# Кто ты такой

Павел Геннадьевич Тимофеев

Кто ты такой.


Я - совершенно обыкновенный человек. Единственное, что отличает меня от других - это родинка странной формы, выглядящая как стилизованный китайский иероглиф. До десяти лет, благодаря шутке отца, я считал, что этот знак появился на моём правом боку потому, что в роддоме, как раз к моменту моего рождения, кончились чистые пелёнки, и меня завернули в первую попавшуюся газету, которая, как назло, оказалась китайской.

Я не афиширую свою родинку, тем более, большую часть своей жизни, прожитую в СССР, мне было просто опасно показывать её, так как после этого могло случайно оказаться, что я японский шпион, или что-то в этом роде. Собственно, вероятность такого исхода, даже в то время, была ничтожно мала, но я всё-таки предпочитал не рисковать.

Кое-что из биографии. О том, что я родился, я уже упомянул, дальше всё было стандартно. Детский сад. Школа с уклоном. Институт. Работа.

Работать мне очень не нравилось. Дело в том, что я испытываю дикую неприязнь к тем людям, которые заставляют меня что-либо делать. Сначала, до так называемой перестройки, (у нас её характеризовали одним очень неприличным словом, так как большинство из тех, с кем я работал, были люди довольно преклонного возраста), я ещё мог как-то работать, но когда денег, которые я получал за мой труд стало хватать только на туалетную бумагу (то есть при покупке туалетной бумаги на зарплату, в ней (бумаге) просто отпадала необходимость), я работать перестал. Не хочу рассказывать, как проходило увольнение, но когда всё закончилось, и я вышел из кипящего ненавистью ко всему новому котла института обновлённым, долгое время всё ещё находился под действием двух противоположных по эмоциональной окраске ощущений: обретённой в бою свободы и страха перед неизвестностью. Порой я казался себе охотником, чудом вырвавшим ногу из бездонной затягивающей насмерть трясины, но чаще я чувствовал себя космонавтом, который, растолкав товарищей, выпрыгнул из корабля в открытый космос без страховки и с запасом кислорода на пятнадцать минут.

Последовавший за этим героическим увольнением период жизни лучше всего описывается словом "сумбур". Кем я только не работал, вышибалой, водителем грузового (!!!) автобуса и, даже, проводником в поезде Москва - С-Петербург. Автобус был вообще-то пассажирский, но фирма, в которую я устроился, перевозила на нём шерсть. Чья это была шерсть, я не знаю, но автобус пришлось очень долго чистить, перед тем как возвратить его обратно в парк. Насчёт проводника, я "работал" им всего полсекунды, в тот момент, когда один идиот, очевидно, считая, что у меня есть деньги, воткнул мне под ребро самодельный электрошокер, когда поезд проезжал по железнодорожному мосту в сорока километрах от Москвы.

Потом я устроился администратором в ресторан. В мои обязанности входило успокаивать недовольных клиентов способами, которые были недоступны вышибалам. Успокаивать приходилось нечасто, так как ресторан был приличный, а посетители очень редко в то время видели сервис, так что их устраивали даже малейшие его проявления. Хуже всего приходилось с иностранцами, так как по западным меркам, наш ресторан был излишне "звезданут" в путеводителе.

Теперь можно приступать к тому, из-за чего я, собственно, и затеял всё это.

Работа администратора была тяжела и невыносима. Самыми невыносимыми в ней были две вещи. Первая: мне приходилось постоянно сидеть и наблюдать за ярко освещённым залом, наполненным жующими людьми, а сам я не имел права есть в рабочее время. Вторая: мне нельзя было отвлекаться ни на минуту, так как это грозило лишением премии, которая составляла девяносто процентов от той суммы, которую я получал.

Однажды, когда я сидел, погружённый в полумедитативное состояние, мой затуманенный взгляд наткнулся на какое-то странное, отличающееся от других движение. Через секунду я понял, что узкоглазый, полноватый иностранец с папирусно-жёлтой кожей вылил содержимое своего бокала прямо на голову официанту. Я напряг свою память и вспомнил, как увивались вокруг этого человека официанты, когда тот появился в ресторане. Рядом с этим, пышущим яростью азиатом я заметил прекрасную (насколько я могу судить о представителе не моей расы) девушку, рассеянно смотрящую вокруг так, как будто её всё происходящее не касалось. Её плавающий взгляд остановился на мне. Как только это произошло, она стремительно встала и пошла по направлению к открытой двери моего кабинета. Совершив все рефлекторные действия, заключавшиеся в поправлении галстука и причёски, я встал, расправив плечи как можно шире, и изобразил на лице дежурную улыбку. Внутренне я уже приготовился выслушать кучу нареканий на каком-нибудь корейском или японском языке (корейцев от японцев и китайцев я не отличаю), но девушка повела себя довольно странным образом. Она закрыла за собой дверь, причём повернув ручку так, что дверь стало невозможно открыть снаружи. Потом подошла ко мне и резким рывком разорвала на мне рубашку.

Когда на меня нападают красивые женщины, я не в силах сопротивляться. Единственное, что меня тогда удивило, это то, что сначала она поцеловала меня в бок, туда, где находилась моя иероглифическая родинка. Я, как всегда, попытался объяснить это для себя, но единственное, что пришло мне на ум, это то, что иероглиф означал что-то типа "поцелуй меня сюда, мне это нравится". Самое интересное, что поцелуй действительно оказался приятным, хотя до этого я не мог и предположить, что бок может быть эрогенной зоной.

Не могу сказать, что мне не понравилось то, что она со мной делала, но пока это происходило, у меня несколько раз появлялось ощущение, что если бы я сопротивлялся, то это нисколько не помешало бы ей в осуществлении её намерения.

Когда дело было сделано, она встала, поправила причёску и платье и посмотрела на меня таким взглядом, словно только что заметила моё присутствие. Потом она достала из сумочки прямоугольник плотной белой бумаги и протянула его мне. Я взял его, это оказалась визитная карточка. Она ещё раз пристально взглянула на меня и вышла.

На этот раз дверь была просто прикрыта, и я поспешил привести себя в порядок. Посмотрев на себя в зеркало, я от души поблагодарил изобретателя галстуков. Аккуратно заправленная в брюки рубашка выглядела нормальной. Галстук скрывал отсутствие на ней половины пуговиц. Взглянув на часы, я заметил, что до конца моего рабочего дня остаётся всего пятнадцать минут. Готов поклясться, что перед тем, как эта женщина вошла в мой кабинет, до конца смены оставалось не меньше полутора часов.

Надевая пиджак, я почувствовал несильное жжение в своей родинке. Аккуратно приподняв рубашку, я увидел, что чёрный иероглиф окружён красным контуром, причём каждый его штрих в отдельности, что было очень странно и никак не походило на засос. Окружающая обстановка была подернута какой-то сероватой дымкой, а это легкое, как показалось сначала, жжение практически лишило меня возможности ориентироваться в пространстве. Снова заправив рубашку и тщательно разгладив складки, я взял свой кейс и вышел из кабинета. Зал был всё ещё полон, и пока я дошёл до выхода, чуть не врезался в официанта, который, только благодаря хорошей координации движений, не вылил на мою многострадальную рубашку наш фирменный грибной соус. Это небольшое происшествие вернуло меня к действительности, вывело из оцепенения. Можно даже сказать, что этот официант спас мне жизнь, так как если бы не эта встряска, мне бы не удалось затормозить перед вылетевшим на бешеной скорости из незамеченного мной переулка грузовиком. Правил я, конечно, не нарушал, но в случае столкновения мне вряд ли удалось бы порадоваться тому, что в столкновении нет моей вины.

Приехав домой, я сразу же заснул. Всю ночь меня мучили кошмары, в которых присутствовала эта странная восточная женщина и какие-то монахи с мечами, рукоятки которых были украшены золотыми иероглифами. Во сне я начал было понимать, что значат эти иероглифы, и даже понял, что значит тот, который находится на моём боку, но когда я проснулся, от знания осталось лишь ощущение.


***


Несколько дней подряд визитная карточка притягивала к себе моё внимание. Я убеждал себя, что эти иностранцы давно уже уехали из гостиницы, так как обычно экскурсии по городу занимают не более двух-трёх дней, но эта девушка виделась мне в любой темноволосой особи женского пола, так что о спокойной жизни думать просто не приходилось.

