# Штурман. Четвертая часть. Штурман.

Людвиг Павельчик

Аннотация приведена к первой части.

Часть Четвертая

Штурман


## Глава 25


Почти дома


Эйфория, охватившая было меня при мысли о том, что я сумел-таки вернуться в знакомые мне времена, испарилась после того, как я проанализировал ситуацию, в которой оказался. Во-первых, это - все же не мое время, и где-то здесь обретается четырнадцатилетний мальчишка, носящий те же имя и фамилию, что и я, то есть я сам. При мысли о случайной встречи с самим собой мне почему-то стало страшно: что тогда произойдет? Не свернется ли привычный мир в трубочку и не исчезнет ли, возмущенный столь бесцеремонным искажением его законов? Или, быть может, эти две "части меня" объединяться тогда воедино, явив миру монстра? Я поежился и решил быть предельно осторожным и любым путем избежать этой встречи.

Во-вторых, у меня не было ни документов, ни жилья, ни даже смены одежды. Единственно, чем я обладал, была моя злосчастная сумка "Рибок", которую я, хвала Создателю, догадался захватить, покидая квартиру. Я быстро проверил ее содержимое: все было на месте, и даже носовой платок с золотым ломом никто не разворачивал, - завязанный мною узел я бы не спутал. Должно быть, Аглая и в самом деле недолюбливала своего мужа столь сильно, что не желала доставить ему даже мимолетного удовольствия, передав сумку "интервента". Иначе как объяснить тот факт, что она, тогда еще не зная меня и, более того, отдав меня на расправу милиции, все же припрятала мое барахло от посторонних глаз, тем самым спасая меня от несравненно более суровой участи?

И, наконец, в-третьих... Вспомнив об Аглае, я вдруг почувствовал угрызения совести. Мне стало тошно от того, что я совершил. Ведь я, по сути, просто бежал от нее, бежал от того чувства, что зародилось было у нас и, помимо того, бросил на нее похороны моего несчастного друга, которыми она вынуждена будет теперь заниматься сама. Я знаю, что она справится, - ведь видел же я на том мистическом кладбище иного мира могилку с надписью "От друга Галактиона и меня"! Никто, кроме моей Товарки, не мог установить там той плиты... Но представляю, что она подумает, когда проснется и не обнаружит меня у гроба Альберта! Какой же свиньей я буду выглядеть в ее глазах! О, черт! Зачем я поступил так подло с единственной запавшей мне в душу женщиной? Почему судьба, лишив меня на мгновение рассудка, отняла ее у меня?

Я стремглав бросился назад, вверх по лестнице, но лишь для того, чтобы убедиться, что сделанного не исправить: дверь в проклятую квартиру была заперта, а это значило, что портал не функционирует. Звонить я не стал, так как вовсе не жаждал видеть заспанные лица Елизаветы Александровны и Альбертовой матери и слушать угрозы милицией.

На душе было скверно, но я не стал, словно девица, заламывать руки и убиваться, решив пройтись по улицам ночного города и без спешки обдумать сложившееся положение и возможные пути выхода из него. Да и что мне оставалось делать?

В сравнении с тридцатыми годами, у меня теперь было одно весомое преимущество - я жил здесь когда-то и отлично знал, что называется, все входы и выходы. Ряды разномастных ларьков, горы мусора и прочая атрибутика раннего постсоветского периода, как ни странно, радовала глаз, и я был уверен, что смогу что-нибудь придумать, если не поддамся панике.

Увлеченный своими мыслями, я только сейчас заметил, что портал на этот раз открылся не с "годичным тактом", а иначе, и тот факт, что я забыл в квартире мой старый полушубок, не играл никакой роли - здесь было лето. Теплый воздух, напоенный доносившимися со стороны маленького продуктового рынка запахами гнилых овощей и канализации, как нельзя лучше поведал мне об этом, и я настолько приободрился, что даже начал насвистывать что-то веселое, уверенный, что жизнь налаживается.

Пробродив до рассвета, я составил себе более или менее четкий план действий. Прежде чем отправиться к профессору Райхелю и потребовать у него ответа, я должен был побеспокоиться о формальной стороне дела. Разумеется, я отдавал себе отчет, что без документов, денег и какого-никакого официального положения в обществе я далеко не продвинусь, и уж во всяком случае не сумею поехать за границу, где окопался ненавистный оккультист. Потому, первым делом мне надлежало позаботиться именно об этом.

Паспорт я решил позаимствовать у собственного отца, на которого, по всеобщему мнению, очень походил. Разумеется, на фотографии он должен был выглядеть несколько старше меня, но это не было проблемой - не бреясь и нацепив на нос большие круглые очки, я вполне сойду за него. В правильности этого своего решения я уверился, когда вспомнил, что отец летом 1993-го года и в самом деле необъяснимым образом потерял свой паспорт, который просто исчез из его коробки с документами и никогда уж более не нашелся. Предку пришлось тогда выстоять несколько нескончаемых очередей в паспортном столе и одну - в сберегательной кассе для уплаты госпошлины, но на том его злоключения и окончились, не причинив ему иных неприятностей. Я осмелился думать, что отец, знай он о моем положении, согласился бы отстоять даже очередь в мавзолей ради спасения своего отпрыска, а посему не посчитал предстоящее "одалживание" у него документа преступлением. Мало того, я собирался все рассказать ему, если когда-нибудь вернусь в свое время, и покаяться.

Рассвело. Первые фургоны, расплескивая грязь, начали доставлять крикливым, облаченным в грязные клеенчатые фартуки базарным торговкам полугнилые продукты, ларьки с дешевым китайским ширпотребом распахнули свои железные ставни, а из подъездов уныло потянулись к местам службы бедно одетые сутулые женщины, надеющиеся когда-нибудь получить свою зарплату. В общем - девяностые.

Позвонив к себе домой и представившись черт знает кем, я узнал у матери, что отец уже заступил на смену в шахте, а сама она вот-вот отбудет в свою амбулаторию, где с незапамятных времен переставляет с места на место какие-то пробирки. Спустя полчаса я не без трепета проводил глазами четырнадцатилетнего, чуть полноватого парнишку в безобразной самоваренной куртейке, отправившегося, должно быть, к своему закадычному другу Альберту Калинскому, и заскочил в полутемный, пропахший мочой подъезд.

Ключ от квартиры мы, как и все, всегда "прятали" под коврик у двери, на котором громоздились вперемешку кирзовые сапоги, галоши и старые стоптанные кеды, так что найти его мне не составило никакого труда. Переступив порог, я чуть помедлил, свыкаясь с обстановкой и вспоминая, где что лежит, потом, не давая воли нахлынувшей ностальгии, прошел в большую комнату и вытащил из "стенки" картонную коробку из-под туфель, где родители хранили документы. Отцовский паспорт я нашел быстро - он, серпасто-молоткастый, лежал почти на самом верху, - и, не задерживаясь долее, поспешил назад. Мне пришло было в голову разжиться и кой-какой одежонкой, но я отказался от этой мысли, так как пропажа драгоценных по этим временам штанов или рубашки несомненно была бы обнаружена и могла привести к заявлению в милицию о краже, что в мои планы не входило. Затем я решил было пошалить и подбросить мне - "местному" - что-нибудь в комнату, но и тут я остановил себя: я не помню, чтобы обнаружил в детстве что-то необычное, а это значит, что такое не должно случиться.

Захлопнув дверь, я положил ключ под коврик и вышел на улицу. Теперь я чувствовал себя гораздо более уверенно, хотя и не припоминал, чтобы паспортный режим здесь был сколь-нибудь строгим.

