартирой, о ко-тором ты мне поведал, я, признаюсь, ужасно завидовал. Как же так, думал я, квартира моя, а приключение случилось с ним! Где же справедливость? Мне было стыдно за такие мыс-ли, и я ничего не говорил тебе, но мои попытки повторить твой "фокус" не прекращались. Я, помнится, едва мог дождаться твоего ухода, чтобы тут же продолжить терзать входную дверь, рискуя нарваться на неприятности с бабушкой. Что я только не вытворял! Я пробо-вал входить в квартиру и ночью, и в полнолуние, и с первыми петухами, с завязанными глазами и приговаривая самолично сочиненные заклинания... Ничего не помогало - зло-вредная дверь оставалась лишь дверью в мою квартиру, но не в прошлое, такое волшебное и притягательное для меня. Потом я убеждал себя в том, что ты просто-напросто выдумал всю эту историю, желая порисоваться, но тут же понимал, что это лишь слабая, нашеп-танная неудачами отговорка. В глубине души я был уверен, что ты сказал мне правду - ведь мы никогда не лгали друг другу! - и терзался тем сильнее.

Чего бы я только ни дал за возможность побывать там, где побывал ты, и пережить нечто подобное! Я так громко вопил об этом в своих снах и вел себя столь неразумно, почитая то дикое искажение реальности, которое тебе пришлось испытать, за детскую игру, что просто не мог не стать жертвой своей детской глупости. И вот, через несколько лет, когда желание мое попасть в прошлое уже утратило свою актуальность, голос мой стал грубым, а над верхней губой начала пробиваться пушистая поросль, мучитель мой решил, что вре-мя пришло. О, тогда я еще не знал его и даже не подозревал о его существовании, а посе-му все произошедшее приписал случаю и даже - о Бог мой! - везению, вознаградившему меня за годы ожидания и ревности. Мне не была еще ясна извращенная природа искаже-ния времени, и уж тем более не подозревал я тогда в случившемся чьего-то злого умысла.

Как-то ночью я, вернувшись домой с припозднившихся посиделок в саду Дворца Пионе-ров и толкнув приоткрытую почему-то входную дверь, прошел на кухню, чтобы съесть чего-нибудь. Понимая, что поведение мое не вызовет восторга у матери, я не пожелал бу-дить ее и потому света включать не стал, полагая, что и в темноте не пройду мимо холо-дильника.

Оказавшись на кухне, я, к моему удивлению, сразу же наткнулся на какой-то шкаф, кото-рого раньше и в помине не было, и даже занозил ладонь, неосторожно проведя по его по-верхности. Опешив, я начал шарить по стене в поисках выключателя и вскоре обнаружил его. Однако это был не наш выключатель: вместо плоской пластмассовой пластинки с кнопкой из стены торчал шершавый полукруг с тумблером, подергав который, мне все же удалось зажечь свет.

Думаю, не стоит тебе описывать детали открывшейся мне картины, - ты ее видел. От осознания свершившегося чуда сердце мое екнуло и забилось быстрее, однако к охватив-шей меня поначалу радости тут же примешалась тревога. Да, безумная мечта моя сбылась, но что дальше? Кто живет в квартире, выпустит ли коварная дверь меня назад и... не ле-жит ли в ванной до сих пор труп той женщины, при убийстве которой ты присутствовал? Ладони мои вспотели, а воротничок начал жать, хотя и был на размер больше, чем нужно. Я боялся обернуться, ожидая увидеть в темноте коридора нечто ужасное, и мерные капли воды, падающие из крана в железную мойку, долбили, казалось, мне в самое сердце. Единственной спасительной мыслью было, что все это сон, я вот-вот проснусь и уж точно никогда более не захочу повторения этого кошмара.

Я заставил себя посмотреть назад. В темноте чуть белела прикрытая дверь в спальню мо-их родителей, вернее, в ту комнату, которая много позже станет ею. Решившись, я краду-щимся шагом подошел к двери и, затаив дыхание, приоткрыл ее, ожидая скрипа. Но его не последовало, и взгляду моему открылось внутреннее убранство комнаты, состоящее, главным образом, из покрывающих пол ковров и двуспальной кровати, - большой, хотя и поменьше той, на которой я сейчас лежу. Присмотревшись, я увидел разбросанные по по-душке светлые волосы и уловил нечастое, поверхностное дыхание спящего человека. Больше в комнате никого не было. Я осторожно вышел и прикрыл за собой дверь, раду-ясь, что не разбудил эту женщину и намереваясь выскользнуть из квартиры, насытившись приключением. Но не тут-то было. Неожиданно я заметил пробивающийся из-под двери в гостиную тусклый дребезжащий свет, и, к моему несчастью, не смог совладать с любо-пытством. О, чего бы я только не дал, чтобы вернуть тот миг и пройти мимо этой ужасной двери, не открыв ее! Но нет, я уже представил себе изумление и зависть на твоем лице, когда я буду рассказывать тебе о своих похождениях, и сладкое чувство превосходства окрылило меня, заставив потянуть на себя половинку двустворчатой двери.

То, что я там увидел, уже само по себе было неприятным - посреди комнаты на двух та-буретах стоял гроб, обитый почему-то не привычным нам красным бархатом, а темно-синей шелковистой тканью. В изголовье гроба горели две наполовину оплавившиеся све-чи, освещая помещение тусклым, замогильным светом и бросая причудливые жутковатые тени на мебель, состоявшую из овального стола, нескольких стульев и закрытого черной тканью трельяжа, и иссохшее, заросшее сизой неопрятной бородой восковое лицо покой-ника. Руки мертвеца были сложены на груди и связаны вместе марлевой ленточкой, а про-стыня натянута до самого подбородка. В глаза мне бросились его длинные желтые ногти, словно в гротескных фильмах про вампиров, глаза же покойника располагались так глу-боко, что мне сначала показалось, будто глазницы и вовсе пусты.

Меня передернуло от суеверного страха, и я, пораженный, долгое время не мог оторвать взгляда от мертвого лица, так что не сразу заметил человека, сидящего на стуле в тени, ближе к стене и, видимо, бдящего у гроба своего родственника или друга. Когда же я об-ратил на него внимание, то понял, что и он смотрит на меня немигающим взглядом, слов-но вопрошая, кто же я, собственно, такой. Я замежевался и не знал, что мне делать,- сказать ли что-нибудь или молча ретироваться. Человек спас положение, закачав вдруг головой и молвив: "Надо же... так и есть", после чего отвернулся и стал смотреть на по-койника.