И вот, наконец, я решил идти в гостиницу. Причину придумать было нетрудно, я шёл, чтобы доказать себе, что они уже уехали, и успокоиться на этом. Когда я спросил у швейцара, проживает ли Лоат Вап в номере 107 или она уже выехала, тот попросил у меня визитку и, улыбнувшись, сказал, что её зовут не Лоат Вап, а Ла Воу, и добавил, что я успел как раз вовремя, она собиралась ехать на экскурсию.

Я нашёл номер и постучался. Дверь открылась, на пороге стояла она в пёстром махровом халате, блестящие чёрные волосы ещё не успели высохнуть, но уже были аккуратно расчёсаны и спускались на плечи ровной и гладкой волной. Только тогда, стоя в шоковом состоянии у входа в номер, я заметил, насколько у неё гладкая кожа. Её чёрные глаза имели скорее европейский, чем восточный разрез, но для меня это не имело значения.

Я стоял перед входом в гостиничный номер и чувствовал себя по-настоящему сражённым. Глупцы те, кто говорят, что красота есть всего лишь максимальное приближение к норме. Правильные черты лица -это ещё не красота, это всего лишь одно из её необходимых условий. Мне казалось, что из глаз этой женщины исходит невидимый свет, который воздействует на какой-то доселе неизвестный рецептор, орган чувств.

Когда она протянула руку и затащила меня в номер, я понял, что если бы она этого не сделала, я бы так и остался стоять в коридоре и смотреть на неё. Когда я вошёл, она указала на кресло, а сама вернулась в ванную, из которой донёсся шум включённого фена.

Внезапно я подумал, что даже не знаю, понимает ли она по-русски. Чтобы хоть как-то успокоиться, я стал рассматривать комнату. Номер выглядел стандартно, было видно, что постояльцы не собирались пробыть здесь долгое время. Моё внимание привлекли несколько предметов, находившихся в углу. На журнальном столике стояло несколько статуэток, чем-то напоминавших буддийские, но изготовленных из странного серого материала. Я встал с кресла и подошёл к столику. Одна из статуэток была больше других и была сделана из более тёмного материала. Я взял её в руку и тут же почувствовал странное жжение в родинке. "Надо будет показаться врачу", - подумал я, но, тем не менее, поставил статуэтку обратно. На стене я заметил прямоугольный кусок грубой ткани, искусно расписанный в красные и голубые тона. Изображение представляло собой стилизованную фигуру воина. Меня поразила несвойственная для любых картин, имеющих отношение к религии, манера письма. Эта икона, а я не сомневался, что это икона, хоть и не христианская и даже не буддийская, была написана небрежно. Облачение и тело воина было очерчено несколькими большими мазками, а лицо изображено настолько подробно, что казалось, что это была фотография. Желая рассмотреть лицо воина получше, я приблизился к изображению. Внезапно меня охватил страх, черты лица стали расплываться, мне показалось, что лицо на иконе шевелится. Я отскочил на метр назад и тут же услышал смех. Всё ещё находясь под впечатлением увиденного, я вздрогнул и повернулся на звук.

Девушка уже высушила волосы и теперь стояла в дверном проёме ванной и смеялась. Я укоризненно посмотрел на неё, а она сказала на чистом русском языке, без малейшего акцента:

-Что, признал старого друга?

-Таких старых друзей не бывает, - попадая в глупое положение, я всегда пытаюсь отшутиться.

-Как знать, как знать, - она подошла ко мне и протянула руку, -Ла Воу, можно просто Холи.

-Как это?

-Ну, Холи это наиболее близкий перевод моего имени на английский, а так как английский теперь стал международным языком общения, то я предпочитаю пользоваться именно этим именем.

Я кивнул и представился сам.

Она приложила два пальца к виску и наморщила лоб, потом кивнула, словно приняв окончательное решение:

-Мы едем на экскурсию.

Я бы пошёл с ней на край света, но у меня не было с собой денег, так что я решил отказаться:

-Ты знаешь, у меня сегодня важное дело... - я не успел договорить, так как она улыбнулась и понимающе покачала головой. Этот жест означал одно: у меня не может быть никаких дел, кроме неё, всё остальное подождёт.

Мы вышли из гостиницы. Я начал искать глазами автобус, так как в моём представлении это было единственное средство передвижение, ассоциировавшееся со словом экскурсия. Наконец, я увидел блестящий хромированным бампером финский автобус, и мы пошли по направлению к нему. Когда до автобуса оставалось примерно двадцать метров, Холи резко свернула и подошла к чёрному американскому автомобилю, в окне которого я различил того самого азиата, устроившего скандал в ресторане. На его голову была надета шофёрская кепка.

-Кто он? -шёпотом спросил я у Холи.

-Мой телохранитель, - в её устах это прозвучало так, как будто она сказала "Двоюродный брат"

Я озадаченно кивнул головой и открыл дверцу машины. Когда я обходил машину, чтобы сесть самому, я заметил доселе незнакомый мне флаг прикреплённый на капоте.

-Ты что, дипломат? - спросил я у неё.

-Всё в своё время, - ответила она, улыбнувшись, и отвернулась к окну.


***


Эти несколько дней, когда мы с Холи осматривали различные выставки и музеи, слились для меня в одно яркое пятно. Да и музеев-то я, собственно, не видел. Я видел только её, ловил запах её духов, её волос, смотрел в её глаза. Все мировые шедевры, умело подсвеченные специальными лампами, все скульптуры, барельефы и археологические находки смешались у меня в голове в какое-то серое месиво, к которому лучше всего подойдёт слово интерьер. Клянусь, что если бы мы всё это время, так же, держась за руки, бродили по очистным сооружениям или по городской свалке, я бы не почувствовал разницы. За какие-то несколько дней мы стали настолько хорошо чувствовать друг друга, что когда она, причёсываясь перед зеркалом в гостинице, укололась заколкой, я, находясь в коридоре, почувствовал боль в руке, испугался и бросился к ней. Некоторые могут отнести это на счёт совпадения, но это их проблемы.

В конце этой прекрасной недели, я, желая узнать, уволили ли меня из ресторана, или терпение шефа оказалось изготовлено из настоящего каучука, отлучился на час. Когда я вернулся, Холи сидела перед зеркалом и оцепенев разглядывала своё лицо. Я посмотрел на её отражение и ужаснулся. В её широко открытых глазах было столько боли, что кровь отлила у меня от лица. Я бросился к ней и обнял её за плечи.

-Что случилось? - я поцеловал её в лоб и испугался тому, насколько он был холодным.

-Пока ничего, - ответила она, словно очнувшись. Я вновь внимательно изучил её отражение. Передо мной была прежняя Холи, та самая, которую я хорошо знал. Только теперь я понял, насколько люблю её, - Нам надо уехать.

-Как это уехать?, - я словно очнулся, выпал на секунду из луча света, испускаемого её глазами.

-Ты же меня любишь?

-Люблю, но...

-Какие тут могут быть "но"?

-Я не могу оставить здесь всё...

Она усмехнулась:

-Ну, так возьми с собой?

-Ты не понимаешь. Что я могу взять? Эрмитаж, Невский проспект? Наконец, свой дом в Купчино, друзей?

-Ну, друзей, например, можешь.

-Жизнь любого человека состоит из нескольких частей, при отсутствии любой из которых она теряет смысл. Что я буду делать там у вас? Жить во дворце и принимать дипломатические миссии, охотиться и постигать восточную философию? Вне зависимости от тех изменений, которые произошли в стране и внутри меня, я всё-таки остаюсь русским человеком советского разлива. Для меня имеет смысл понятие Родины и патриотизма. Я же там сопьюсь от ностальгии, или алкоголь у вас там тоже запрещён? - Я, конечно, хотел сказать совсем другое, но открыто признаваться в том, что просто боюсь настолько резко менять свою жизнь, было стыдно.

-Нет смысла ничего запрещать, люди всегда будут травить себя всякой гадостью, и спирт не худшее вещество для приёма вовнутрь, - она снова пыталась перевести этот разговор в шутку, - Тем более тебе никто и никогда не запретит вернуться.

Женщины... Ей надоело спорить, она подошла и поцеловала меня в губы. Я попытался что-то сказать, но понял, что уже не в силах. Я подхватил её на руки и донёс до кровати...

Когда она заснула, я встал у окна, и мне показалось, что луна стала необычно большой и светит слишком ярко. Я подошёл к бару и плеснул себе немного водки, взял из холодильника пакет с апельсиновым соком, но, передумав, поставил сок обратно и осушил рюмку одним глотком.