Следующей моей остановкой должен был стать скупщик драгоценных металлов, которому я вознамерился продать свое золото. Насколько я помнил, самый известный в городе ломбард находился всего в трех кварталах от моего дома, а потому, не раздумывая, направился туда и вступил в жесткий торг с лысым, страдающим болезнью Паркинсона стариком, необычайно въедливым и борющимся за каждую копейку. Он тоже был частью этого общества и знал, в каком бедственном положении находится большинство жителей, вынужденных закладывать и продавать за гроши даже семейные реликвии, а потому не спешил предложить за горстку высыпанного мною на прилавок желтого металла нормальную цену, приняв меня, должно быть, за воришку-наркомана, жаждущего дозы. Однако я четко представлял себе, сколько хочу выручить за свою собственность и быстро разубедил жадного старика в том, что и меня он сможет так же легко надуть, как какую-нибудь отчаявшуюся домохозяйку. Даже на слова "позвоню в милицию", лукаво ввернутые пройдохой в разговор, я не отреагировал нужным ему образом, но стал ссыпать желтые кусочки с прилавка в сложенную лодочкой ладонь, что вынудило раздосадованного носатого мародера назвать, наконец, приемлемую цену. Остальную часть золота я до поры припрятал, надеясь позже с его помощью попасть в Европу.

Приодевшись на вещевом рынке в китайско-кооперативное барахло и кое-как умывшись в туалете техникума пищевой промышленности, я наконец-то почувствовал себя человеком. Некая баба Клава, живущая в частном секторе неподалеку и так же, как все, имеющая весьма смутное представление о том, как выглядит ее пенсия, согласилась за умеренную плату пустить меня пожить на веранде ее дома, с условием, что я не стану "баловать". Я уверил ее, что вышел из того возраста, и таким образом приобрел крышу над головой. В моем распоряжении была также и баня, где я мог мыться хоть с утра до вечера, если натаскаю воды и украду где-нибудь угля на протопку. Чемоданов у меня не было, и весь "переезд" мой заключался в том, что я, бросив в угол веранды осточертевшую мне сумку, с удовольствием вытянулся на кушетке, покрытой стареньким одеялом, и уснул, отложив все свои размышления на потом.

То ли свежий воздух веранды действовал на меня благотворно, то ли я и в самом деле несказанно вымотался, но проспал я до самого следующего утра. Никто не потревожил меня - ни ночная прохлада, ни снующая туда-сюда баба Клава, нажарившая мне с вечера картошки, да не посмевшая меня разбудить.

Правда, мысли, занимавшие меня днем, не отступили и, преобразовавшись в причудливые сновидения, продолжали одолевать меня. Мне снилась Аглая - моя несравненная товарка Алеянц, которую я так безмозгло потерял, снился приемный отец ее Яков, так много сделавший для меня в трудное время, и, конечно, снился Альберт, который в моем сне почему-то сидел в своем гробу, обиженно тер глаза и жаловался, что я не пришел на его похороны. Был он при этом не изможденным, ожесточившимся на весь мир стариком, а таким, как в детстве - молодым, безусым и немножко робким. Мне было жаль его и я, оправдываясь, похлопывал его по плечу, на котором почему-то красовались соединенные волнистыми линиями ромбы. Затем лицо Альберта вдруг начало меняться, постепенно приобретая черты совсем другого человека. Человека, которого я знал в прошлом, но никак не мог вспомнить. Эти ромбы, эти линии, - когда-то, давно, я уже видел их... Недаром же тогда, в больнице, этот знак, изображенный на плече мертвого Кирилла, показался мне знакомым! Но кто же он? Кто этот человек, смотрящий сейчас на меня из гроба Альберта настороженно и, вместе с тем, как будто насмешливо?

Я проснулся и, мокрый от пота, сел на кушетке. Сердце мое рвануло в карьер и его глухие, частые толчки я ощущал теперь не только в груди, но и в горле. От резкого движения старая кушетка жалобно заскрипела, и на этот звук тут же появилась баба Клава, с нетерпением дожидавшаяся моего пробуждения, чтобы озадачить меня поиском топлива для ее старой, чадящей печки. Я с радостью помог бы старушке, спасшей меня от бродячего существования, но мысли мои были теперь заняты совсем другим: мне нужно было срочно действовать, так как я вспомнил, где уже видел это странное клеймо - два ромба, соединенные волнистыми линиями. Почему же я, черт возьми, раньше не дал себе труда покопаться в своих воспоминаниях? Тогда бы все могло сложиться совсем иначе и я, быть может, не потерял бы мою Аглаю! Или не приобрел...


- Ты не помнишь меня?

- Наверно, нет.

- Как же так? Ведь мы были знакомы и даже провели немало часов за беседами...

- Я не могу помнить всех, с кем перебросился когда-то парой слов. Но... тебя я, пожалуй, помню. Ты - причина того, что я здесь.

- Не нужно меня винить, я сделал лишь то, что должен был сделать. К тому же, я не знал тогда, что...

- Я и не виню. Здесь мне, пожалуй, лучше, чем снаружи.

Сидящий напротив меня человек в робе арестанта тусклым взглядом посмотрел в забранное арматурой окно, в которое злой, взбесившийся ветер бросал пригоршни дождя. Лицо его, мохнобровое и изрезанное глубокими морщинами неудач, выражало полное равнодушие к окружающему, словно речь шла о чем-то совсем пустячном, и находился он не в зоне - исправительно-трудовой колонии, а все в той же кочегарке пионерского лагеря, где я с ним когда-то познакомился.

Я вспомнил, что, учитывая все мои "кульбиты во времени", прошло не более пяти-шести лет с того дня, когда он был арестован. Не много, но люди порой стареют и быстрее. Трофимыч же за эти годы совершенно не изменился, и даже число его морщин, пожалуй, осталось прежним. В другом случае меня, наверное, удивило бы сие обстоятельство, но не сейчас, когда я знал причины этого феномена.

- Послушай, Трофимыч, я ведь тогда и в самом деле не знал, кто убийца. Я лишь прочитал в записке, что...

- А если бы знал, поступил бы иначе?

Я мысленно поскреб в затылке и решил быть честным.

- Тогда, наверно, нет. Я убедил себя, что обожаю убиенную Анечку, и жаждал возмездия. Господи, Трофимыч, какой глупой бывает молодость! Сейчас я могу лишь сказать, что полностью согласен с твоими словами о том, что каждый рано или поздно должен платить по своим счетам, сколь высоки бы они ни были. Впрочем, я не судья и не знаю, насколько кара в том случае соответствовала преступлению.

- Это теперь не имеет значения.

- Ты прав... Кстати, Трофимыч,- начал я издалека, - тебя не удивляет, что я за столь малый срок так повзрослел? Тогда мне было девять, а прошло всего пять лет...

Трофимыч оторвал, наконец, взгляд от окна и посмотрел на меня чуть насмешливо.

- Может быть, я и произвожу впечатление уставшего от жизни человека, и даже готов признать, что некоторые мои поступки достойны удивления, однако я не поглупел. Совершенно ясно, что ты каким-то образом вляпался в эту грязную историю с моими Картами и алчным Абхинавой, а возможно и служишь ему. Если это так, то я должен с огорчением констатировать,´что безумный индиец докопался-таки до сути. Только скажу тебе сразу: все ваши усилия бесполезны, поскольку Карт у меня нет. Я потерял их.

- Да нет, Трофимыч, не потерял. Долгие годы Яков Угрюмов хранил Карты у себя, дожидаясь твоего появления, и лишь в тридцатом году кто-то увел их у него. Может быть, это был упомянутый тобой Абхинава, но, скорее, адепт его ашрама профессор Георг Райхель. Однако верь мне - ни одному из них я не служу, мало того - имею к подлецу-оккультисту кое-какие претензии.

При упоминании Якова заключенный вздрогнул и впервые с начала разговора посмотрел на меня внимательно.

- Ты знаешь Якова? Откуда? И как тебя, черт возьми, угораздило влезть во все это?

- Это длинная история, Трофимыч, и если я сейчас начну ее рассказывать...

- Не думаешь ли ты, что у меня здесь нехватка времени при сроке в пятнадцать лет?- осклабился Штурман, и я, понимая, что другого выхода у меня просто нет, как на духу выложил ему все.

Все время, пока я говорил, Трофимыч сидел с опущенной головой, уставившись в пол, и лишь изредка, если я делал паузу, нетерпеливыми жестами побуждал меня продолжать. Пару раз он задавал мне уточняющие вопросы, а услышав про загадочное исчезновение Карт Навигации из тайника в стене сарая, всплеснул руками.

Когда я закончил, Трофимыч еще некоторое время оставался неподвижен, размышляя о чем-то, затем вдруг лукаво посмотрел на меня и спросил:

- Ты точно запомнил, где находится тот тайник?