Тогда мне удалось сохранить рассудок, хотя я узнал его... Усилием воли я подавил гото-вый было сорваться с моих губ крик удивления и попробовал хоть как-то упорядочить свои мысли. Это мне плохо удалось..."

- Кто? Кто это был, Альберт?- затряс я в нетерпении плечо друга. - Ты сказал, что узнал его!

- Да, Галактион, я узнал его, но не тряси так, иначе меня стошнит...

- Извини. Ну, так все же, кто это был?

Альберт покачал головой.

- Нет-нет, потом... Помолчи еще немного, дружок, не трать зря времени, - его у нас мало.

Я вновь извинился и попросил Альберта продолжать.


"...Я бросился ко входной двери, страстно надеясь, что она выпустит меня назад, в девя-ностые.... Но тут произошло невероятное - сидевший у гроба человек вдруг вскочил и ки-нулся следом за мной! Ужас обуял меня, я был уверен, что он хочет схватить меня или даже убить, и я не помню, как преодолел пять лестничных пролетов и выскочил из подъ-езда. По счастью, преследования больше не было, и я поблагодарил Бога, что отделался лишь испугом.

Но тот, кто открыл мне врата в прошлое, оказался куда более жестоким и расчетливым, чем я мог себе представить. В его планы входило свести меня с ума, превратить меня в то рехнувшееся, опустившееся животное, каким ты меня еще помнишь! Тогда я не знал этого и, если бы мне кто-то сказал нечто подобное, то я наверняка подумал бы, что он шутит. Как можно сделать из человека сумасшедшего? Напугав его? Продолбив дыру в его голо-ве? Как?!

Я был наивен, ибо искренне полагал, что законы бытия, вдалбливаемые нам в школе - не-зыблемы и любое событие, даже самое невероятное, всегда можно по раздумии подогнать под одну из внушенных нам догм.

Знаешь ли ты, Галактион, что-нибудь о пятом измерении? Его еще называют "измерением вероятности"? Нет? Так вот... Шизофрения, чтоб ты знал - не такое уж редкое заболева-ние, хотя и не такое частое, как, скажем, грипп или коклюш. Известно, что в человеческой популяции лишь один или двое на сотню страдают этим недугом, - такова статистика и такова же, если хочешь, вероятность заболеть. А это значит, что оккультисту, практикую-щему с пятым измерением, вовсе не нужно было ни бить меня по голове, ни как-то чрез-мерно расшатывать мою психику, чтобы слепить из меня готового шизофреника. Ему достаточно было лишь чуть-чуть сдвинуть вероятность того, что я заболею, в нужную сторону... И вот мы уже имеем манифестацию психоза, влекущую за собою насильствен-ную изоляцию от общества, сильнейшие медикаменты и положение изгоя! Да-да, именно изгоя! Скажи-ка мне, Галактион, признайся без напускной оскорбленности - очень ли ты желал в то время видеть своего свихнувшегося друга? Много ли удовольствия доставляли тебе утомляющие, вынужденные визиты ко мне в больнице и дома, куда ты, толкаемый чувством мнимого долга, время от времени забредал "поболтать со мной"? Это было от-вратительно, Галактион, не правда ли?

Ну, да я не об этом. Невозможно винить кого-то в недостатке внимания к тяжелобольно-му, равно как и врать себе, что я-то бы, дескать, поступил иначе. Охотно верю, что мое тогдашнее состояние не располагало к частым посещениям и продолжительным бесе-дам...

Так вот, дальше все было просто. В день одного из моих краткосрочных просветлений, которые случались все реже, ко мне в больницу пришел человек. Не знаю, что он там та-кого наплел церберу-санитарке, но она без лишних слов пропустила его в мою загажен-ную палату. Я как раз занимался своим утренним туалетом, то есть безучастно таращился на стоящий передо мною таз мыльной воды, будучи не в силах сосредоточиться на проце-дуре умывания. По причине этой болезненной расконцентрации я и на вошедшего не об-ратил особого внимания - мало ли, кто здесь шатается? Однако и тут он устроил маленькое чудо - повернул невидимый рычажок управления вероятностью в нужную ему сторону, и вот уже мысли мои вновь обрели последовательность и логичность, апатия сменилась живейшим интересом к происходящему, а собственная неопрятность начала вызывать отвращение. Все эти разительные изменения произошли со мной за считанные минуты и я, поняв, что человек этот явился не просто так и собирается говорить со мною о чем-то, попросил разрешения привести себя в порядок, против чего он не стал возражать.

Так я и познакомился с твоим старым "приятелем", Георгом Райхелем. Надо сказать, он с самого начала был довольно любезен и производил впечатление искреннего человека. Правда, он не признался мне тогда, что моя болезнь - дело его рук (об этом я догадался позже сам), но сказал, что поможет мне избавиться от нее раз и навсегда. Ни имени сво-его, ни рода занятий он не скрывал, а на высказанное мною предположение, что он - дья-вол, - невесело рассмеялся. "Будь я дьявол, - сказал он тогда, - мне не пришлось бы являться к тебе через целую сеть препон и просить тебя о помощи". Подумав, я вынужден был признать, что это, скорее всего, так и есть и спросил, чем же я, собственно, могу слу-жить ему. Не стану скрывать, я был очень осторожен в выборе выражений, ибо обещанная им мне перспектива избавления от моего ужасного недуга звенела в моей голове свадеб-ным маршем, сменившим заунывный набат обреченности.

Тогда-то я и узнал о таинственных Картах Навигации. Райхель представился мне великим ученым, рассказывал о своих находках и планах и убеждал меня в том, что магии как та-ковой вовсе и не существует, и всякому чуду есть научное объяснение. Этим он, кстати, напомнил мне наших школьных учителей, твердо стоящих на почве партийного прагма-тизма.