***


Я буквально разрывался между своей жизнью и Холи. Я просто не знал, что мне делать. Жизнь когда-то научила меня, что выход из безвыходной ситуации находится сам собой, надо лишь выждать, образно выражаясь: когда нет возможности самостоятельно выбрать из двух одинаковых стогов сена, обязательно появится ветер, который сметёт один из них. И этот ветер появился.

Холи осталась в Питере на гораздо более продолжительное время, чем собиралась. Прошло примерно полтора месяца, наступила осень. Город готовился к длительной спячке, которую люди особо упорные в своём невежестве, называют не смертью, а зимой. Все эти рассуждения некоторых подкупленных полярными медведями () писателей о том, как прекрасна природа зимой (искрящийся снег, пар из-под копыт разгорячённых бегом лошадей, светлый, умытый солнцем город) имеют смысл лишь когда человек находится внутри нескольких теплонепроницаемых оболочек, которые обычно называют одеждой. Я бы выставил какого-нибудь воспевателя зимы на мороз в чём мама родила, и тогда посмотрел, что бы он рассказал о совершенной форме нетающих на плече снежинок и равномерном скрипе снега под неотвратимо синеющими ногами.

Когда в воздухе начинает пахнуть зимой, и серые косые линии дождя всё чаще и чаще прочерчивают пунктиром день ото дня наливающееся свинцом петербургское небо, этим же свинцом постепенно, но неотвратимо наливается и моё, и так не всегда блестящее, настроение. Эта осень, благодаря присутствию рядом со мной Холи, оказалась менее депрессивной, но, как известно, всё всегда стремится к равновесию, и на меня посыпались неприятности.

Когда после недели, потраченной на экскурсии с Холи, я вернулся в ресторан, на моём месте уже сидел другой человек. С точки зрения профессиональной пригодности, то есть способности обходить конфликты, он оказался просто гением. Он умудрился сообщить мне, что меня уволили, потом убедить меня в том, что это для меня скорее праздник, чем несчастье, а потом пожелать мне всего доброго и выпроводить меня из ресторана так, что посетители не заметили моего посещение. Это был профессионал, желание ударить бейсбольной битой по его тщательно выбритому лицу возникло у меня только через час после этого спектакля, когда я допивал вторую кружку пива в баре с каким-то странным названием.

Красочно представив хруст ломающейся челюсти моего преемника, я допил пиво, взял третью кружку и отошёл от стойки в угол, туда, где у самого окна стоял пустой, отличающийся от других своим маленьким размером, столик. Я сидел, пил пиво и смотрел в зал, где сидели спокойные, радостные люди. На меня накатила волна обиды на весь мир, всё вокруг показалось бессмысленным: эти улыбающиеся, по большей части глупые, лица; чудом выжившая, избежавшая липкой, усыпанной трупами её собратьев, ленты муха (интересно, откуда поздней осенью берутся мухи); сам я и моя ничтожная жизнь. Мне, почему-то, показалось, что мне нужно уехать или повеситься, причём срочно. Вешаться как-то не хотелось, поэтому я решил уехать. Пиво подействовало на меня сильнее, чем я думал, когда сидел, и, вставая, я задел столик. Тот покачнулся, и кружка поехала по гладкой поверхности, явно собираясь разбиться вдребезги о бетонный пол. Я, было, собрался её подхватить, но вовремя понял, что в этом случае упал бы сам. Зажмурившись, я стал ждать, когда раздастся звук разбивающегося стекла, но этого не случилось. Я открыл глаза, передо мной стоял человек средних лет со следами тяжёлой и уже давно неизлечимой алкогольной зависимости на лице, которые не могла скрыть длинная тёмная борода, разбавленная пятнами седины. В руке он держал мою кружку, на дне которой плескалось недопитое мной пиво. Он усмехнулся и спросил:

-Я допью?

Я безразлично кивнул и двинулся, собираясь уходить, но он остановил меня жестом.

-У тебя вид самоубийцы, -сказал он и снова усмехнулся, -Идёшь топиться?

-Нет, просто уезжаю, - мне стало неуютно, показалось, что он прочитал мои мысли.

-Уезжаешь? - он улыбнулся и я увидел его ровные белые зубы, которые полностью контрастировали с его внешним обликом, обликом спившегося бомжа, - Я тоже когда-то уехал, -трясущейся рукой он поднёс кружку ко рту и сделал большой глоток, -Не помогло. Это только кажется, что все наши проблемы связаны с конкретным местом, на самом деле они все здесь, - он постучал кулаком по своему лбу.

Вдруг я словно увидел себя со стороны, как я стою и внимательно слушаю лекцию какого-то бомжа о том, где находятся мои проблемы. Я отвернулся и пошёл к выходу. Когда я проходил мимо окна, около которого располагался только что покинутый мной столик, через пыльное стекло я увидел, что он всё ещё смотрит на меня и похлопывает костяшками согнутых пальцев по своей голове. Я сделал вид, что не заметил, и пошёл в сторону метро. Не знаю, сколько я просидел в баре. Часы остановились; на улице было темно и сыро, низкое небо источало мелкую водяную пыль. Внезапно я понял, что нахожусь в двух минутах ходьбы от гостиницы, в которой жила Холи.

Я подошёл к зданию из серого гранита, с расцвеченным яркими лампами вестибюлем, с сомнением посмотрел на свои заляпанные грязью ботинки, достал носовой платок, стёр комки чёрной грязи и капли воды, бросил платок в урну - не попал, поправил рукой мокрые волосы и вошёл в холл. Я сильно сомневаюсь, что прошёл бы хотя бы два метра по отполированному полу, если бы охранник был на месте, но, к моему счастью, в холле было пусто.

Поднимаясь в лифте, я закрыл глаза. Голова сильно закружилась, и создалось впечатление, что я несусь на огромной скорости вниз по гигантской наклонной дуге. Ощущение было настолько сильным, что мне пришлось открыть глаза. Это практически не помогло, потому что после этого стало казаться, что вниз я несусь вместе с лифтом.

Двери открылись, и я вздохнул свободнее. Этаж был пуст, в полнакала горели потолочные светильники. Меня поразила тишина, я на цыпочках пошёл по длинному коридору, каждый раз морщась, услышав скрип очередной планки паркета под моим мокрым ботинком. Внезапно правый бок пронзила резкая боль, как будто к нему прикоснулись раскалённым металлическим прутом. Тут мои нервы не выдержали, я побежал по коридору, громко топая и тяжело дыша. Подбежав к двери номера Холи, я рванул ручку двери, та не поддалась, тогда я толкнул дверь плечом и упал.

Перед моими глазами вспыхнул яркий свет, как будто среди ночи в окно заглянуло сразу три весенних солнца. Потом свет померк, я отключился. Пока я был без сознания мне мерещились люди, которые монотонно и безостановочно произносили заклинания, собравшись у большой, высеченной из золота пирамиды. Единственное, что отличало этих людей от всех тех, кого я раньше видел, это переносица, которая начиналась у них выше бровей, словно сумасшедший пластический хирург решил таким образом удлинить им носы. Я что-то говорил им, они не слышали. Я что-то кричал, потом луч с неба ударил мне прямо в солнечное сплетение, и я проснулся.


***


Всё ещё была ночь. В номере горел неяркий, но всё же режущий глаза свет. Я лежал на полу, широко раскинув руки. С трудом приподняв голову, я увидел, что в креслах справа и слева от меня сидели Холи и её узкоглазый телохранитель. Я попытался сесть, но снова упал на бок. "Чёрт побери, как же можно так нажраться с трёх кружек пива", - подумал я и изобразил на лице некое подобие улыбки. Холи кивнула головой Узкоглазому, в тот момент я понял, что буду именно так его называть. Он подошёл ко мне, поднял одной рукой и отнёс в ванную. Там он влил мне в рот полстакана зеленоватой жидкости, от вкуса которой мне стало так плохо, что я почти отключился. После этого он перекинул меня через край ванной, как матрас через забор, а потом нажал куда-то под лопатку.

Меня рвало около получаса, и в течении этих тридцати минут я понял, что с этих пор стал способен читать лекции о существовании ада. Когда буйство желудка закончилась, я встал и почувствовал себя хоть и ослабленным, но абсолютно трезвым. Я помыл лицо, снял испорченный галстук и вышел из ванной.