- Конечно. Яков показал мне это место.

- И ты смог бы открыть его, не взломав?

- Ну да. Только я не понимаю, к чему твои вопросы. Ведь Карты исчезли, а я здесь, а не в прошлом.

- Ты забыл, кто я? Или просто не хочешь помочь мне и себе?

Я от чистого сердца заверил его, что готов на все, лишь бы положить конец всей этой неразберихе и вернуться к нормальной жизни.

- Тогда слушай. Я вычислю нужную тропку и отправлю тебя туда. Там ты вынешь Карты из тайника до того, как они исчезнут, и принесешь их мне. За это я постараюсь исправить глупость твоей молодости и вернуть тебя в твое время. Идет?

Пуститься в очередную авантюру со временем? Я поежился. Пусть я сейчас и не дома, но ведь девяностые годы - не тридцатые с их ужасами и оголтелым коммунизмом и, если я отрину чрезмерные амбиции, то, возможно, смогу вполне сносно здесь устроиться! Если же я вновь нырну в дикие времена, то не останусь ли там на этот раз навсегда? Я отчаянно не хотел рисковать и вспомнил даже пословицу про синицу в руке, но... Подумав о ласковых глазах товарки Алеянц, сказал почему-то:

- По рукам, Трофимыч! Надеюсь, на этот раз обойдется без коллизий!

- Отлично! На твоем месте я поступил бы так же. Чтобы твое наземное путешествие не было столь трудным, сделаем так: ты отправишься в Николопетровку на обыкновенном автобусе, честно заплатив за билет, и там найдешь врата...

После короткого объяснения я, подивившись сказочным возможностям Штурмана, не мог не спросить:

- Скажи мне, Трофимыч, почему же ты сам тогда не вернулся назад? Для тебя это - плевое дело, и Абхинава...

- Вот именно - Абхинава! Открыв врата, я тут же дал бы ему понять, что я и есть тот, кого он ищет, и это погубило бы все. В этом случае я никогда не смог бы вернуть команду домой.

- Но ведь с твоими способностями ты мог бороться!

- Я не борец. Я штурман, и оставим этот разговор. Мне и без того было тошно все эти годы. Так тошно, что порой хотелось убить кого-нибудь!

Сказав это, он осекся и посмотрел на меня исподлобья. Я сделал вид, что не обратил на его слова никакого внимания.


Вот так и вышло, что я вновь оказался в этой таежной сибирской деревне, в которой мне довелось когда-то испытать столь противоречивые чувства и эмоции. Наверное, никогда больше мне не случится столь глубоко копнуть собственную душу и узнать о себе и жизни так много, как я узнал здесь, во время моего трехмесячного проживания у крестьянина-единоличника Якова Угрюмова в странном 1930-ом году.

Попросив водителя высадить меня на околице, я выпрыгнул из маленького желтого "Пазика" и медленно побрел в сторону главной улицы, перебирая в памяти все то, что здесь со мною случилось.

Саму деревню было не узнать - она расстроилась, география улиц и переулков изменилась, многих крестьянских изб не существовало больше, а на их месте выросли новые, более современные и основательные, и лишь гора Киржатка все так же виднелась чуть в стороне от деревни, указывая направление к мертвому Улюку.

Однако у меня не было охоты любоваться новой Николопетровкой, - я спешил поскорее справиться с поручением Штурмана и вернуться наконец-то домой. К тому же был вечер, солнце почти зашло и я не хотел медлить. С трудом отыскав среди новостроек место, где когда-то стояла изба Якова, я пошел в том направлении.

...Дом вырос передо мною, словно гриб атомного взрыва - разрастаясь и заполняя собою пространство. Проходя через открытые для меня Штурманом врата, я сосредоточился на том, что видел и потому успел восхититься непередаваемым в своей грандиозности визуальным искажением пространства и времени. На долю секунды я почувствовал себя избранным, ибо лишь немногим удается поучаствовать в чем-то подобном. А сознание того, что своими действиями я, быть может, сумею помешать гнусному профессору в его гадких планах, наполняло меня какой-то жутковатой гордостью.

Я похвалил себя, что догадался одеться потеплее - погода была зимней и температура воздуха - заметно ниже нуля. Видимо, недавно прошел снег, и белый, пушистый его слой, еще не попорченный следами людей и животных, покрывал всю округу, создавая какое-то нелепо-предновогоднее настроение.

Я осмотрелся. В опустившихся сумерках я узнал знакомый лог, забор и очертания надворных построек. Проведя за работой в хозяйстве Якова многие часы, я был хорошо знаком с расположением всех служб усадьбы и смог без труда отыскать нужный мне хлев, в стене которого находился тайник. Я исходил из того, что Трофимыч не ошибся в расчетах и Карты Навигации, о которых я уже столько слышал, все еще находятся там.

Снег скрипел под моими сапогами, когда я, идя задами вдоль забора, миновал баню и остановился у стенки хлева. Уже совсем было собравшись вскрыть тайник, я услышал, как хлопнула дверь сеней и кто-то вышел на крыльцо.

Этот вышедший замер ненадолго, не то размышляя о жизни, не то просто наслаждаясь свежим зимним воздухом, затем прошел в пригон и, справив малую нужду, о чем свидетельствовало шипение разбиваемого струей снега, вернулся назад к крыльцу. Испытывая нетерпение, я переминался с ноги на ногу, не догадываясь, что выдаю себя снежным скрипом.

"Есть кто здесь?" - донеслось со стороны крыльца, и я, обомлев на мгновение, чуть было не прыснул со смеху, так как узнал в этом голосе свой собственный. Ну, конечно же! Я отлично помнил, как стоял этой ночью с ушибленным коленом во дворе и прислушивался к скрипу снега за сараями, гадая, человек это или животное! Значит, сейчас я - тот, который у крыльца, - решу зайти в дом, чтобы одеться потеплее, но так и не выйду больше, смалодушничав. Нужно лишь немного терпения...

Так и вышло. Минутой позже я беспрепятственно приблизился к задней стене хлева, сунул палец в предусмотрительно показанную мне когда-то Яковом выемку и поддел доску, закрывающую небольшую нишу-тайник. Волк Дым, разумеется, не шелохнулся в своей будке, так как мой запах был ему отлично знаком. Зачем попусту суетиться? Пошарив в выложенном сеном ящике под крышей, я нащупал перевязанный шнурком сверток плотной шероховатой бумаги и, сунув его за пазуху, приткнул доску на место, не повредив "запорного приспособления". Я тихо засмеялся, поняв смысл показавшихся мне когда-то странными слов Якова, намекнувшего, что он предотвратил кражу Карт тем, что показал мне тайник. Теперь-то я знал, кто был тем загадочным "вором"!

Искушение приблизиться к окну и попытаться еще раз - хотя бы раз! - увидеть мою Аглайку было велико, но я поборол его, испугавшись мысли, что могу тем самым погубить всю затею и, не дай Бог, нарушить ход событий. Я не решился сунуться в божественный замысел, хотя давно уже и не был уверен в том, что Богу есть дело до выкрутасов проститутки-истории, изменчивой и беспомощной в руках такого проходимца, как треклятый профессор Райхель. Бесконечное разрастание Древа Миров было, должно быть, самой сутью бытия, и то, что где-либо происходит в настоящий момент, не имеет абсолютно никакого значения в глобальном масштабе. Я не знаю, как поступил бы профессор с Картами, окажись они у него, и допускаю даже, что великое знание, заключающееся в них, он употребил бы на что-то весьма непотребное, но вот удалось ли бы ему поколебать равновесие вселенной? Пожалуй, на этот счет я останусь скептиком.

Морозец, пробравшийся под хлипкую мою телогрейку, что я одолжил у бабы Клавы, напомнил мне о реальности окружающего и уязвимости моей телесной оболочки, которую я срочно должен был переносить назад, дабы не замерзнуть. Бросив прощальный взгляд на казавшуюся мне теперь такой уютной и родной избу Якова Угрюмова, я с сожалением вернулся в лог и вошел во врата, которые честный Трофимыч держал для меня открытыми.