Обретя Карты, он смог бы расширить ареал своих изысканий, что, несомненно, принесло бы огромную пользу всему человечеству. Сам он, к сожалению, не настолько одарен, что-бы суметь в одиночку пройти бескрайними просторами Большой Спирали и составить собственные Карты, а посему, к прискорбию, вынужден воспользоваться чужими. Про-блема состояла в том, что тот, кто обладает Картами, а именно некий Штурман, - в силу своей гениальности настолько нелюдим и некооперативен, что все попытки профессора договориться с ним полюбовно окончились полным провалом. В довершение всего Штурман, испугавшись продолжения дискуссии, и вовсе исчез из его поля зрения и не со-вался уж более в Большую Спираль, зная, что именно в момент Перехода наиболее уяз-вим. Райхель же, однако, не терял надежды, поскольку был уверен, что Штурман не ушел в другие миры, так как не может этого сделать, не собрав своей команды. На мой вопрос, откуда ему известно, что команда все еще не в сборе, он лишь сказал, что информация эта достоверна, а значит, у нас есть время.

Когда я, взволнованный и едва ли соображающий, что делаю, пообещал помогать ему в розыске Штурмана, а значит и Карт, я поинтересовался, отчего же он не выбрал для этой цели тебя, за которым наблюдал значительно дольше?

"О, не сомневайся, твой друг Галактион обязательно будет вовлечен в игру, но у него дру-гая миссия. Самая важная". Больше мы к этой теме не возвращались..."

Калинский замолчал, переводя дух.

- Как же так, Альберт? Что это может быть за миссия, если все то время, что нахожусь здесь, я лишь мешаю планам Райхеля?

- Думаешь? А ты уверен, что знаешь, какие у него планы?

- А как же!- удивился я. - Разве не о Картах Навигации, составленных Яковом, мы все это время говорим?

- Да, но... Какое отношение к Картам имеешь ты? До недавнего времени ты даже не знал об их существовании.

- А может, мне суждено спасти их! Не дать злобному Райхелю завладеть ими и натворить бед! - воскликнул я с излишним пафосом, однако манера раненого Альберта говорить со мною в снисходительном тоне начинала раздражать меня, и я искал возможности самоут-вердиться.

Альберт чуть слышно засмеялся.

- Ну так и что? Спас?

- Может статься, еще и спасу!

- Все может быть... Вообще, сдается мне, старый друг, что ни ты, ни я не понимаем пра-вил этой игры. Это, если хочешь, битва титанов, а мы с тобой в ней и не пешки даже, а просто пыль на шахматной доске.

Он вдруг закашлялся, и я заметил, что наложенная мною повязка уже насквозь пропита-лась кровью. Я вскочил.

- Чего же мы ждем?! Тебя ведь в город везти надо! В больницу! Иначе ты просто изой-дешь кровью!

Я попытался было рвануться из избы за помощью, но Альберт схватил меня за рукав ста-рого полушубка и задержал.

- Не ходи никуда. Нет у нас на это времени, уж ты поверь мне! Я вот-вот шагну на тот свет, так позволь мне закончить рассказ. Осталось совсем немного!

Но я ничего и слушать не хотел. Выдернув руку, я выскочил в сени, оттуда - во двор и на улицу. Что и говорить - я слишком поздно нашел Альберта, но в последние часы его жиз-ни я сделаю все от меня зависящее, чтобы если не спасти его, то хотя бы облегчить его страдания.


С рассветом добротные крытые сани, нанятые мною на средства Аглаи у колхозного ко-нюха, уносили четырех человек в районный центр, где я надеялся отыскать машину. Воз-ница, угрюмый мужик, подняв ворот, целиком исчез в тулупе, и нам сзади были видны лишь его широкая, сгорбленная спина да клубы табачного дыма, которыми он окутывал себя всю дорогу.

Я полулежал на свежем сене, несколько навильников которого возница не пожалел бро-сить для мягкости на дно саней. Одной рукой я опирался о настил, другую же держал на плече моего друга Альберта Калинского, которого мы с Аглаей, несмотря на все его про-тесты и препирательства, уложили на "перину" из нескольких одеял и все того же сена, обернув предварительно большущим пледом, найденном в некогда богатом доме бабки Зинаиды. Ну и, наконец, позади меня расположилась сама товарка Алеянц, ни за что не согласившаяся остаться в деревне и дожидаться отца. По ее мнению, ничего, кроме не-приятностей, без нее мы не найдем, и она ни за что не бросит меня на произвол судьбы еще раз. У меня нет документов, а липовая корочка Альберта, выписанная на чужое имя и неизвестно что вообще удостоверяющая, задачи нам не облегчит. Аглая была, безусловно, права, и я был чрезвычайно рад, что она начисто отмела все мои возражения и отправи-лась с нами. Лютые морозы еще не наступили, и изба Якова вряд ли совсем выстынет без протопки, а записку отцу с кратким описанием случившегося Аглая написать успела. Сей-час она обнимала меня сзади, и на моей шее, неплотно обмотанной колючим вязаным шарфом, я чувствовал ее теплое дыхание. В последние дни мы, безусловно, сроднились с ней, и мысли о том, не продрогнет ли она, не заболеет ли, по интенсивности не уступали, пожалуй, заботам о жизни моего вновь обретенного постаревшего друга.

Решив, что не очень холодно, я подальше отогнул угол прикрывающего лицо Альберта пледа, открыв доступ свежего воздуха больному. Альберт улыбнулся, поблагодарил меня взглядом и уже через несколько минут мне показалось, что щеки его порозовели.

"Ну, слушай дальше, дружок, - Калинский скосил глаза на Аглаю и убедился, что тихие его слова не долетают до ее изрядно пониженного мохнатой шалью слуха. - Согласно плану Райхеля, я должен был вновь вернуться в прошлое, найти Штурмана среди несколь-ких "подозреваемых" и любым путем заставить его расстаться с Картами. Если же по-следнее не удастся, то, по крайней мере, сообщить Райхелю точные координаты владельца Карт. Профессор не посвящал меня в подоплеку событий, но из того, что он рассказал, мне стало ясно, что круг поиска достаточно узок и ограничивается радиусом в сто пятьде-сят-двести верст от нашего с тобой города. Это отчасти объяснило мне, почему выбор Райхеля при поиске слуг и исполнителей его воли пал на жителей этой местности.

Но это было не все. Свой повышенный интерес к квартире, где я жил в детстве, он без обиняков объяснил тем, что первым, кто, по его мнению, может являться Штурманом, яв-ляется супруг Аглаи Яковлевны - партийный функционер Алеянц.