-Где у вас тряпка? - спросил я, извиняющимися глазами перебегая от Холи к Узкоглазому и обратно. Этот вопрос, вопреки моим ожиданиям, не вызвал ни у одного из них и тени улыбки. Это меня удивило. Узкоглазый не смеялся никогда, но Холи! Я в недоумении посмотрел на неё.

-Сядь, - Её голос звучал беспристрастно, даже немного резко.

-Что случилось? - спросил я, присаживаясь на диван.

-Мы уезжаем, уезжаем сейчас. Пришло время решать, либо ты остаёшься, либо едешь со мной. У нас нет времени.

-К чему такая спешка? -спросил я, а в голове у меня уже не было сомнений, что я еду, там остались лишь вопросы о том, где достать денег на билет, и что стоит взять с собой из одежды.

-Узнаешь потом. Так ты летишь с нами?

-Да, мне только надо заехать домой за вещами.

-Нет, ты не понял, мы вылетаем через час.

Что поделать, я не мог отказаться. Лететь мне никуда не хотелось, но когда я представил свою жизнь без Холи, у меня внутри всё похолодело.

Была глубокая, чёрная осенняя ночь, фары вырывали из темноты жёлтые пятна листьев, распластавшихся по мокрому асфальту. Через необыкновенно быстро несущиеся по небу тучи просвечивала сине-жёлтая, как желток слишком долго варившегося яйца, Луна. Мне показалось, что в городе было необыкновенно мало светящихся окон, хотя достаточно много людей не могут уснуть именно в такую погоду. На меня навалилась тоска, я ловил глазами свет далёких окон, знакомые, видимые благодаря хорошему освещению, купола, жадно набрасывался на каждое светлое пятно, мне, почему-то, стало казаться, что я вижу всё это в последний раз.

Потом машина выехала за город и какое-то время мчалась по дороге, пока фары не осветили фосфоресцирующую табличку указателя. Узкоглазый, а именно он и был за рулём, завернул на узкую, плохо заасфальтированную дорогу и сказал, словно себе самому:

-Десять минут.

Было ещё несколько поворотов и, наконец, фары осветили стену проржавевшего металлического ангара. Когда Узкоглазый выключил зажигание, я заметил, что кончился дождь.

Мы вышли из машины и пошли к ангару. Около него, на краю взлётной полосы стоял небольшой самолёт иностранного производства. На его борту красовался всё тот же неизвестный мне флаг.

Как только мы поднялись на борт, взревели двигатели и самолёт двинулся по гладкой поверхности, набирая скорость. Во время разгона сильно трясло, что подтвердило мою теорию о том, что этим аэродромом давно никто не пользовался по назначению. Вскоре тряска прекратилась, меня вдавило в сиденье. Я посмотрел в иллюминатор, чёрные громады туч освещались частыми вспышками, выявляющими неоднородность облачности.

-Может я ошибаюсь, но, по-моему, погода не лётная? - спросил я у Узкоглазого, когда Холи зашла в кабину пилотов. Он посмотрел на меня такими глазами, как будто я только что плюнул ему в лицо, ничего не ответил и отвернулся к иллюминатору.

Холи вернулась. По выражению её лица я понял, что разговора не получится, поэтому не стал и пытаться его возобновить. Со временем равномерный, чуть слышный гул двигателей усыпил меня. Проснулся я от того, что Холи с Узкоглазым громко спорили о чём-то на непонятном мне языке. Потом она повернулась ко мне, словно заметила, что я проснулся и без всякой надежды на положительный ответ (я это понял по интонации) спросила:

-Умеешь управлять самолётом?

Мне стало, мягко говоря, неуютно и сразу пересохло в горле. Хриплым голосом я спросил:

-Нет, а что нужно?

Холи улыбнулась, но мне не понравилась эта улыбка. Я подумал, что если эта шутка, то шутка неудачная, а если нет, то тогда ещё хуже.

-Пока не нужно, просто я боюсь, что с пилотами что-нибудь случится.

-А что, вероятность велика?

Она отвернулась не ответив, и их непонятный спор с узкоглазым продолжился.

Я кивнул, достал пачку сигарет и выкурил две штуки подряд. Примерно через двадцать минут пол ушёл из-под ног, и если бы не заранее пристёгнутый ремень, я раскроил бы себе череп об потолок. Дверь кабины пилотов открылась, и оттуда выплыли два человека. Я понял, почему они не вышли, а выплыли - самолёт падал. Шум двигателей исчез, остался лишь свист рассекаемого корпусом воздуха. Лица лётчиков были перекошены, а глаза широко открыты. В этот момент я впервые увидел Холи в действии. Она прищурилась и выставила прямые руки перед собой. Лётчиков отбросило к переборке, они медленно сползли по ней вниз, а потом оба, синхронно, издали нечеловеческий крик, который, казалось, был у них один на двоих. Мне показалось, что в тот момент их глаза вспыхнули золотым сиянием. Через мгновение они, как ящерицы, проворно заползли в кабину, а через несколько секунд я почувствовал, как гравитация прижала меня к креслу. Я вздохнул с облегчением, но опомнившись от страха, с удивлением посмотрел на Холи. Она тоже смотрела на меня, как будто что-то обдумывая, потом сказала:

-Не спрашивай.

Я кивнул и закурил ещё одну сигарету, стало противно, но я докурил её до конца. Мерный звук двигателя стал снова усыплять меня, хотя я всё ещё чувствовал себя неуютно. Через какое-то время я заснул, а когда проснулся, самолёт уже шёл на посадку. Аэродром, на котором мы садились, имел гораздо более ровное покрытие посадочной полосы, так что я не сразу понял, что посадка окончилась.

Когда самолёт остановился, Узкоглазый и Холи вышли, а мне сказали подождать внутри. Меня мучило желание проверить, не показалось ли мне всё, что произошло в самолёте. Я подошёл к кабине пилотов и постучал. Никто не ответил. Я открыл дверь и замер. Два пилота сидели, глядя прямо перед собой, словно заметив вдалеке нечто очень для них важное, они были неподвижны как манекены. Пальцы первого пилота, всё ещё сжимавшие штурвал, побелели от напряжения. Я подошёл и хлопнул его ладонью по плечу. Он сидел, не шелохнувшись. Я наклонился и заглянул к нему в глаза. Радужная оболочка была лимонно жёлтого матового цвета. Его глаза не отреагировали на изменение освещённости, он был мёртв.


***


Я выбежал из самолёта, у самого трапа стоял чёрный лимузин, из открытого окна которого выглядывала Холи. Заметив меня, она махнула рукой, чтобы я садился. Я сел и, стараясь не перейти на крик, спросил, что случилось с пилотами. Она не ответила, лишь приставила указательный палец к моему рту. Её лицо было серьёзно. Я твёрдо решил, что должен вытащить из неё всю правду, но когда я открыл рот, чтобы повторить вопрос, мои глаза встретились с её глазами, и я почему-то решил узнать обо всём попозже.

Машина тронулась по бетонным плитам взлётно-посадочной полосы, поднимая за собой густой шлейф сухой пыли. Холи закрыла окно и включила кондиционер. Мы выехали с аэродрома и долго двигались по дороге, окружённой с двух сторон полями, засеянными, по большей части, незнакомыми мне культурами, хотя, на самом деле я просто не мог представить себе, что можно сажать ту же пшеницу таким способом. Вид из окна напомнил мне картинку из учебника истории, где объяснялась разница между двупольем и трёхпольем. Ещё одним фактором, который подкрепил ассоциацию со средневековьем, было то, что крестьяне, даже те, которые работали на большом расстоянии от дороги, при нашем появлении снимали широкополые шляпы и кланялись почти до самой земли.

Меня поразил контраст между лимузином и этими людьми. Создавалось ощущение, что мы действительно попали в средневековье, а асфальт на дороге является ничем другим, как моей зрительной галлюцинацией. Впечатление усилилось, когда мы въехали в город. Низкие, одно-двухэтажные постройки, узкие, кривые улицы, по которым едва смогли бы пройти, не задев друг друга плечами два среднестатистических взрослых человека. Далеко впереди, с двух сторон от дороги возвышалось два чёрных замка. Чёрный цвет стен этих зданий вступал в контраст с желтыми, известняковыми стенами остальных строений.