## Глава 26


И снова профессор


В глазах Штурмана заблестел огонек надежды, когда я, удостоверившись, что никто не наблюдает за нами, протянул ему добытый мною сверток. Возможность длительных бесконвойных свиданий, заслуженная Трофимычем безупречным поведением, сильно облегчала мне задачу, а паспорт моего отца - респектабельный и нигде не "засвеченный", убирал последние преграды. Мне, правда, пришлось несколько замаскироваться, чтобы скрыть возраст, но рыжеватые пушистые усы и недельная щетина меня отнюдь не портили, и я даже подумывал о том, чтобы навсегда оставить себе этот облик.

Меня, признаться, распирало от гордости за свой отважный поступок, я уже отвел себе роль едва ли не спасителя человечества от козней мерзавца-чародея и предвкушал триумфальное возвращение домой, в двадцать первый век, где я смогу наконец отдохнуть и спокойно насладиться воспоминаниями о своих мытарствах. Однако меня ждало горькое разочарование.

С видимым волнением развернув сверток, Трофимыч покрутил в пальцах и с нескрываемым отчаянием бросил на стол смятый лист толстой упаковочной бумаги, внутри которой ничего не оказалось.

- Так я и думал,- изрек он с горечью в голосе. - Пусто. Он снова обвел нас вокруг пальца.

Я не верил своим глазам. В чем же дело? Почему наша задумка провалилась? Ведь и Яков, и Трофимыч, а нынче и я решили задачу на отлично!

Все это я почти прокричал Штурману. Он же, видя мою беспомощность и навернувшиеся на глаза слезы отчаяния и обиды, сжалился надо мною и объяснил:

- Ты совершаешь ту же ошибку, что и большинство людей - придаешь слишком много значения словам, характеризующим время. Вот ты только что употребил термин "нынче"... Но уверен ли ты, что он вообще хоть что-то значит в этом деле? Твое "нынче" свершилось шестьдесят три года назад, так неужели ты думаешь, что Райхель, человек гораздо более сведущий в вопросах пространства и времени, нежели ты, не нашел мгновения и исполнителя, чтобы упредить тебя и выкрасть Карты еще раньше, а тебе, словно в издевку, оставить пустой сверток? Твоей вины в этом, разумеется, нет, и кусать себе локти - путая затея. Просто мы столкнулись с соперником, могущество которого огромно, и нет ничего удивительного в том, что ты запутался во всем этом сумбуре.

- Но ты?! Ты-то ведь знаешь и умеешь не меньше, чем он? Почему же ты ничего не можешь сделать?

- Я уже говорил тебе: я не борец и не воин, я - штурман, и это, к сожалению, единственное мое умение.

- Но ведь сумел же ты удавить Анну Юрьевну тогда, в лагере? Или твои "бойцовские навыки" избирательны?

Я был до того расстроен, что совсем не думал о том, что говорю, и сейчас же пожалел о своих словах. До бесславно погибшей потаскухи, которой судьба руками Трофимыча "выставила счет", мне давно не было никакого дела, однако мой собственный рок по-прежнему интересовал меня, что и стало причиной моей достойной сожаления несдержанности. Трофимыч же, похоже, нисколько не обиделся. Он лишь грустно посмотрел на меня и сказал немного непонятно:

- Если я верну Карты, то вернусь назад и уведу группу в срок, в 1897-ом году. Таким образом, случится так, что в 1988-ом, когда была уничтожена твоя, с позволения сказать, вожатая, меня здесь вовсе и не было, усекаешь?

- Так значит, она останется в живых?- спросил я оторопело, будучи не в силах ухватить нюансы быстрой мысли Штурмана. Вид у меня при этом был, должно быть, достаточно дебильным, потому что тот, взглянув на меня, рассмеялся и подвел черту:

- Я же говорил тебе когда-то: счет выставляет судьба, ну, а кто уж его предъявит к оплате - дело десятое...

Я предпочел не продолжать тему, чтобы еще больше не запутаться в материи, сути которой не понимал. Вместо этого я вернулся к вопросу более актуальному:

- Разве ты не можешь уйти и увести группу без Карт навигации? Ведь ты же Штурман!

- Уйти могу,- последовал ответ, - но не могу допустить, чтобы Карты оставались у Райхеля. Если это произойдет, то - с его человеческими качествами - беды будет не миновать.

Я подумал и вздохнул.

- Что я должен сделать, Трофимыч? Но постарайся, ради Бога, чтобы на этот раз все сработало!

Штурман посмотрел на меня долгим немигающим взглядом.

- Тебе будет, возможно, очень тяжело... Ты уверен, что действительно хочешь помочь?

- Я уже сказал.

- Тогда... сначала я бы убедился, что Карты действительно у Райхеля. Тебе придется с ним встретится.

Я нахмурился, - одна только мысль о встречи с подлецом профессором приводила меня в негодование.

- Итак, ты готов?


Колеса моего "Ауди" вновь зашуршали по покрывающему площадку перед особняком профессора гравию. Сначала мы с Трофимычем надеялись, что мне удастся попасть в Германию на месте, то есть в 1993-м году, но, после серии тщетных попыток получить заграничный паспорт по документу моего отца, мы решили, что использовать временной коридор - несравненно более легкий способ для того, чтобы покинуть бывшую советскую территорию. Подозреваю, что Штурман пошел на это без особенного энтузиазма - слишком велик был риск того, что я, очутившись дома, в своем времени, просто напросто позабуду о нашей договоренности и продолжу жить той жизнью, из которой был вырван когда-то коварством Райхеля. Однако Трофимычу не оставалось ничего другого, кроме как положиться на мое слово.

Точно так же, как и в первый мой приезд сюда, смеркалось, и экономка профессора уже зажгла фонари над массивными воротами, дабы у возможных визитеров не оставалось сомнений в том, что они на виду у хозяев, и делать глупости не уполномочены. На шпиле одной из башен дома, несущей скорее декоративную функцию, я заметил флюгер в виде петуха, чей клюв указывал точно на восток. Странно, что в прошлый раз я не видел этого украшения. Должно быть, волнение мое тогда было несравненно более сильным, и я просто не мог позволить себе отвлекаться на несущественные мелочи. Сейчас же, когда я знал об истинной природе профессорских "исследований" и, к тому же, сам некоторым образом пострадал от них, основным моим чувством по отношению к хозяину этих хором была клокочущая злоба, граничащая с ненавистью. Мало того, что этот человек обманул меня самым гнусным образом, сыграв на моем мнимом чувстве вины, он еще попытался стряхнуть меня, словно пыль с рукава, оставив гнить в мрачных тридцатых!

Однако ко всем моим негативным чувствам примешивалось еще и любопытство: я до сих пор не знал, какую именно цель преследовал Райхель, отправляя меня в прошлое. Ведь, по сути, никакой прямой пользы я ему и его планам не принес, скорее, наоборот - мешался под ногами и чуть было не увел у него из-под носа Карты Штурмана. Если и был во всем этом какой-то смысл, то он упорно не давался моему пониманию, хотя мне и показалось, что Трофимыч знает обо всем этом больше, чем говорит мне. Ну, да ладно, быть может, теперь мне удастся выяснить, что за роль отводил мне с самого начала гадкий профессор.

Мне открыли. На высокое, серого мрамора крыльцо вышла все та пожилая женщина и, поприветствовав меня сухим кивком, провела в дом. Света в коридорах было мало - видимо, хозяин предпочитал полумрак, - но все предметы были хорошо различимы.

Оказавшись здесь, я вновь ощутил некоторую скованность, как и в прошлый мой визит сюда, что заставило меня немного поостыть эмоционально и утратить долю своей категоричности. Я не мог не осознавать, что нахожусь не на молодежной вечеринке, где допустимо любое поведение, но в частных владениях большого ученого, величайшего в своей области, каковы бы ни были мои убеждения на счет его морального облика. Подумав об этом, я решил вести себя, как подобает взрослому мужчине, а не истеричной болезненной девице, что, несомненно, получилось бы, вздумай я поддаться переполнявшим меня изначально эмоциям.