Дивясь внезапному улучшению моего психического состояния, врач уже через несколько дней после моего разговора с Райхелем выписал меня из больницы, и я, стремясь во что бы то ни стало выполнить поручение моего покровителя и окончательно вернуть себе здо-ровье, без оглядки ринулся в пучину тридцатых годов. Да-да, сначала именно тридцатых!

Задание мое казалось не таким уж и сложным, - подумаешь!- понаблюдать за Алеянцем, проследить, с кем и когда он встречается и, что самое главное, не собирает ли вокруг себя потихоньку группу каких-то людей, которые, по словам профессора, могут выглядеть во-все непримечательно и даже, возможно, сторониться человеческого общества.

О! Я помню, до чего довел несчастного Алеянца! Бедняга просто места себе не находил, спасаясь от неопытной, плохо скрытой слежки, которую я за ним учинил! Он не вынимал из кармана оружия и затерроризировал всех своих подчиненных, требуя от них моей по-имки. Безусловно, без всяческой поддержки и наущений Райхеля я бы вскоре попался, что было бы к лучшему, уверяю тебя! Но этого не случилось, я продолжал изводить издерган-ного партийца, пока, наконец, не получил от профессора команду "отбой", поскольку тот, якобы, убедился, что мы на ложном пути.

И тогда произошло ужасное. Райхель велел мне отправляться в конец девятнадцатого сто-летия, в то самое время, когда ведомая Штурманом группа только-только прибыла сюда. Моей задачей было проследить за членами этой команды с самых, что называется, исто-ков, и выявить-таки, кто из них - Штурман. После этого я, якобы, получу освобождение и от воли профессора, и от шизофрении. Помнится, я спросил у него, почему же он сам не отправится туда и не узнает все, что хочет? Ведь ему, с его знаниями и способностями было бы гораздо проще это сделать? На это он лишь криво усмехнулся и сказал, нисколь-ко не щадя меня: "Я, в отличие от Штурмана, нахожусь в своем мире и старею, а потому провести годы черт знает где в погоне за ним, а потом вернуться сюда глубоким старцем и проиграть по причине естественной смерти я не желаю". Я тогда не очень понял, что он имел в виду, но одно мне было ясно: Райхель, что называется, намерен "загребать жар чу-жими руками", то есть моими!

Я попробовал протестовать. Да что там!- я попросту отказался выполнить это задание и обвинил его в недобросовестности. Тогда-то я, кстати, и начал догадываться, что болезнь мою наслал на меня именно он, проклятый оккультист!

Я выпалил все это ему в лицо и бросился бежать, с ужасом чувствуя, как сознание мое вновь начинает затуманиваться и мысли, только что еще такие ясные и стройные, вновь сбиваются в кучу и теряют нить логики. Я мог убежать от профессора, но не от его кол-довской силы!

Как и следовало ожидать, уже через несколько часов я вновь оказался в больнице. Снова вязки, уколы и жестокость санитаров, снова грязь, запущенность и потерянность в окру-жающем... Я вернулся к тому скотскому состоянию, в котором находился до сделки с Райхелем. Смутно помню, как ты приходил ко мне с девчонками из нашего класса, но ни-каких эмоций я по этому поводу не испытывал, - мне снова было все равно.

Однако, стоило вам тогда уйти, как в палату вошел профессор Райхель. Приведя меня за считанные мгновения в мыслящее состояние, он заявил, что намерен дать мне последний шанс одуматься. Если я откажусь, то он исчезнет навсегда и предоставит мне возможность сдохнуть последней скотиной. Он прямо так и сказал, и этого оказалось достаточно. Я вновь дал свое согласие служить ему.

Мне предстояло снова войти в знакомую мне - да и тебе! - квартиру и нырнуть на без ма-лого сто лет назад, где мне предстояло выслеживать загадочного Штурмана. Райхель рас-сказал мне, что все штурманы, или навигаторы - особенные люди и при известной внимательности вычислить такого не так уж и сложно. Во-первых, Штурман не стареет, находясь в чужом мире, а посему и через десять, двадцать или даже сто лет остается таким же, каким был в момент входа в этот мир. Однако же знание этой особенности штурманов ничем мне помочь не могло, поскольку, как я надеялся, мне не придется провести в про-шлом столько времени, чтобы заметить ее у кого-нибудь. Некоторые люди тоже умудря-ются десятилетиями выглядеть одинаково... Более важной была информация о том, что Штурман, будучи одарен лишь способностью расплетать пути Большой Спирали, почти совсем не приспособлен ни для чего другого, - он не может изучить какую-либо иную профессию и быть в ней успешным, равно как не может и быть полноценным членом че-ловеческого общества. Свои контакты с другими людьми Штурман ограничивает необхо-димостью, семьи не имеет и в общественную деятельность не суется. Вся его энергия, все его существование принадлежат лишь хаосу Большой Спирали. Вот этим-то мне и пред-стояло, прежде всего, руководствоваться при его поиске. Карты Навигации Штурман на-верняка хранит при себе, а посему проблему профессор Райхель видел лишь в том, чтобы разыскать его.

Однако, едва я оказался снаружи и вдохнул полной грудью свежего воздуха, не пахнущего аммиаком и миазмами психиатрической лечебницы, мне внезапно пришла в голову спаси-тельная мысль: я должен встретиться с тобой и все тебе рассказать. Тогда, по крайней ме-ре, хотя бы один человек будет знать, что же, на самом деле, со мной случилось и где меня искать! Я бросился на проходную какого-то общежития и вымолил у вахтерши один зво-нок. К чему привел этот звонок, ты помнишь..."

Я помнил. Да так помнил, что стыд за содеянное, боюсь, будет жечь мне лицо до конца жизни. Но было еще что-то в рассказе Альберта... Что-то, прошедшее мимо моего внима-ния, но оставившее осадок неясного беспокойства в душе. Но что?