По дороге я ещё несколько раз порывался узнать, что же случилось с пилотами, но в итоге, осознал всю бесполезность этих попыток и спросил:

-Как называется этот город?

-Ласа. Это наша столица, - Холи заметно обрадовалась тому, что я ушёл от темы с пилотами.

-Что это за замки?

-Это не замки, хорошо, что ты спросил. Слева монастырь, справа дворец.

-Надеюсь, мне не придётся жить слева, - попытался пошутить я. Холи с чрезмерной поспешностью подхватила шутку и ответила, улыбнувшись:

-Посмотрим на твоё поведение.

Я улыбнулся в ответ. Разговор затих, несколько минут мы ехали в тишине. По краям дороги, по мере приближения к замкам, становилось всё больше людей. В отличие от тех, кого мы видели работающими в поле, эти не кланялись. Они смотрели на лимузин с окаменевшими лицами, от выражения которых мне становилось не по себе . Я спросил у Холи, надеясь, что хоть этот феномен она сможет объяснить:

-Здесь всех так встречают? - Я кивнул головой в сторону окна. Заметив мой жест, один из людей не удержался и упал на колени. Как всегда происходит в любой толпе, многие последовали его примеру, но потом встали, опомнившись.

-Только нас. Ты знаешь, я тебе раньше не говорила, но я здесь что-то вроде принцессы. Хотя это слово не совсем подходит, но отношение примерно то же.

-Пожалуйста, только не говори, что во дворце нас встретит что-то вроде разгневанного папаши-короля. Мы так не договаривались, - я нахмурил брови.

Она рассмеялась, и на секунду мне показалось, что напряжение, созданное погибшими лётчиками ослабло, но потом я понял, что и этот смех был наигран.

-Ладно, юморист. Теперь о серьёзном. Дорога по которой мы едем, начинается от статуи Рапмана Ну, великого воина древности. Люди, которые стоят по краям дороги, разорвут тебя в клочья, если ты откажешься пожать статуе руку. Эта статуя магическая, во всяком случае, они все в этом уверены. Существует легенда, что если руку статуи пожмёт посланник зла, то он будет мгновенно испепелён, хотя до сих пор прецедентов не было.

-Интересная легенда. Сколько лет стоит эта скульптура?

-Никто не знает. Считается, что Рапман воздвиг её сам накануне великой битвы, Но об этом потом, мы уже приехали.

Я повернулся к окну и увидел, что лимузин выезжает на площадь, выложенную плоскими, тщательно подогнанными друг к другу известковыми плитами. В центре, на пьедестале, выполненном в виде пирамидальной лестницы, чем-то напоминающей пирамиды Мексики, стояла небольшая фигура человека, выполненная из чёрного, не отражающего свет камня. Ступеньки той стороны пирамиды, которая находилась перед лицом воина, были стёрты так сильно, что я стал сомневаться в том, что их остатки смогут помочь мне подняться. Я представил себе, сколько народу должно было пройти по ним, чтобы достигнуть такого эффекта, и с сомнением посмотрел на протянутую вперёд руку истукана. Помня оттопыренный мизинец памятника Петру I, находящегося в Петропавловской крепости, который за несколько лет успели отшлифовать руками туристы, по непонятной причине верящие в то, что это исполняет желания, я ожидал увидеть вместо ладони памятника просто-напросто пустое место. Но, к моему удивлению, рука выглядела целой.

Я осмотрелся вокруг. Слева и справа, как зеркальные отражения друг друга, над площадью нависали дворец и монастырь. Площадь была забита народом, но к лимузину и к памятнику никто не подходил. К моему удивлению, я не заметил ни одного полицейского, хотя в нормальных странах без них не обходится ни одно мероприятие такого масштаба. Но они здесь были и не нужны, люди стояли плотно, но никто не толкался; создавалось такое ощущение, словно каждый здесь знал своё место и был им доволен. Я понял, что все ждут, когда я "поздороваюсь" с монументом. Я глубоко вздохнул, улыбнулся Холи и пошёл, но не успел я сделать и двух шагов, как в мою руку вцепилась подбежавшая Холи. Я обернулся и увидел, что её лицо стало бледным, как известняк, которым была вымощена площадь. Толпа встрепенулась, но Холи подняла руку, и всё затихло. Она поднялась на цыпочки и прошептала мне на ухо.

-Я люблю тебя, запомни, не его, а тебя.

Я удивился, но подумав, что это часть ритуала, ответил:

-Я верю тебе и клянусь, что я всего лишь собираюсь пожать ему руку, а вовсе не бить морду. Тем более, родителям удалось воспитать во мне уважение к памятникам древности.

Я улыбнулся, высвободил руку и пошёл к пирамиде.

Когда я оказался перед статуей, на меня нахлынуло странное чувство. Нечто подобное я испытал, рассматривая голограмму, снятую с меня одним из моих друзей, занимавшихся лазерами в Институте точной оптики. Тогда это чувство было вызвано тем, что я видел в своих руках свою радостно улыбающуюся мёртвую голову, а сейчас лицо воина не было похоже на меня ни единой чертой, он вообще не был похож на человека.

Череп Рапмана был более продолговат, а переносица начиналась на лбу, как у монахов в моём сне. Мне стало неуютно, как всегда и бывает, когда вокруг меня начинают происходить необъяснимые вещи. Вдруг я понял, что на наполненной народом площади воцарилась полная тишина. Создалось впечатление, что все эти люди последовали за лётчиками. Мне ужасно захотелось убежать и спрятаться, но когда я увидел у подножия монумента двух стражников с кривыми, блестящими на солнце мечами, моё желание ослабло. Я вытер рукавом рубашки пот со лба, а потом подал руку изваянию. Когда я хотел высвободить ладонь, мне это не удалось, внезапно мне показалось, что чёрная каменная кисть стала сжимать мою руку. Мне стало страшно, я в ужасе потянул руку на себя. Снизу раздался ликующий рёв толпы.

Статуя не отпускала меня, какие усилия я ни прикладывал. Рёв толпы нарастал. Я взглянул на стражников, стоявших неподалёку и увидел, что они смотрят не на меня, а на голову статуи. Я, следуя взгляду стражника, посмотрел туда же и чуть не получил сердечный приступ. На чёрном лице, в каждом глазу, появились жёлтые светящиеся точки. Я узнал этот желтый цвет, это был цвет сияния, которое просачивалось из-под двери, ведущей в номер Холи, когда я пришёл ночью в гостиницу; это был цвет радужной оболочки глаз мёртвых пилотов. В ужасе я сделал ещё один рывок, глаза вспыхнули, ослепив, и мир вокруг меня исчез.

Я оказался на вершине горы, на самом краю бесконечно глубокой пропасти. Ледяной ветер пытался сорвать меня вниз, но я крепко вцепился в холодный камень. В глаза нещадно бил свет огромного, ярко жёлтого солнца. В моей голове проносились обрывки фраз на неизвестном языке. Несмотря на то, что язык был мне неизвестен, я понял, что кто-то приказывает мне отпустить руки и дать ветру сорвать меня в пропасть. Непонятно откуда, у меня появилось отчётливое ощущение, что это единственно верное решение, но я не хотел с ним смиряться. Замёрзшие, исцарапанные о камень пальцы болели, руки тряслись, но я сделал последнее усилие и оттащил своё тело от края. Ветер подул сильнее, я ухватился за трещину в скале и продвинулся ещё на несколько сантиметров. Внезапно я понял, что рука застряла в трещине, и с бешеным усилием вырвал её.

В тот же миг я снова оказался на площади. Кожа на руке была содрана, а у статуи жёлтым огнём светилась уже вся голова. В бессильной злобе я размахнулся и ударил воина по лицу. По площади раскатился рёв, толпа хлынула ко мне, но голова полубога покрылась мелкими, чёрными на жёлтом фоне трещинами, а потом всё изваяние взорвалось в небо гигантским фонтаном чёрной пыли. Я потерял сознание.


***


Я открыл глаза, встал и нашёл выключатель. Когда свет наполнил комнату, я заметил бумажный лист неровной формы, предусмотрительно прикреплённый рядом с выключателем. На листе была самая важная на тот момент информация: подробный план этажа замка, на котором жирной красной линией выделялся путь к месту, которое в нашей стране называется санузлом. Добравшись до этого крайне необходимого места, в поисках выключателя я обнаружил ещё одну карту, на этот раз указывающую путь на кухню.