Я ожидал, что меня вновь проведут в рабочий кабинет профессора, и был удивлен, когда женщина распахнула передо мной двустворчатую дверь в большую комнату, где, как я сразу понял, находился приемный зал. Массивная ореховая мебель, несколько кожаных диванов вдоль стен, высокие, под потолок, напольные часы и огромный обеденный стол овальной формы с расставленными вокруг стульями составляли его обстановку, в которой, как и в жизни самого профессора, не было ничего лишнего. Аристократическая утонченность и продуманность деталей странным образом граничила здесь с простотой и отсутствием претенциозности, и ясно было, что каждый предмет, каждый штрих обстановки служат уюту и удобству, но никак не показушной помпезности, что и отличает истинных хозяев жизни от слюнявых нуворишей и разбогатевших голодранцев. Видя все это, я, к своему удивлению и досаде, вновь начал испытывать неподдельное восхищение жизнью и достижениями живущего здесь человека, мысль же о самой его персоне заставила меня боязливо поежиться.

Широким жестом обведя зал, женщина дала мне понять, что я-де волен выбрать себе место по вкусу, и сообщила скрипучим, нерадостным голосом, что господин профессор извиняется и прибудет с минуты на минуту, мне же в это время дозволяется выпить фруктовой воды. Шурша широкой юбкой-под-монашку, она удалилась и неслышно прикрыла за собой двери, оставив меня одного. Похоже, Райхель устроил это все специально, чтобы дать мне возможность прочувствовать и "насладиться" величием его жилища и собственной его грозностью. Я не возражал.

На обеденном столе ничего не было, кроме приборов, но на журнальном столике возле одного из диванов я нашел несколько бутылок минеральной воды на любой вкус и чистые стаканы. У меня пересохло в горле, и я разрешил себе открыть одну из бутылок, к тому же, позволение экономки у меня на это имелось. Утолив жажду, я развалился на диване в самой беспечной и расслабленной позе, дабы профессор не возомнил, что я робею перед ним. Да будь он хоть трижды прославленный оккультист, что мне до того? Он сломал жизнь моему другу и попытался сломать ее мне, так чего ж мне стесняться? Я пришел сюда за объяснениями, а не затем, чтобы изображать бандерлога перед удавом!

Жажда получить разъяснения и была официальной целью моего визита, которую я обозначил, договариваясь по телефону о встрече. Основную же свою задачу - разведку судьбы Карт Навигации, я по понятным причинам не упомянул, воображая себя хитроумным стратегом. Главное сейчас - узнать, у него ли Карты, ну а после уж действовать по плану, намеченному Штурманом.

Ждать мне пришлось недолго. Минут через пять дверь зала распахнулась, и появился профессор. Я не узнал его - вместо угрюмого, раздражительного и болезненного старика, каким я помнил его по прошлой встрече, передо мной предстал подтянутый, жизнерадостный человек, в открытой, дружелюбной улыбке продемонстрировавший два ряда прекрасных белых зубов и горячо, с чувством, стиснувший мою кисть сразу двумя руками. Я, поначалу планировавший вовсе не подавать ему руки, немного опешил и пошел на поводу гостеприимного хозяина, будучи не в силах сопротивляться такому проявлению радушия. Что поделать, большинство наших планов приходится корректировать, когда доходит дело до их исполнения, и роль, так хорошо отрепетированная, требует порой кардинального своего пересмотра уже в ходе премьеры.

Райхель сел в кресло напротив меня и протянул мне стакан с только что собственноручно смешанным им в баре коктейлем.

- Немного отдохните, друг мой, расслабьтесь с дороги, а после будем ужинать. Вы, должно быть, утомились, ведь пути Ваши в последнее время не всегда были легкими!

Он глумится надо мной или мило шутит?

- Да уж,- ответил я осторожно, боясь неверной реакцией выдать в себе нетерпеливого вспыльчивого юнца. - Диспетчер, прокладывающий мои маршруты, не был снисходителен...

Райхель рассмеялся.

- Ну, знаете ли! Что диспетчер! Гораздо важнее иметь хорошего штурмана, не так ли?

- Вы издеваетесь, профессор? Боюсь, я сейчас не в состоянии адекватно реагировать на шутки такого рода, хотя Господь и помог мне выбраться невредимым из западни, в которую Вы меня заманили.

- Заманил? Бог с Вами, Галактион! Ничего плохого касательно Вас я и в мыслях не имел, поверьте! Но ведь человек - существо биосоциальное, не так ли? А если так, то не должны ли мы помогать друг другу в затруднениях? Согласитесь, ведь я помог Вам, когда Вы, отчаявшийся и ищущий ответа на подкинутые Вам судьбой загадки, обратились ко мне? Теперь вы знаете ответы на свои вопросы, так что Вам еще нужно?

Я был обескуражен такой откровенной наглостью и несколько секунд просто учащенно дышал, не в силах сказать что-нибудь. Наконец, я перевел дух и выпалил:

- Судьба?! Я поражаюсь вашему цинизму, господин профессор! Мы с Вами отлично знаем, что эти, с позволения сказать, загадки подкинула мне вовсе не судьба, а Вы, причем сделали это преступно! Для того, чтобы заставить меня отправиться в тридцатый год и испытать там кучу дерьма, Вы погубили моего друга, наслав на него психическое заболевание и позволив умереть на чужбине, никем не оплаканным!

- Не горячитесь так, друг мой! Вы, насколько я помню, тоже не особо-то оплакивали этого молодого человека, бросив его в гробу посреди ночи и предоставив заботы о похоронах чужим людям?- проговорил профессор будничным тоном, словно речь шла о воскресном пикнике.

Я молчал, так как сказать мне было нечего.

- Ну-ну, не все так плохо,- примирительным тоном изрек мой собеседник, видя мое замешательство. - Человек склонен замечать чужие ошибки и даже осуждать за них других людей, что же до собственных промахов, то они кажутся нам по меньшей мере простительными, а то и вовсе несуществующими. Не Вы один такой, этим грешит все человечество. Но все же очень рекомендуется не спеша разобраться в ситуации и выслушать все стороны, прежде чем делать какие-либо выводы, и особенно в вопросах вины и невиновности.

Он встал и, приоткрыв одну створку двери, крикнул в образовавшуюся щель:

- Подавайте!- давая знать прислуге, что настал момент ужина. Затем он снова обратился ко мне:

- Давайте-ка сейчас подкрепимся немного, а Вы тем временем подумаете, желаете ли Вы быть несколько более терпеливым и менее категоричным. Сегодня у нас замечательные перепела в чесночном соусе и форель, запеченная в фольге. Думаю, Вам понравится. Ну, а после, за кофе, мы продолжим нашу беседу.


Ужин и впрямь оказался восхитительным. Перепела удались на славу, а форель прямо таяла во рту. Подаваемые экономкой вина очень гармонировали со снедью, изменив мое, доселе скептическое, отношение к этому продукту виноградной лозы.

За все время ужина профессор ни разу не вернулся к теме нашего разговора, развлекая меня рассказами о своих странствиях и людях, с которыми ему приходилось встречаться. Некоторые из этих коротких баек были столь забавными, что я, позабыв о своей антипатии к Райхелю, от души хохотал, живо рисуя себе картинки описываемых им ситуаций. Показал он мне также и магический Жезл Ганги, полученный им от его гуру и позволяющий ему искажать пространство и время, как заблагорассудится. Правда, притронуться к артефакту профессор мне не позволил, сказав, что жезл - слишком опасная игрушка для неискушенного человека. На мой вопрос, где же теперь сам великий Абхинава Сингх, Райхель лишь неопределенно махнул рукой и доложил, что того де "унес Жезл". Поняв, что тема эта закрыта, я более не интересовался судьбою таинственного индийца.

Вообще, за ужином у меня создалось впечатление, что хозяин дома всеми силами старается расположить меня к себе, пускаясь для этого на всевозможные ухищрения. Если бы я не знал его, то, пожалуй, подумал бы, что пожилой профессор искренен в своих эмоциях, однако, после всего пережитого по его вине и будучи в общих чертах осведомлен о его целях, я не позволял себя обмануть. Видя это, Райхель умерил свой пыл и, свернув трапезу, предложил выпить кофе в его кабинете и продолжить начатый ранее разговор.


- Думаю, теперь Вы догадываетесь, кто была та женщина, смерть которой Вам довелось наблюдать в детстве, в той квартире?- спросил он, откинувшись в кресле и отхлебнув из чашки ароматного напитка.