"...Так вот,- продолжал мой друг, - услышав доносившуюся с улицы сирену "Скорой по-мощи", я понял, что ты не поверил мне. Страх быть схваченным и вновь запертым в этом адском месте погнал меня вперед. Как полоумный - а я им и был! - ворвался я в подъезд и, взлетев по лестнице на третий этаж, буквально перепрыгнул порог нашей квартиры. И вот, друг мой, с тех пор я здесь. Опасаясь моих выкрутасов, Райхель не позволил мне больше вернуться в мое время и отдавал мне приказы, коротко наведываясь сюда сам. Па-ру раз у меня мелькала мысль, а не лучше ли плюнуть на все и попробовать зажить здесь нормальной жизнью? Но нет! В моменты моих сомнений подлый профессор всегда напо-минал мне о себе, заставляя мое мышление кривляться и повергая меня тем самым в ужас. Так и не сумел я, Галактион, избавиться от его влияния, а, поскольку миссия моя все еще не была выполнена, речи о моем возвращении домой не шло.

С огромным трудом удалось мне вычислить местонахождение Карт Навигации, но сейчас, когда кто-то умудрился увести их у меня из-под носа, последняя надежда потухла. Пом-нишь, как я шел за тобой от самой больницы, чем испугал тебя? Умудренному опытом, мне не стоило большого труда пробраться в здание и попридержать старушку-санитарку, чтобы дать тебе возможность улизнуть. Ты уж прости меня, но другого выхода я не видел. Одно меня утешает: мои действия не повредили тебе и даже, пожалуй, в чем-то помогли, - Альберт едва заметно улыбнулся и скосил глаза на Аглаю. - Кстати, письмо, в котором я зову тебя "прийти и узнать" я уже написал и передал Райхелю... Он теперь постарается, чтобы ты получил его там, в начале 2000-ых. Хотел бы я знать, зачем ты ему нужен!"

Альберт, утомленный, замолчал и прикрыл глаза. Он все сказал, обо всем поведал и хотел теперь отдохнуть с чувством исполненного долга. То ли рана была слишком тяжелой, то ли злая болезнь добивала моего друга, но сил у него оставалось все меньше и меньше. Я поплотнее укрыл его пледом и не стал больше ни о чем расспрашивать. Впрочем, необхо-димости в этом и не было, - все, что нужно, я уже знал.


## Глава 24


Горестные часы


Румянца на щеках пятидесятидвухлетнего Альберта Калинского я уже никогда не увидел, как не услышал я и его голоса, слабого и чуть дребезжащего. Когда я, немного не доезжая районного центра, окликнул его, намереваясь дать указание "держаться", он мне не отве-тил. Испуганный, я велел вознице остановиться и, когда тряска прекратилась, убедился, что мой старый товарищ умер. Я долго смотрел в его еще сильнее осунувшееся, бескров-ное лицо с посиневшими ушами и торчащими изо рта верхушками желтых зубов, и чувст-вовал себя потерянным. Я понятия не имел, что следует делать, да и общая неправдоподобность ситуации мешала мне сосредоточиться.

Видя мою беспомощность, Аглая взяла ситуацию в свои руки, попросив возницу свернуть с дороги и подъехать к расположенной в сосняке недалеко от дороги каменной беседке, некогда принадлежавшей местному купцу Изотову и служившей его разнузданной компа-нии местом пикников. Сейчас беседка была бесхозной, и Аглая сказала, что лучше всего будет оставить покойника там, под моим присмотром, пока сама она с помощью возницы ищет машину.

- Почему же нельзя поехать сразу?- спросил я ее, мало обрадованный перспективой поте-рять подругу из виду.

- Могут возникнуть вопросы, а мы понятия не имеем о личности покойника.

- Он мой друг.

- И ты скажешь это в деревне?- съязвила товарка Алеянц. - Тогда тебе, по меньшей мере, придется объяснять, кто такой ты, а это посложнее будет. В общем, ты останешься здесь и посторожишь труп, хотя не думаю, что кто-то на него позарится - таежный зверь днем так близко к жилью не подходит.

- Но что мы будем делать, если ты найдешь машину? Куда мы его повезем?

- В город, естественно, другого выхода нет. Или ты намерен провести несколько часов с лопатой, копая могилу для несанкционированных похорон? К тому же... Сейчас возница думает, что все в порядке и ничего противозаконного мы не совершаем, но стоит ему что-нибудь заподозрить... Тебе мало твоих мытарств?

Моих мытарств мне было более чем достаточно, и я выразил готовность во всем слушать-ся Аглаю, пока это необходимо.

Мы поплотнее завернули в плед начавшее коченеть тело и уложили его на бетонную, ли-шенную покрытия скамью в беседке. Слушая удаляющийся цокот копыт, я с грустью по-думал, что, быть может, проведу в ожидании не один час. Сыскать автомашину в 1930-ом году может оказаться не таким уж легким делом!

Присев у противоположного бортика беседки, я огляделся. Сосны подступали к этому летнему убежищу праздных купеческих дружков почти вплотную, а по проклюнувшемуся на подходящих к лесному домику тропинках хвойному молодняку я догадался, что с того времени, как бравые красноармейцы исполосовали шашками семью купца Изотова и его самого, каменное это строеньице перестало выполнять свою увеселительную функцию.

Ну-ка, ну-ка... Вскочив и осмотревшись, я даже дышать перестал от удивления и неожи-данности, потому что узнал это место. Ну конечно, это ведь та самая беседка, в которой я, прячась от назойливого пионерского сброда, провел столько незабываемых часов во время моего вынужденного "отдыха" в пионерском лагере! Вернее, проведу лет так через пять-десят семь... Да, оптимистом был этот купец Изотов, возводя беседку для пикников на века! Да и что ей, каменной, сделается? Только мхом покроется.

Пейзажи вокруг домика были, разумеется, совсем иными. Ни тропинок, ни полянок к восьмидесятым годам двадцатого века здесь не останется, да и ни на каких санях подъе-хать так близко будет нельзя, но все же я был уверен, что не ошибся - бетонный лесной домик был тем самым. Для пущей уверенности я вышел из беседки и, посчитав, что тело Альберта никакой опасности не подвергается, прошел немного вглубь леса и поднялся на знакомый мне пригорок, с которого явственно различил на северо-востоке извилистую ленту неспешной Тубы.