Когда я пришёл на кухню, если так можно назвать помещение, по размеру напоминающее скорее актовый зал столичной школы, и в котором из обычных кухонных приборов есть лишь электрический чайник, электрическая плитка на одну конфорку, да небольшой холодильник, я налил себе стакан апельсинового сока, подумав, разбавил его водой и вытащил из кармана сигаретную пачку. Когда я увидел, что пачка пуста, мне стало действительно не по себе, так как я осознал, что за всю дорогу от аэродрома, я не видел не только ни одной рекламы сигарет и ни одного ларька, но и ни одного курящего аборигена. Вдруг я заметил, что на дверце одного из навесных шкафов висит бумага, на которой тем же красным маркером, что и на картах, нарисован красный крест. Я не мог поверить в своё счастье, когда обнаружил за дверцей целых три блока сигарет. Было бы лишним говорить, что это были те сигареты, которые я обычно курю. Распечатав блок, я достал из пачки сигарету, открыл форточку, с трудом разобравшись, как она открывается, и закурил.

Окно выходило на площадь, я увидел, что пирамида, которая вчера была постаментом для чёрной статуи, раскололась надвое. Осколков памятника видно не было, я, улыбнувшись, подумал, что их разобрали на сувениры. Я перевёл взгляд дальше, туда, где возвышалась чёрная стена монастыря. В некоторых окнах был виден свет, но свет не электрический, там горели факелы. У окна, располагавшегося напротив моего, стоял человек и, не двигаясь, смотрел в мою сторону. Заметив меня, отошёл в глубь комнаты, но мне вдруг очень захотелось рассмотреть его лицо. Как только это желание появилось, со мной произошло нечто странное, я почувствовал, что по телу разлилось странное тепло. Внезапно я как бы приблизился к окну комнаты, в которой находился этот человек. Ощущение было похоже на то, что я испытал, когда в первый раз посмотрел в бинокль.

Передо мной, на расстоянии двух-трёх метров, оказался Узкоглазый. Потом он, как будто, заметил моё присутствие, его глаза вспыхнули жёлтым и эффект бинокля мгновенно пропал. Я был в смятении. Уж чего я от себя не ожидал, так это галлюцинаций. Все предыдущие события ещё укладывались в моей голове, но это уже туда не влезало. Я не понимал, с какой такой радости, я научился приближать нужные объекты.

Через десять минут, когда я уже вернулся в комнату, туда вошла Холи. Она села рядом со мной на кровать, и мы несколько минут сидели молча. Груда оставленных без ответов вопросов, казалось, отстранила её от меня навсегда. В конце концов, я не выдержал звенящей тишины и сказал:

-Я думаю, теперь наступило время рассказать мне всё.

Она молча кивнула, а я продолжил:

-Начнём сначала. Что случилось с пилотами?

Холи отрицательно покачала головой, она взяла мою ладонь в свои руки и сказала:

-По порядку не получится, всё началось гораздо раньше. Придётся тебе выслушать историю сначала до конца.

Я непонимающе посмотрел на неё, но все же кивнул.

-Итак, сначала легенда. Единственная просьба перед тем, как я начну рассказывать - слушать, не задавая вопросов. Тебя никто не заставляет верить всему, что ты услышишь, но, я думаю, что вчерашняя история со статуей доказала тебе, что не всё в мире находится в границах твоего восприятия, - она замолчала, словно обдумывая, с чего начать, поправила прядь волос, сбившуюся на лицо, и начала:

-Когда-то, задолго до того, как произошли все известные тебе исторические события, на Земле существовала высокоразвитая цивилизация, правда, в отличие от нынешней, избравшая другой путь развития. Если бы ты попал в то время, то никогда бы не сказал, что эта цивилизация высокоразвита. Наиболее похожее на неё место на земле - этот город. Ты видел скромные лачуги простых людей, которые проводят всю свою жизнь, не задумываясь о том, что такое их жизнь, они просто работают в поле, участвуют в религиозных обрядах. Единственное, что отличает их от крестьян, которые жили в восемнадцатом веке в той же самой России, это то, что они не просто безоговорочно верят в своих богов и святых, они видят магию в действии. Для них то, что произошло вчера на площади, является тем же, чем для тебя является удачный запуск очередного искусственного спутника.

Тогда, как и в современном мире, было два центра активности, в которых было сосредоточены основные магические силы, это немного напоминает СССР и США во время холодной войны. Маги каждого из этих центров могли уничтожить другой, а при желании и всю планету, но, по сути, этого никто не хотел. В конце концов, маги из центра, находившегося в данной местности, узнали, что на них готовится нападение, и приняли меры. Второй центр был уничтожен, но на этом ничего не кончилось, всё только началось. Мгновенный всплеск магической активности вызвал какие-то необъяснимые процессы, которые грозили гибелью всей планеты. В мире появилось Зло. Зло - слово, которое не является абсолютно верным переводом термина, который использовался по отношению к тому, что появилось, но сейчас это не имеет значения. Значение имеет то, что на борьбу с этим злом были "мобилизованы" все маги, которые обладали хоть какой-то силой. В то время верховным магом был великий Рапман Ну, который незадолго до великой битвы, понял, что имеющихся сил недостаточно. Тогда он пошёл на отчаянный шаг, магам было приказано совершить древний обряд, который никто до тех пор не использовал, обряд ВЫБОРА. Прошедший этот обряд переставал быть собой, он становился воином, он не мог остановить свою битву, пока враг не будет полностью уничтожен. Смысл обряда заключался в том, что у мага выключались все функции разума, кроме тех, которые были нужны во время битвы. Это как у вас в СССР, при проведении первого ядерного взрыва от электричества были отключены громадные территории, чтобы для взрыва хватило мощности. После обряда учитель понял, что силы достаточно и все стали готовиться к битве. Когда день битвы настал, земля смешивалась с небом, миллионы людей погибали в страшных мучениях, маги гибли один за одним, не выдержав силы Зла. Рапман Ну получил смертельную рану, но Зло отступило, оно было повержено практически полностью. Перед смертью Рапман создал статую, которую ты вчера разрушил, над подземной пещерой, куда он поместил всех воинов, прошедших обряд Выбора. Это было сделано с двумя целями: во первых, сохранить их жизнь, так как они не могли вернуться к нормальной жизни, пока Зло не было полностью уничтожено, во вторых, он знал, что когда Зло вернётся, на земле не останется ни одного мага способного бороться с этим Злом.

Ещё Рапман Ну предсказал, что за несколько лет до великой битвы, он родится вновь в далёкой стране. Умирая, он создал монастырь и дворец. В монастыре должны были обитать монахи, целью которых должно было быть сохранение древних знаний и возвращение прежнего Рапмана. Во дворце же должна была жить я, жена Рапмана, так как мне тоже было предсказано появиться вновь и помочь Рапману обрести себя. Рапман предсказал всё, но он немного ошибся. При разрушении чёрной статуи не произошло его возвращения, ты остался собой.

Я слушал монолог Холи со смешанным чувством. Всё, что я видел до сих пор, прекрасно вписывалось в эту картину. Мне даже несколько льстило то обстоятельство, что когда-то я был великим магом древности, но один вопрос оставался открыт:

-Ты говоришь, что в момент пожатия руки статуи, должен был вернуться прежний Рапман. А куда, в этом случае, делся бы я? -когда я задавал этот вопрос, я не хотел застать Холи врасплох, я действительно думал, что она мне всё чётко и прямо разложит по полочкам, но вопреки моим ожиданиям она думала над ответом довольно долго. Когда она стала отвечать, я увидел по её глазам, что она говорит не то что неправду, но не всю правду.

-Ты понимаешь, человек состоит из души, тела и того жизненного опыта, личности, которая накапливается у него всю его жизнь. Если бы ты вспомнил тот жизненный опыт, который назывался Рапман Ну, то для тебя это было бы лишь дополнение к твоему я. Это как если к куску магнитофонной ленты приклеить другой, с первым от этого ничего не произойдёт.

Я решил не показывать своё неверие и кивнул, соглашаясь. Мы проговорили ещё около часа. Когда она собралась уходить, я задал вопрос, волнующий меня гораздо сильнее, чем спасение мира: где я буду спать предстоящей ночью. В ответ Холи улыбнулась и вышла, но это был вполне исчерпывающий ответ.