- К сожалению, да. Мне невыносимо горько сознавать это, но... Быть может, останься я там тогда, не сбеги, и все могло бы быть иначе. Аглая могла бы остаться жива.

- Сомневаюсь,- отрезал профессор категорично. - Ей суждено было погибнуть, и это, уверяю вас, имело не только минусы, но и плюсы.

- Что Вы имеете в виду?

- Только то, что сказал. Не всегда смерть является отрицательным событием, во всяком случае - не для всех. Согласитесь, мало кто пострадал, к примеру, от смерти некоторых диктаторов, а выиграли от нее многие, оставшись в живых.

- Да, но товарка Алеянц...

Профессор расхохотался.

- Товарку Алеянц, как Вы ее называете, Вы видели лишь с одной стороны, а именно как любовницу, я же знавал ее и в другом ракурсе.

- И это Вы знаете? Зачем Вам нужно было копаться в таких... подробностях? И что вы имеете в виду, говоря, что знали ее иначе?

Райхель прищурился и, следя за моей реакцией, изрек:

- Аглая Яковлевна Алеянц - моя мать.

Здесь я вник в смысл поговорки "отпала челюсть". Я был настолько ошарашен, что в прямом смысле лишился дара речи. Вытаращенными от изумления глазами я глядел на спятившего старика-ученого, не в силах связать этого пожилого, едкого человека со свежей, молодой, непредвзятой товаркой Алеянц, единственной женщиной, которую я мог бы назвать своею.

Видя мое замешательство, профессор встал и, вынув из ящика стола какие-то бумаги, протянул их мне.

- Я знал, что до этого дойдет, потому и приготовил их. Думаю, по прочтении Вам все станет ясно.

Я схватил листки и попытался сосредоточиться на том, что читаю. Это было нелегко, строчки расплывались у меня перед глазами, а буквы прыгали. Что за черт?!

Первый, более ранний документ, был выдан Народным Комиссариатом Иностранных Дел СССР и датирован сентябрем 1938-го года. Из него следовало, что некоему Кристофу Райхелю, гражданину Германии, разрешалось усыновить и вывезти за пределы Советского Союза осиротевшего племянника его жены, родившегося второго августа 1931-го года Егора Григорьевича Алеянца, на момент подачи ходатайства находящегося на попечении государства. Произвести процесс усыновления и забрать ребенка Райхелю разрешалось в течение шести недель с момента подписания сего документа. Внизу красовалась собственноручная подпись некоего Потемкина Владимира Петровича, первого заместителя Наркома Иностранных Дел СССР.

Второй же документ, выданный месяцем позже одним из немецких Standesamt-ов, являлся свидетельством о смене имени и нарекал новоиспеченного гражданина Третьего Рейха Георгом Райхелем...

Я уронил пожелтевшие листы на колени и молча воззрился на стоящего у письменного стола и криво улыбающегося профессора, в котором никогда и ни при каких обстоятельствах не смог бы узнать того шестилетнего парнишку, представившегося мне Егором во время моего первого посещения той проклятой квартиры. Худенькое тельце в пижаме и взъерошенные со сна светлые волосы мальчугана вновь встали перед моими глазами, словно это было вчера, и я как будто опять услышал его вопрос "Где мама?", который он мне задал тогда со всей своей детской непосредственностью.

И вот этот беспринципный, холодный эгоист, задумавший поставить весь мир с ног на голову и не гнушающийся ничем для достижения своей цели - тот самый Егор?!

Профессор, по-видимому, остался доволен произведенным на меня впечатлением. Он рассмеялся глухим хриплым смешком и, отвернувшись на несколько секунд к резному бару старинной работы, плеснул в два стакана по нескольку капель коньяку и протянул один из них мне, словно предлагая отпраздновать мои успехи в познании истины. Я машинально принял стакан и отхлебнул немного. Я был настолько возбужден, что не почувствовал ни крепости, ни аромата напитка.

- Все это, признаться, довольно неожиданно, профессор, но как же, черт возьми, могли быть изготовлены и подписаны такие документы? Насколько я знаю историю, ни о чем подобном тогда и помышлять было нельзя! Как Советский Союз никогда не позволил бы иностранцу усыновить одного из своих граждан, так и помешанный на расовой чистоте Третий Рейх, несомненно, казнил бы каждого, посмевшего заикнуться об усыновлении "недочеловека"...

Райхель, усмехаясь, потер руки.

- Вы уже так много испытали, молодой человек, но до сих пор не уяснили, что существует множество способов добиться желаемого! Вот Вы говорите, что получение таких разрешений было бы маловероятно... То есть, как видите, речь вновь заходит о вероятности, которая, как Вам известно, является ничем иным, как пятым измерением, в котором можно существовать и передвигаться так же легко, как и в знакомых Вам трех пространственных измерениях! Разумеется, при наличии определенных навыков...

- Ах, во-от что...- протянул я, досадуя, что сам не дошел до столь простой отгадки. - Значит, Вы и здесь успели! Но, как же, черт возьми...

- Только, ради Бога, не начинайте о курице и яйце! Этим треклятым вопросом я уже сыт по горло, и пусть им задаются глупцы, именующие себя философами, но абсолютно беспомощные в практике! К тому же, в этом деле осталось еще кое-что, представляющее для Вас интерес гораздо более острый, чем какие-то там философские мудрствования. Вы хотели узнать, какую цель я преследовал, отправив туда именно Вас?

- Да уж извольте, просветите!

Я одним махом допил коньяк.

- Все очень просто. Как Вы помните, в ноябре 1930-го года, как раз тогда, когда умер Ваш друг и Вы собирались его хоронить, номенклатурщик Алеянц отсутствовал в городе, отправившись якобы на какую-то партийную конференцию в Москву. И действительно, в те дни он был в столице, но отнюдь не на конференции, как сказал, а в клинике, где обследовался крупными специалистами в связи с бесплодием. К сожалению, оно оказалось врожденным, так что ничего поделать было нельзя. Однако удивлению его не было конца, когда верная супруга вскоре после его возвращения начала выказывать явные признаки беременности и в начале августа 1931-го года осчастливила мужа здоровым, доношенным младенцем! Темнота и необразованность Алеянца, как и большинства коммунистических деятелей, не оставляет сомнений, но мы то с Вами знаем, что произойти такое могло лишь в одном случае, а именно, если имели место соответствующего рода контакты Аглаи Яковлевны в ноябре 1930-го с кем-то, кто бесплодным не был. Я же, мой дорогой Галактион, умею считать до двух, а потому и отправил Вас туда в нужное время. Не сделай я этого, то просто не родился бы. Ну, Вы и теперь вините меня за содеянное?

Напольные часы у стены своим тиканьем раскалывали мой мозг. Воздух в комнате раскалился, и дышать им стало невозможно. Мне с трудом удавалось различать окружающие предметы в его колыхающемся мареве. Что-то неладное творилось в мире, что-то неправильное! Старик, сидящий сейчас напротив меня и внимательно наблюдающий за моей реакцией - мой сын?! Мой и товарки Алеянц, с которой я и вправду провел в то время несколько потрясающих ночей? Так вот что породила тогда наша бездумная страсть! Поистине, судьба - самый насмешливый из палачей! В каких небесных скрижалях было прописано это, почему именно я и Аглая должны были зачать этого седого монстра, в чьих жилах течет не кровь, а холод Вселенной?

Колючие глаза следили за мной, и мне уже начало казаться, что он унаследовал их от меня, а тонкие, изогнутые в усмешке губы - от моей Аглайки. Я почувствовал тошноту и попросил воды, стакан которой профессор налил и поднес мне сам, издевательски заметив, что рад поухаживать за занемогшим отцом.

Внезапно в голове у меня мелькнула еще одна страшная догадка.

- Скажите, профессор, почему ее... Аглаю убили? Мне всегда казалось, что НКВД в этом никакого интереса не было.

Райхель вздохнул.