Тут мне в голову пришла совсем уж дикая идея, но, поразмыслив, я нашел ее очень логич-ной. Вспомнив, как Альберт трясущимися руками разматывал платок, а затем бумагу и фольгу, чтобы предъявить нам с Аглаей свой тщательно сберегаемый липовый документ, я без промедления обшарил его карманы и уже через пару минут держал в руках доброт-ный, хоть и несколько измятый, лист бумаги. Положив его для удобства на бетонную лав-ку рядом с трупом, я жирно написал на нем найденным у Альберта же карандашом: ""Тело Анны Юрьевны найдете в нижнем гроте. Сегодня в десять убийца попробует пе-ренести его в лес". Свернув листок в рулончик, я плотно обмотал его фольгой, в которой Альберт хранил паспорт, и, встав на скамейку, плотно втиснул послание между верхней поперечной балкой и бетонным сводом. "Разгадав" таким образом загадку моего детского приключения, я остался очень доволен собой. Оказывается, все в жизни имеет простое объяснение, стоит лишь перестать изумляться по каждому поводу и поискать ответа.

Стараясь не удаляться от беседки слишком далеко, я немного побродил по той часть леса, где когда-то будет построен пионерский лагерь, гадая, что же побудило людей пожертво-вать столь дивным уголком природы в пользу такого отвратительного учреждения, и пришел к выводу, что все дело в человеческой глупости и неумении отличать истинные ценности от мнимых. Когда я вновь мысленно переживал утреннюю лагерную линейку, издалека до меня донеслось утробное урчание автомобильного мотора, из чего я сделал вывод, что поиски Аглаи оказались успешными.

Так и было. Из кабины ужасного вида грузовика выскочила товарка Алеянц и, что-то на ходу объясняя ковыляющему рядом шоферу, направилась к беседке. Я тут же подоспел, и вместе с водителем мы переложили тело в кузов, куда запрыгнул и я, предоставив Аглае путешествовать с удобствами, в кабине. Во время погрузки женщина почти не разговари-вала со мной, ограничившись парой-тройкой небрежно брошенных в мою сторону меж-дометий. Я сразу обиделся было, но затем догадался, что весь этот спектакль рассчитан на шофера, дабы не позволить тому сконцентрировать свое внимание на такой незначитель-ной персоне, как я. Съежившись от холода в углу кузова и завидуя температурной невос-приимчивости мертвого Альберта, я приготовился к дальней дороге.


Судьба не всегда ставит нам палки в колеса, и удача золотой рыбкой нет-нет да и выныр-нет из глубин удручающе-серого моря рутины, в котором мы все флегматично плещемся. Иногда везет даже в лотерее, хотя играть против государства - невиданная глупость.

Такая вот негаданная удача и улыбнулась нам на этот раз. Всю дорогу до города товарка Алеянц, как потом оказалось, ломала голову над почти неразрешимой проблемой, а имен-но: как уговорить мужа, сурового себялюбивого партийца, посодействовать нам в органи-зации похорон моего умершего друга. Кроме того, ей нужно было придумать, кем меня ему представить, не рискуя навлечь на себя громы и молнии. Но, как я уже упомянул, провидение было милостиво к нам, и по нашему прибытию в город оказалось, что това-рищ Алеянц три дня назад отбыл в столицу принимать участие в какой-то не то конфе-ренции, не то ассамблее. Он, должно быть, все еще не оставил надежды пойти на повышение по партийной линии и, оправившись от паранойи, вызванной неуклюжими действиями Альберта, вновь бросился на опасное покорение политического олимпа.

Эти его амбиции и связанное с ними отсутствие были нам очень на руку. Пользуясь свои-ми связями жены номенклатурщика, Аглая без проблем уладила все необходимые фор-мальности и договорилась о месте на кладбище. Ей даже удалось достать где-то синего бархата на обтяжку гроба, наспех сколоченного живущим в соседнем доме столяром. Си-ний гроб выглядел, конечно, не совсем обычно, но это было все же лучше, чем выставлять на обозрение горбыли, из которых, за неимением лучшего материала, упомянутый столяр соорудил стенки этого неуклюжего ящика. Впрочем, ни на чье обозрение мы Альбертову домовину выставлять не собирались.

Обошлись без морга, а посему выносить умершего предполагалось прямо из квартиры Аг-лаи, причем как можно быстрее. Ведомый чувством неловкости, я предложил было упра-виться поскорее и провести погребение ночью, но товарка Алеянц укоризненным тоном указала мне на мою неразумность: к несчастью, в городе мороз стоял более крепкий, чем в Николопетровке, земля уже успела промерзнуть и нуждалась в длительном отогревании кострами, а потому похоронить моего друга мы могли в лучшем случае через день, когда могила будет готова. Для мужа Аглая придумала сказку про неожиданно умершего без-домного родственника, которую Яков и Кира Прокловна должны были, в случае чего, подтвердить (перестраховываясь, она уговорила шофера заехать на обратном пути к при-ятелю Якова, где тот как раз гостил, и передать ему записку, в которой она слезно просила отца не откладывая приехать).

Уже на следующий день, когда на городском кладбище во всю полыхал костер на буду-щей могиле Калинского, а в квартире отлучившегося Алеянца повисла мрачная торжест-венность, которая всегда царит в домах, где лежит покойник, нетерпеливый стук в дверь возвестил о приезде сурового таежника. Несмотря на отсутствие нормального транспорт-ного сообщения добраться он смог довольно быстро, чему, несомненно, поспособствовали щедро раздаваемое спиртное да определенная сумма денег. И вот он, встревоженный, сто-ит на пороге городской квартиры Аглаи, всем своим видом требуя объяснения срочного вызова.

Товарка Алеянц, разумеется, знала немного и смогла поведать отцу только то, что умер-ший - тот самый человек, что квартировал у бабки Зинаиды и охотился за странными Картами, на которых, мол, свет клином сошелся. Выбросить же тело на улицу или отдать на попечение властей нельзя, так как покойник, по дикому совпадению, являлся моим ста-рым другом и так с ним поступить было бы несправедливо. Яков, услышав это, бросил на меня быстрый взгляд:

- Это он?

Я молча кивнул.

- Он получил, что хотел?

- Не знаю, что ты имеешь в виду, но Карт он не нашел.

- Бедняга. Неужели его задрал Дым?

- Похоже. Впрочем, по его словам, он и без того сильно болел.

Аглая, видя, что разговор предстоит чисто мужской, бесшумно выскользнула из кухни и прикрыла за собой дверь, проявив невиданную для нее тактичность. Яков покачал голо-вой, раздумывая над чем-то.

- Мы отдадим ему последний долг. Большего, к сожалению, мы сделать не сможем. Да, Галактион... Мне жаль, но я, видимо, не смогу вернуть тебя в твое время. Понимаешь...