Когда Холи ушла, я понял, что мне совершенно нечего делать. Из дома я не захватил не то что книги, но даже бесплатной газеты с программкой. В итоге мне пришлось плевать в потолок в течении часа, пока я не придумал, что делать. Я пошёл на кухню, принёс оттуда неизвестно откуда там взявшийся гранёный стакан, на дне которого отчётливо проступала знакомая до боли надпись: "Ц.14 к.", поставил его перед собой на стол и попытался сосредоточиться. Сорок минут или более я пытался сконцентрировать внимание на этом стакане, пока, наконец, не почувствовал к нему дикую ненависть. Вдруг во мне возник какой-то незнакомый импульс, чем-то напоминающий резкий испуг, и стакан разлетелся вдребезги. Всем, что я смог сказать, было банальное и всем уже порядком поднадоевшее слово "Wow!!!".

Я не поленился и сходил на кухню ещё раз. Стаканов, к сожалению, больше не оказалось, зато нашлась небольшая фарфоровая кружка местного производства, заботливо украшенная моим изображением (правда, я там был изображён в прошлой жизни, но это лишь помогло сосредоточиться, так как у меня было полно нехороших чувств к поцарапавшей мою руку статуе). С чашкой получилось быстрее, мне даже удалось приподнять её чуть-чуть над столом, перед тем, как она превратилась в мелкие осколки. Осознав, что если буду продолжать свои эксперименты в том же темпе, мне придётся пить из чайника, я переключился на спички, хотя с ними поначалу тоже возникли некоторые проблемы (пока я не додумался отламывать серу).

Непередаваемое ощущение, возникавшее, когда я вращал взглядом спичку, удерживая её при этом в полуметре от пола, сменилось сильнейшей усталостью. Когда спичка стала медленно снижаться, я закрыл глаза и ничком упал на кровать. Мне снились обряды, чёрная статуя с золотой головой, а под конец приснилась битва. Многое было неясно и перепутано, например, у одного воина на поясе висел чехол для сотового телефона, а на главном вражеском маге была небрежно накинута смирительная рубашка, но в целом, картина получилась довольно впечатляющей. Проснулся я оттого, что золотой луч с неба снова пронзил моё солнечное сплетение, но на этот раз я почувствовал сильную боль.

Вскочив с кровати и тотчас рухнув на пол, я проснулся. Потирая ушибленный локоть, я думал: "Да ну её на фиг, эту магию", но когда боль несколько утихла, я нашёл взглядом лежащую на полу спичку и приподнял её сантиметров на двадцать. После этого в глазах потемнело, и я решил пока приостановить серию экспериментов по медицинским показаниям.

Я подошёл к окну и увидел за ним довольно странную картину. В десяти-пятнадцати метрах от статуи ровным прямоугольником расположилось два десятка монахов. Монахи стояли, не двигаясь, так что казалось, что они решили заменить собой разрушенную мной статую. Но всё оказалось не так просто. Я открыл окно, так как запылившееся от времени стекло мешало хорошо разглядеть происходящее, и услышал в воздухе громкий сухой хлопок. Монахи синхронно вздрогнули, а на участке земли, контуром которого они являлись, появился желтый светящийся прямоугольник. Монахи отошли на шаг назад, прямоугольник ослепительно вспыхнул, и на его месте в земле появился провал. Я разглядел, что в образовавшемся люке были видны ступеньки лестницы, ведущие вниз.

Вдруг я почувствовал прикосновение, я вздрогнул и повернулся. Передо мной стояла Холи. Она сама была испугана моим резким движением, но быстро справилась с собой и сказала:

-Ты уже видел?

-Земляные работы? -вопросом на вопрос ответил я и добавил, -Знаешь, не впечатляет. По-моему гораздо проще было нанять пару крестьян с мотыгами, и они бы за полчаса откопали бы этот подземный ход.

-Не всё так просто, -Холи улыбнулась, - Хотя это слишком долго объяснять. Пойдём.

-Куда? Вы решили, что конец света откладывается и решили меня пока закопать?

-Не надейся, это просто экскурсия, - Она явно ждала очередной шутки, но я ничего не смог придумать.

Мы вышли из дворца, подошли к провалу, я с сомнением посмотрел в темноту, потом перевёл взгляд на Холи. Она улыбнулась и достала из-за спины огромный фонарь, такой, который в фильмах иногда используют в качестве дубинки.

-На всякий пожарный, - сказала она, улыбаясь. Я не разделял её оптимизма и ответил:

-На всякий пожарный нужен не фонарь, а огнетушитель.

Когда я закончил говорить, мы уже спускались в темноту, которой так и не наступило. Если честно, я представлял себе небольшую пещеру, в которой, как в катакомбах будет лежать несколько десятков исполинов, завёрнутых в грубую ткань, но вопреки моим ожиданиям зрелище поражало своей масштабностью.

Мы оказались перед необозримой глубины пропастью, непонятным образом освещённой равномерным сероватым светом. Источника у этого света скорее всего просто не было, хотя первой мыслью, хоть как-то объясняющей это свечение, была мысль о сильном рассеянном источнике радиации. С нами вместе спустились несколько монахов. Старший произнёс какое-то заклинание, или как это у них там называется, и свет стал намного ярче.

Напротив, через пропасть, были расположены соты, но не шестиугольные, как у пчёл, а квадратные. Сотами я их назвал потом, когда узнал, что в каждой из этих ячеек находится воин. Сначала же это величественное сооружение, при виде которого у самых главных метростроевцев пропало бы всякое чувство собственного достоинства, напомнило мне изображение двумерного массива в детской книжке по программированию на языке Бейсик. Глупая ассоциация, но ничего лучше в голову тогда не пришло.

Монахи что-то там поколдовали, и через пропасть появился золотой мост, ведущий к ближайшей ячейке. "Золотым" это сооружение, конечно, назвать было трудно (чего стоила одна полупрозрачность), но всё же я рискнул поставить на него ногу, а потом и перейти.

Когда мы оказались на другой стороне, и я, было, стал заходить в ячейку, меня остановил дружный окрик всех моих спутников. Крик получился настолько громким и слаженным, что я начал подумывать об эффекте, производимом резонансом на строительные конструкции, но, к счастью, ничего не обвалилось. Холи крепко взяла меня за руку, а вперёд вышел один монах из сопровождения. Как я уже понимал к тому моменту, этот парень лет двадцати ещё не был причислен к высшей касте, так как на нём не было чёрного балахона с большим белым иероглифом на спине. Он был одет в чёрный костюм, чем-то напоминающий гибрид кимоно и халата уборщицы, который был весь испещрён мелкими иероглифами и сценами из древних книг. Остальные монахи окружили вышедшего полукольцом, практически загородив его от окружающих. Все, кроме меня и Холи, стали равномерно раскачиваться и петь что-то таинственное на непонятном языке. Это действо продолжалось несколько минут, за которые даже я чуть не вошёл в транс, хотя упорно этому сопротивлялся. Вдруг я заметил, что ритм изменился. Я приподнялся на цыпочки и заглянул в промежуток между головами монахов.

Каждый иероглиф на кимоно молодого монаха светился знакомым жёлтым светом. Мне показалось, что он весь находится в облаке жёлтых брызг. Я стоял, заворожённый этим зрелищем, когда внезапно всё смолкло, полукольцо из монахов замерло, а стоявший в центре пулей бросился вперёд. Через метр его остановила невидимая стена, и он рассыпался в облако золотых брызг. Я удивлённо посмотрел на Холи.

-Он открыл дорогу, можно идти, -она качнула головой в темноту ячейки.

-А когда он вернётся? -спросил я, оглядываясь.

-Он не вернётся, -сказала Холи, стараясь не смотреть мне в глаза, -Те, кто открывает дорогу, больше не возвращаются никогда.

Я ничего не сказал, лишь кивнул и пошёл вперёд. Идти, правда, было почти некуда, через несколько метров я наткнулся на громадный кокон, изготовленный, во всяком случае, как мне показалось в полутьме ячейки, из того же материала, из которого недавно состояла разрушенная мной статуя. Вдруг за своей спиной я услышал знакомое пение, я резко повернулся и увидел, что монахи, на этот раз, образовали полукольцо вокруг меня. Мне, мягко говоря, стало не по себе, и я стал судорожно искать путь отступления.

-Не бойся, ты всего лишь откроешь саркофаг, -прозвучал голос Холи, загороженной монахами.