- При чем здесь НКВД? Люди готовы на него всех собак повешать... Все было иначе: я, разумеется, понимал, что, останься мать жива, и я век должен был бы прозябать по ту сторону железного занавеса и наверняка не стал бы тем, кем являюсь. Клянусь, я обдумывал и другие возможности, но ни одна из них не могла бы привести к позитивному для меня результату. Поэтому мне пришлось прибегнуть к чрезвычайной мере, наняв пару головорезов. Но, как говорится, цель оправдывала средства.

- Какая же твоя цель, ублюдок?- выдавил я из себя, клокоча от гнева. Райхель же весело рассмеялся.

- Ублюдок - это Вы верно заметили! Именно так! Но разве Вы не знали, чем чреваты внебрачные связи? Цель же у меня была одна - Карты Навигации, с помощью которых я могу перевернуть...

- Не слишком ли замахнулся?

- Увидим.

- Так Карты у тебя?

- А как же иначе? Я с самого детства знал, где их искать, хотя и не точно. Укладывая меня спать, мать вместо сказок рассказывала мне истории из тех дней, и слова "Карты Навигации" мелькали в ее рассказах довольно часто. Тогда я, разумеется, не понимал, о чем речь, но позже вспомнил эти вечерние беседы и сделал вывод, что Карты у кого-то из ее окружения. Признаться, сначала я ошибочно подозревал Алеянца и даже заставил твоего друга Альберта поработать над этой версией, но затем решил иначе. Бедный Штурман! Все его ухищрения пропали в зародыше, а идея моего убийства с целью отнять Карты - ведь за этим ты здесь, не правда ли? - была и вовсе верхом глупости. Это невозможно, потому что невероятно!

- Значит, я - в ловушке?

Мне было уже все равно, и я задал этот вопрос просто так, чтобы еще раз удостовериться в подлости моего, с позволения сказать, отпрыска.

- Отчего же? Ловушки расставляют на кого-то нужного, либо опасного. Ни тем, ни другим ты для меня не являешься, а потому можешь идти и существовать спокойно. Я же сегодня развлекся, как никогда! Забегай, если будет время - приятно смотреть на твою глупую физиономию!


## Глава 27


Отчаянный шаг


Я сидел в машине и боялся начать движение - так меня мутило от стыда и бессильной злобы. Экономка Райхеля выключила фонари у ворот, и дом злодея погрузился в темноту. Я открыл окно, чтобы дать доступ свежему воздуху и подумал, что это - самый скверный день в моей жизни. Чувство униженности и растоптанности было таким сильным, что я просто не мог представить себе, как стану жить дальше, сознавая, что потерпел сокрушительное поражение по всем статьям. Я не только дал жизнь этой скотине, но еще и не сумел спасти ни друга, ни дорогую мне женщину, которую этот гад, оказывается, уничтожил в угоду своим амбициям! Впору сдохнуть...

Я включил зажигание. Доска приборов вспыхнула разноцветными огнями, высветив мои трясущиеся руки и лежащую на соседнем сидении полупустую упаковку "Ципробая", который я принимал из-за бронхита еще во время моего первого визита сюда. В голове почему-то появились мысли о чудодейственности антибиотиков и о том, сколько людей погибали в прежние времена только потому, что не имели их. А если бы имели...

Будь я Архимедом, то, несомненно, завопил бы "Эврика!" Неужели, неужели я нашел решение?! Господи! Неужели это так просто?!

Взвизгнув колесами, я сорвался с места, грозя кулаком дому ненавистного профессора, к которому я, кстати сказать, не испытывал никаких отцовских чувств. Моей целью было как можно быстрее добраться до Штурмана, ибо только он один мог сделать осуществление моего безумного плана возможным.

Вечер с востока наползал на раскинувшееся в устье привередливой Урицы село Стояново, известное на всю таежную округу хлебосольством и радушием хозяев здешних дворов - людей суровых, но дружелюбных и не скупящихся ни на кусок хлеба, ни на доброе слово, в отличие от жителей той же Николопетровки, расположенной в одном дне пешего пути отсюда. Извинением последним, впрочем, могло послужить то обстоятельство, что их деревня лежала в гораздо более глубоких таежных дебрях, а следовательно, в стороне от всех мало-мальски оживленных торговых путей, по которым пусть и слабенько, но все же текла какая-никакая культура.

Место, на котором стояло село, было выбрано его основателями более чем удачно. Навигация по широкой, полноводной Тубе, чьим притоком и являлась неугомонная Урица, замирала лишь на пяток зимних месяцев - с ноября по апрель,- в остальное же время река снабжала сельчан не только превосходными налимом да щукой, но и настоящими фабричными товарами, что доставляли сюда торговые суда. Тем более важным оказалось это положение в нынешнем, 1912-ом, году, когда рассвирепевшая стихия продемонстрировала населению всей округи свой буйный нрав и на Тубу-кормилицу была вся надежда. Стояново, правда, пострадало от фокусов природы в меньшей степени, чем злосчастная Николопетровка, но и здесь людям пришлось покрепче затянуть пояса и поглубже нырнуть в сусеки да сундуки, где хранились прибереженные "на черный день" запасы.

Этой скудной, но могущей оказаться полезной информацией я разжился еще там, в девяностых, когда обсуждал план возможных своих действий с дотошным Штурманом, не упустившим, казалось, ни одной мелочи и настоявшим на том, чтобы и я уделил всем этим мелочам достаточное внимание. Меня, впрочем, не нужно было уговаривать, так как, памятуя свои ляпсусы и неудачи прошлой попытки, я охотно вникал во все детали, какими бы несущественными они на первый взгляд ни казались.

Выйдя из рощи, где Штурман на этот раз открыл мне врата, я, немного поплутав по вечерним переулкам, выбрал себе достаточно удобный пункт наблюдения, устроившись на завалинке покосившейся и, судя по всему, пустующей избушки, расположенной, однако, очень удобно с позиции открывающегося отсюда обзора. С этого места очень хорошо просматривались не только обе улицы села, но и, что самое главное, дорога, ведущая в город, за которой мне надлежало внимательно наблюдать.

Закутавшись поплотнее в добротный заячий полушубок, я прислонился к стене домишка и начал ждать. Я не знал точно, когда появится интересующий меня объект, но надеялся провести здесь не более нескольких часов, так как поздняя осень давала о себе знать и с каждой минутой становилось все холоднее, а околеть в ожидании не входило в мои планы. Главное, чтобы Штурман не ошибся в дате, а уж пару часов я как-нибудь выдержу.

Однако любые физические лишения и даже муки казались мне глупой игрой по сравнению с моральными увечьями, которые я сам себе нанес, решившись на этот шаг. То, что мне предстояло сделать, было поистине ужасным с человеческой точки зрения, а для меня и вовсе актом нравственного самоубийства. Мое сердце буквально разрывалось в груди, когда я, рассказав о своем плане Штурману, клялся в своей готовности привести его в исполнение. Помню, как он долго смотрел на меня, а потом грустно отметил, что лишь очень мужественный человек согласился бы, как я, так истязать свою душу, пусть даже ради столь высокой цели. Похвала эта, впрочем, не умалила горечи яда, к чаше с которым я в тот миг приложился.

Мы, разумеется, обсудили все мыслимые способы достижения нашей цели, но ни один из них не стоил ни гроша и не мог тягаться с каверзами гениального мозга профессора Райхеля. Зайдя в тупик, мы с горечью должны были признать, что существует лишь один способ избавиться от противника...

В морозном воздухе зазвенел колокольчик, - кто-то ехал. Я поднялся со своего места и, поглубже натянув на уши беличью ушанку, стал неспешно продвигаться навстречу звуку. Вскоре я увидел и его источник, - на дороге показалась лошаденка, тянущая сани. Через минуту она перешла с мелкой рыси на шаг - было ясно, что она почти выбилась из сил. В санях кто-то разговаривал, и на фоне густого, бубнящего баса я различил слабый женский голос. Похоже, это именно те, кого я дожидался!

Проехав еще сотню метров, сани остановились у ворот стоящего на углу улицы дома. Я привалился к чьему-то заплоту и сквозь ветви облетевшей осины стал наблюдать за развитием событий, оставаясь незамеченным.

Грузный мужчина в черной шубе слез с саней и, кряхтя, потопал валенками о землю, разминая затекшие ноги. Сняв большие рукавицы, он сунул их за пазуху и размашисто, с силой постучал кулаком в ворота. Тем временем с саней поднялась женщина и, тихо говоря что-то, помогла спрыгнуть вниз девочке лет семи, при виде которой у меня захолонуло сердце.