- Я знаю, Яков.

Крестьянин вздрогнул и посмотрел на меня настороженно.

- Откуда?

- Вернуть меня домой могут либо профессор Райхель, пославший меня сюда, либо же Штурман. Ты же ни тем ни другим не являешься.

- Как ты узнал?- Яков выглядел обескураженным.

- Это несложно. Мой мертвый товарищ натолкнул меня на эту мысль, рассказав, что Штурман, во-первых, чурается людей и не заводит семью, а во-вторых, не стареет. Нали-чие же у тебя Киры Прокловны и дочек противоречит первому утверждению, а, взглянув на твое фото двадцатилетней давности, что показала мне Аглая в твое отсутствие, я убе-дился, что и вторая особенность к тебе не относится. Таким образом мне стало ясно, что ты - не Штурман. Но вопрос в другом: зачем ты сочинил эту историю и попытался ввести меня в заблуждение? И почему Карты Навигации хранились у тебя? Ведь, насколько я знаю, штурманы-навигаторы крайне редко расстаются с ними?

Яков нахмурился, и было видно, что говорить на эту тему ему не особенно приятно. Шрам, пересекающий его щеку, побелел, а пальцы нервно забарабанили по столешнице, заставляя торчащие из стаканов чайные ложки позвякивать.

- Видишь ли... Когда ты появился у Архипа и рассказал ему свою историю, мы не могли быть уверены, что ты - тот, за кого себя выдаешь. У наших врагов тысячи рук и вполне могло оказаться, что тебя просто подослали к нам, чтобы добиться, наконец, успеха и за-владеть Картами. Архип сразу же сообщил мне по нашим каналам подробности, и мы ре-шили не выказывать своего недоверия, дабы не спугнуть твоего профессора и не заставить его быть более изобретательным. Но, присмотревшись к тебе и взвесив все "за" и "про-тив" мы пришли к выводу, что ты не злоумышленник и не провокатор, хотя и связан, как и все мы, с этим делом о Картах. Однако это не исключало, что Райхель использует тебя вслепую, хотя бы для того, чтобы выйти на Штурмана, а потому мы должны были быть с тобой осторожны. Затем нам стало ясно, что эта догадка верна, но опасаться нам в первую очередь нужно было не тебя, а того человека, что помог тебе бежать из больницы и следил за тобой до самого дома Архипа. Тогда мы, отчаявшись, решили пойти ва-банк: Архип отправил тебя ко мне в деревню, куда, по нашим расчетам, за тобой должен был отпра-виться и агент Райхеля. Там мы намеревались схватить его и выведать кое-что. Так и вы-шло - он прибыл следом за тобой и поселился у сумасшедшей Зинаиды, которую запугал разоблачением убийства того купца - аглайкиного папаши. Убедившись в том, что мы не просчитались, я поспешил к моему другу в соседнюю деревню - одному из нас, - чтобы сказать ему, что пришло время действовать. Но, едва мы собрались в обратный путь, что-бы выполнить задуманное, как приехал тот человек на грузовике и передал мне записку Аглаи, после чего я срочно выехал сюда. Вот и все.

- Довольно путано... Почему же ты мне сказал, что Штурман - это ты? Ведь не тщеславия же ради!

Яков усмехнулся.

- Тщеславие... В моем положении и слова-то такие недопустимы. Тут не о тщеславии речь, а о том, чтобы выжить да с ума не сойти. Я уже сказал тебе, что не был уверен в тво-ей искренности, а значит, не мог и рисковать. Случись так, что ты - шпион Райхеля, то было просто необходимо ввести тебя в заблуждение и не дать профессору обнаружить грубейший просчет его учителя, - лишь тогда у нас оставался шанс когда-нибудь вернуть-ся домой.

- Какой просчет? О чем ты говоришь?

- Дело в том, что примерно через год после нашего прибытия сюда Штурман исчез. Он вдруг пропал, как в воду канул, и это было не просто странно, но в высшей степени уди-вительно, ибо никогда еще ни один порядочный Штурман так со своей группой не посту-пал. Прибыв к нему в назначенный день для того, чтобы отправиться домой, мы не нашли его в той коморке, в которой он жил. Ожидание также не дало никаких результатов. Тогда мы приписали происходящее злой воле очередного недоброжелателя: для нас не было секретом, что всегда находится кто-то, мечтающий завладеть Картами Навигации, и в том, что это - очередная выходка одного из таких охотников, сомневаться не приходилось. Кстати, сами Карты нашлись в хижине Штурмана, что лишний раз убедило нас, что он покинул свое жилище не по своей воле. Ты правильно заметил: штурманы никому не до-веряют своих Карт и не бросают их где попало, так что злой умысел был налицо. Тот че-ловек - Кирилл - труп которого ты видел в психлечебнице, - один из нас и много лет занимался расследованием исчезновения Штурмана. К сожалению, мы - обычные люди и возможности наши ограничены, так что единственное, что ему удалось установить, так это личность некоего Абхинавы - индийского гуру и основателя собственного ашрама, в котором он проводил эксперименты со временем. Этот-то Абхинава, похоже, и устроил исчезновение одного их членов нашей группы, сделав это для того, чтобы не дать нам со-браться вместе и отправиться восвояси. Таким образом он рассчитывал не позволить вож-деленным Картам ускользнуть. Но самое печальное было то, что этот индиец, никого не зная в лицо, по ошибке убрал именно Штурмана, полагая, должно быть, что внешне хлип-кий, невзрачный человечишко менее нас всех годится на эту роль.

Кирилл хорошо поработал, но, к сожалению, даже обладая этой информацией, мы ничего не могли изменить, так как в будущее, куда Абхинава услал нашего Штурмана, нам было не проникнуть. Поняв это, мы решили не терять контакт друг с другом и ждать возможно-сти повлиять на ситуацию. Карты Навигации хранились у меня, но что нам с них толку без Штурмана? Так и старели... А недавно отчаявшийся Кирилл решил отправиться в Индию на поиски Абхинавы... Конец этой истории ты видел сам, в больнице.

- Погоди-ка, Яков! А как же Райхель? Ведь ты говорил о нем!

Таежник вздохнул, как в разговоре с недоразвитым ребенком.

- Райхель послал тебя сюда с определенной целью, он - верный последователь своего учи-теля Абхинавы и добивается того же. Но здесь, в 1930-ом году, его еще нет. Он попросту еще не родился.

У меня все смешалось в голове. О Господи, как это трудно - размышлять о времени и пы-таться вникнуть в его суть и структуру! Абхинава был, Абхинавы не было, кто-то умер, но еще не умер, некто еще не родился, но уже вредит кому-то, Карты украли, но не украли...

- Так как же быть? - задал я глупый вопрос, говорящий, скорее, о моей беспомощности, чем о способности трезво рассуждать. - Что теперь будет с группой?

- С группой?- с горечью в голосе отозвался Яков. - Да ничего с ней не будет, ее уже почти нет. В живых остались единицы, а Штурман по-прежнему неизвестно где...

Он резким движением сдернул рубаху, обнажив левое плечо и руку, и продемонстрировал знакомый мне уже знак в виде двух ромбов, соединенных линиями.

- Вот - единственное напоминание о существовавшей когда-то группе, не считая наших редких встреч да воспоминаний. Кира моя и вовсе приросла к этому миру и с удовольст-вием живет здешней жизнью, так что...

Внеся в мою душу смуту и не пожелав остаться на ночь, Яков уехал. Он объяснил это тем, что не хочет, якобы, терять представившуюся оказию (машина, с которой он добрался, от-правлялась в обратный путь сегодня же), но мне было ясно, что ему просто в тягость наши ничего не обещающие беседы, да и сладковатый трупный запах в квартире, с каждым ча-сом становящийся все более отчетливым, желания ночевать здесь не добавлял.


Эту последнюю ночь я решил провести у гроба Альберта. Аглая вызвалась было разде-лить со мной этот скорбный ритуал, но я, видя ее усталость, уже около полуночи отослал ее спать. В изголовье гроба мы, как полагается, зажгли две свечи, а стоящий в углу трель-яж занавесили отрезом черной ткани, из которой Аглая когда-то собиралась заказать себе вечернее платье.

Я смотрел на покойника и вспоминал все то, что нас ним связывало: детские игры, мечты, захватывающие дух приключения на населенном мнимыми привидениями чердаке, его болезнь и мое предательство... Но было ли это предательством в истинном смысле слова? Я утешал себя, что не было и пытался переквалифицировать свое тогдашнее действие в ошибку или даже оплошность. Это мне не удавалось. В таких вот бесплодных попытках помириться с самим с собою я и проводил час за часом у альбертова гроба.

Часа в три ночи мне вдруг показалось, что я слышал какой-то шорох, донесшийся из при-хожей. Сначала я не придал этому значения, - мало ли что может показаться? - но после того, как звук повторился, я понял, что он - не иллюзия и в прихожей действительно кто-то есть. Будь это Аглая, она, несомненно, заглянула бы ко мне или же я услышал бы скрип открываемой двери в ванную (эта дверь была единственной, которая скрипела, даже буду-чи новой). Слышанный же мною шорох был таким, словно кто-то крался по коридору, не желая включать свет и потому легко касаясь в потемках стен и предметов. Однако мне точно было известно, что в квартире, кроме меня, Аглаи и покойника, никого нет, а если бы кому-нибудь вздумалось открывать входную дверь, то щелчок замка тотчас же извес-тил бы меня об этом. Кто же это тогда?

Первым моим побуждением было встать и распахнуть дверь в прихожую, застав непро-шенного гостя врасплох, однако я подавил в себе это желание, решив оставаться на месте и выжидать. Быть может, это все же Аглая встала за чем-нибудь и, не желая мешать моей скорби, старается вести себя потише? Я уставился на дверь и, подозреваю, частота моего пульса в этот момент сильно повысилась.

Ждать мне, впрочем, пришлось недолго. Минуты через две-три дверь начала медленно открываться, и еще спустя мгновение я увидел в ее проеме фигуру невысокого, худого че-ловека, показавшегося мне почему-то растерянным или даже испуганным. Он занес было ногу, но не решился переступить порог комнаты и замер, не отводя широко раскрытых глаз от покойника. Затем, очнувшись, обвел взглядом гостиную и встретился глазами со мной. К тому времени моя возбужденность уже сменилась любопытством, и я пытался вспомнить, где уже видел этого человека.

Ах ты, черт! Ну конечно же, как я мог забыть! Ведь Альберт, лежащий теперь в гробу, рассказывал мне об этом! Если бы я меньше витал в облаках и внимательнее относился к окружающим, то, несомненно, не испытал бы трудностей с опознанием вошедшего. Он ведь сказал тогда, что узнал того, кто сидел у гроба, но почему-то не пожелал назвать его имя! Безусловно, передо мной стоял сейчас сам Альберт Калинский, но не тот несчастный старик, что лежит в гробу, а молодой, полный любопытства и жажды приключений пар-нишка начала девяностых. Так что же, выходит, он смотрит сейчас на самого себя?!

""Надо же... так и есть!" - невольно вырвалось у меня, и я тут же вспомнил, что именно эти слова упоминал Альберт в своем предсмертном рассказе. Пораженный, я отвернулся и еще раз посмотрел на лежащего в гробу человека.

Тут стоящий на пороге комнаты парнишка дернулся назад и, гонимый внезапным стра-хом, метнулся к входной двери. Он явно хотел уйти, сбросить с неокрепших плеч тяжесть ситуации, и я не собирался ему мешать. Но в ту же секунду меня вдруг пронзила мысль, вернее идея, как я могу перехитрить гнусного профессора и спасти свое положение! Аль-берт рассказывал, что, войдя в квартиру из девяностых годов, он сумел в тот день беспре-пятственно вернуться назад, а человек, сидевший у гроба, якобы погнался за ним!

Медлить было нельзя, и я, забыв обо всем, бросился вслед за убегающим парнем. За долю секунды до того, как дверь за ним захлопнулась, мне удалось вставить носок ботинка в стремительно сужающуюся щель и таким образом не позволить вратам в девяностые годы закрыться. Минутой позже я уже стоял посреди ночного двора, с каждой секундой убеж-даясь, что расчет мой оказался верен и я действительно сумел покинуть злобные тридца-тые. Мальчишку-Альберта я, разумеется, преследовать не стал, - у меня были другие дела и другие планы.