- Не думаю, что ты заболела, Аглая, это просто кашель. Наверно, воздуху холодного хватанула, вот и першит в горле. Надо быть осторожнее!

Голос женщины был слабым и замученным, мне показалось, что она на самом деле не очень-то и интересуется девочкой. Причина этого стала мне ясна, едва я увидел два закутанных в одеяльца комочка, которые разразились криком, как только мать взяла их на руки. С другой стороны саней соскочила девушка-подросток, - она не требовала к себе внимания, а, отряхнувшись, молча встала рядом с отцом, дожидаясь, когда на стук кто-нибудь выйдет. И действительно, через несколько минут послышался скрежет отодвигаемого в сенях засова и мужской голос поинтересовался личностью стучавшего.

- Встречай гостей, Тимофей, ночь застала!- крикнул отец и машинально приобнял за плечо подошедшую к нему Аглаю. Девочка сотрясалась от непрекращающихся приступов кашля, иные из которых доводили ее почти до рвоты. Было очевидно, что она не просто "хватанула холодного воздуху", как предполагала ее мать, а по-настоящему больна, и болезнь эта набирает обороты. Зная, чем все это должно закончиться, я посетовал на глупость родителей маленькой товарки Алеянц, отнесшихся к серьезным симптомам столь безалаберно.

Хозяину, видимо, голос прибывшего был хорошо знаком, так как он без лишних слов спустился с крыльца и отворил ворота. Поздоровавшись с приезжими, он немедля провел их в дом, но сам, правда, вскоре вернулся, чтобы позаботиться о лошади, которую распряг и отвел в стойло. Ворота закрылись, дверь в избу стукнула и снова настала тишина.

Пришло время действовать. Поправив на плече дорогую кожаную сумку, я для верности пошевелил приклеенными усами и решительно постучал в тимофеевы ворота. Засов снова взвизгнул, но на крыльцо на этот раз вышла хозяйка, оказавшаяся, видимо, ближе к двери.

- Кто здесь еще?

На ее вопрос я откашлялся и, стараясь придать своему голосу побольше солидности, представился фельдшером Селиверстовым из уездного города, навещавшим их приболевшего соседа.

- Марьяса, что ль?- уточнила женщина.

- Его. Ему уже лучше и я собирался отправиться в обратную сторону, но, проезжая мимо, услышал, как ужасно кашляет ваша девочка и решил, что моя помощь может понадобиться.

Признаться, в моем плане было одно слабое звено: вздумай хозяйка выйти за ограду и осмотреться, то, несомненно, была бы удивлена отсутствием у меня лошадей и, несомненно, заподозрила бы неладное. Ну, а тот факт, что упомянутый ею Марьяс назавтра опровергнет мои слова о его лечении, меня не интересовал, - к тому времени все будет кончено.

По счастью, хозяйка не усомнилась в истинности моих слов, уточнив лишь, что девочка - не их с мужем ребенок и она не знает, как ее родители отнесутся к моему предложению. В ответ на это я выразительно фыркнул и порекомендовал начинать оплакивать малышку прямо сейчас, ибо она, несомненно, погибнет. Мой расчет оправдался, и перепуганная хозяйка тут же впустила меня в дом.

Обстучав в сенях яловые сапоги, в каких, по словам Трофимыча, хаживали местные лекари этого времени, я прошел к больной. Хозяйка дома уже успела оповестить присутствующих о счастливой случайности, и меня сопровождали лишь озабоченные взгляды женщин и Тимофея, да настороженный - отца Аглаи, готового в каждом незнакомом ему человеке видеть врага. Жаль, что завтра он не разглядит мерзавца в своем знакомце Гудике и погубит тем самым всю свою семью...

Меня встретили блестящие, больные глаза девочки, смотревшей на меня с интересом, но без страха. Когда я протянул руку, чтобы посчитать пульс у нее на запястье, она неверно истолковала мое движение и пожала мне пальцы липкой от пота ручонкой, выказывая свое расположение. У меня заныло сердце и я чуть было не бросил начатое на полпути, не в силах совладать с охватившими меня чувствами. Ведь это была Аглая! Та самая Аглая, что держала меня под дулом браунинга, отчаянно дразнила в доме ее приемного отца и... обнимала. Вернее, будет обнимать, поправился я и тут же с горечью осадил себя: "Не будет..."

- Это, несомненно, воспаление легких,- безапелляционно заявил я родителям девочки, выслушав ее грудную клетку допотопным "стетоскопом" начала века. - Но у меня есть снадобье, которое ей поможет, и оно обойдется вам весьма недорого...

Разумеется, я был здесь не для того, чтобы набить себе мошну, но иное мое поведение показалось бы этим людям странным, - они ведь не дожили еще до развитого социализма!

Заручившись заверением отца девочки в том, что я получу свои деньги, я вынул из сумки "снадобье" - склянку с капсулами "Ципробая". С тяжелым сердцем вложил я в ладошку ребенка сразу две и проследил, чтобы она проглотила их, запив водой из поданного хозяйкой дома ковша. Потрепав маленькую Аглаю в последний раз по головке, я поднялся и с достоинством получил с ее отца плату за лечение. Он дал мне даже немного больше того, что я затребовал, но просил никому не говорить в городе о том, что я встречался с ним. Я уверил его в этом, сославшись на врачебную этику.

Не слишком доверяя перегруженной хлопотами матери больного ребенка, я оставил хозяйке дома еще шесть капсул антибиотика да несколько таблеток жаропонижающего, расписав часы приема лекарства. По моим расчетам, ударная доза "Ципробая" уже к утру вернет здоровье ребенку, сделав ненужной помощь мертвой жительницы погибшего Улюка. Раскланявшись и отказавшись от похлебки с гусиными потрохами, я покинул дом, ибо моя неприятная миссия была завершена. Еще раз оглянувшись, я попросил у Аглаи прощения и зашагал прочь.

Проходя через врата, я словно воочию увидел, как обрадованный чудесным исцелением дочери отец гонит заморенную лошаденку в сторону Николопетровки, и никто не смеет приблизиться к саням, поскольку никакой необходимости в этом нет. И вот, следующей ночью когтистые лапы Зинаиды, сумасшедшей жены Гудика, стискивают горло семилетнего ребенка - моей Аглаи, которой суждено существовать впредь лишь в моей памяти, поскольку своим поступком я лишил ее будущего. Слабым утешением мне служило то, что теперь, конечно, не случится и того страшного убийства в ванной, свидетелем которого я стал в детстве, и судьба Альберта Калинского, моего несчастного друга, вероятно, сложится теперь иначе. Но самое главное - теперь не родится тот, благодаря кому мне вообще пришлось участвовать во всей этой истории, тот, кто посмел назваться моим сыном и ограбил могучего, но уязвимого Штурмана...

Да, конечно, выбор мой был мучительным, но он должен был быть сделан, ибо, как говорят венгры - одной задницей два пера не удержишь...


Эпилог


Вечер. Я вновь сижу за столом в архиве ***ского Районного Отдела Внутренних Дел, куда добился пропуска используя случайные, но влиятельные связи, и листаю те же папки, что и в первое мое посещение этого заведения. Я ищу доказательства того, что я не сумасшедший и история, частью которой я был, произошла в действительности. Произошла? Но позвольте, ни в одной из папок нет и упоминания об этом! Нигде не нахожу я ни имен известных мне людей, ни хроники событий, происходивших на моих глазах... Значит ли это, что ничего не было?

"Было, не было - все это термины, характеризующие время, а его, как известно, не существует", сказал бы мудрый Абхинава. Он прав, а это значит - мне здесь нечего больше делать. Мне пора, так как мой старый друг Альберт совсем уже заждался меня, проверяя, достаточно ли остыло пиво в холодильнике...

За окном архива совсем стемнело. На черном небосклоне зажглась первая звезда, мерцая и подмигивая мне. Что это? Просто небесное тело или новая надежда? А может, это всего лишь увел домой свою многострадальную команду мрачный, загадочный Штурман?


Август 2009 - Март 2011