Увидев, что некоторые части моей одежды начинают светиться жёлтым, я ответил: "Знаю, как у вас тут всё открывается", - и попытался вырваться из кольца. У меня ничего не получилось, создалось ощущение, что вокруг меня построили стеклянную стену. Но Холи сказала:

-Я же говорю, не бойся. Ты же Рапман, с тобой ничего не случится.

Через некоторое время я стал светиться как прожектор маяка во время шторма. Тогда Холи сказала:

-Дотронься до саркофага.

Я дотронулся. По чёрной матовой поверхности в мгновение раскинулась сеть мелких трещин, потом меня ослепила вспышка, и я опять потерял сознание. "Опять", потому, что за несколько дней, которые я провёл в этой стране, я уже три раза терял сознание, что было ровно на три раза больше, чем за всю предыдущую жизнь.


***


Честно говоря, похмелье - штука неприятная, но когда оно настигает без предварительной попойки, это совсем грустно. Именно в этом всенародно любимом состоянии я и проснулся в своей кровати, когда солнце добралось до моего лица. Я чувствовал себя несправедливо и подло обманутым. В подземной пещере, на самом интересном месте, меня отключило, и я даже не увидел, что находилось в саркофаге. Я всё больше и больше склонялся к мысли, что меня кормят галлюциногенами. Странно, кому могло понадобиться свести меня с ума, уверив в том, что я в прошлой жизни был великим магом исчезнувшей цивилизации, что скоро конец света и что я - новый спаситель человечества. На секту это было не похоже, слишком большие расходы при маленькой, если не вообще никакой, отдаче. В конце концов, ну что можно от меня взять? Потом, кто такая Холи? Королева маленького далёкого государства, влюбившаяся в администратора только что излечившегося от вируса общепита постсоветского ресторана, и пытающаяся свести его с ума, дабы он не бросил её и не вернулся на историческую родину (имеется в виду Россия)? Вряд ли. Либо всё действительно так, как они говорят, тому много доказательств, либо передо мной единственное в мире на сто процентов сумасшедшее государство.

Как только я закончил размышлять, в дверь громко постучали. Я подумал, что могли бы постучать прямо по голове, всё равно никакой разницы, и, по возможности громко прошептал:

-Войдите.

Дверь тихо приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась голова Холи.

-Жив? -она широко открыла глаза, изображая своё волнение.

Я понял, что говорить больно, и осторожно кивнул головой. Лучше бы я этого не делал. Перед глазами всё завертелось, я почувствовал как сжался желудок, превозмогая себя перевесился через край кровати, и меня вырвало.

-Жив, - констатировала Холи. Мне стало смешно, но так как смеяться я не мог, я разозлился.

-У вас в стране считается хорошим тоном, издеваться над беспомощными?

Холи рассмеялась, я тоже. Оказалось, что для того, чтобы сдержать смех, тоже нужны силы.

Она подошла ко мне и приподняла мою голову. В её руке я заметил стеклянный стакан с чем-то зелёным. Помня случай в гостинице, я скорчил гримасу отвращения и попытался отвернуться. Но Холи, зажав мне нос, всё-таки умудрилась влить в меня немного жидкости из стакана. Это оказалось нечто вкусное, пахнущее лимоном, и я сдался.

После того, как я опустошил стакан, я почувствовал, что ко мне начинают возвращаться силы, но вместе с этим меня стало сильно клонить ко сну. Мои веки стали слипаться, я закрыл их, не в силах больше удерживать их открытыми, я услышал тихий скрип двери: Холи вышла из комнаты.

Второе пробуждение было не намного лучше первого. Дело в том, что у каждого человека есть определённый предел страдания, так же как существует предел боли. Например, если вам сломают одну руку, вам будет очень больно, если две руки, то очень-очень больно, но если к этим травмам добавится перелом ноги, то вы его просто не почувствуете, так как у вас наступит предел ощущаемой боли, так же происходит и со страданием. Когда я проснулся первый раз, физическая боль заглушала собой все чувства, включая чувство обиды. Теперь она отошла на второй план. Я почувствовал ненависть ко всему. Я ненавидел чёрную статую, дворец, местных жителей; ненавидел Холи с её загадочной улыбкой и, наконец, себя самого. Я клялся себе в том, что завтра же (я осознавал, что сегодня мне противопоказано не только садиться в самолёт, но и просто вставать) улечу из этой богом проклятой страны домой и уйду в полугодовой, а лучше пожизненный запой, так, чтобы никогда не видеть золотого сияния, узкоглазых магов и их дурацких иероглифов.

Дверь снова заскрипела, и вошла Холи. Не знаю, как она каждый раз узнавала время моего пробуждения, но сейчас это не было её преимуществом. Она вошла и села на край кровати. Я делал вид, что не замечаю её.

-Как самочувствие? -спросила она, проведя рукой по моим волосам.

В том состоянии, в которое я себя привёл, было совсем не трудно уловить в этом невинном вопросе издёвку:

-Издеваешься? - интонация оказалась преувеличенной, Холи вздрогнула.

-Да нет, почему? - спросила она.

-Да, конечно, "почему?". Я же практически на курорте. Только каждый день что-то взрывается, да, в среднем, полтора человека просто-напросто умирают, а так чистой воды Багамские острова. Мне надоело, что со мной поступают как с домашним животным, производя с помощью меня какие-то действия и не объясняя ни их причин, ни последствий для моего здоровья. Меня воспитали, вернее, пытались воспитать, в духе воинствующего атеизма. И что же? Привозят в страну, где правит кучка полусумасшедших монахов, взрывают мной заминированную древним магом статую, потом саркофаг, поят какой-то зелёной отравой, а потом вежливо интересуются, как, мол, моё самочувствие. Х-Р-Е-Н-О-В-О!!! Поняла!?

Я выплеснул своё раздражение, и мне стало немного стыдно, что я не сдержал эмоций. Холи смотрела на меня удивлённо. Казалось, она обдумывает наиболее безопасный для моих нервов вариант ответа.

-Я, вроде бы, объяснила тебе цель твоего приезда?

-Твою речь бы дать послушать дипломированному специалисту в области психиатрии, долго бы тебя лечили током ... электрическим. Что это за страна, почему я никогда раньше не видел этого флага? - спросил я ,нахмурив брови и глядя Холи прямо в глаза, - Отвечать прямо.

-Это страна, на протяжении веков не была доступна никому по одной единственной причине. Мы другая цивилизация.

-Почему вас до сих пор не разглядели со спутника?

-Разглядывали, даже присылали исследовательскую экспедицию, но исследователи ничего не обнаружили, кроме нескольких странной формы скал. Почему? Потому что им слабо. Видишь ли, людей очень просто заставить верить в то чего нет, а не верить в то, что есть - ещё проще. Представь себе, что ты, проводя аэрофотосъёмку, обнаружил неизвестную страну. Сообщил об этом начальству, то отправило на это место экспедицию, которая ничего не нашла. Тебя лишили премии, чуть не уволили. Что ты будешь делать дальше? Ничего! Ты тщательно заштрихуешь самым чёрным маркером это место на карте и назовёшь его как-нибудь типа "Ущелье Джонсона". Если же у тебя, как у энтузиаста своего дела появится желание организовать в это "ущелье" собственную экспедицию, то тебе придётся своими глазами убедиться, что здесь и правда ничего нет. Магия - штука полезная, но в последнем случае можно обойтись простым гипнозом.

Не то, чтобы аргументы Холи показались мне чересчур убедительными, но мне было стыдно за своё поведение, и не хотелось продолжать спор дальше. Я сказал: "Прости" и пошёл чистить зубы, стараясь не смотреть ей в глаза. Она, видно, поняла, что я ощущаю некую неловкость, вследствие которой не хочу её видеть, и когда я вернулся, в комнате было уже пусто.

Солнце уже не попадало в комнату через щель между занавесками, я понял, что уже поздно. По моим расчётам, я не ел уже почти сутки и не ощущал чувства голода только из-за большой нагрузки на нервную систему. Десять минут, потраченных на дорогу до кухни (вчерашние карты лежали на кухне стопочкой и уже не могли помочь мне в отыскании пути), не пропали даром, я, хотя бы, начал хотеть есть. Заглянув в холодильник, я обнаружил там глиняную миску, на которой геометрически правильной горкой лежал салат из крабовых палочек. Это было именно то, что нужно.

Я поел, достал новую пачку сигарет, закурил и посмотрел в окно. В пространстве между замком и монастырём происходила какая-то возня. Отверстие, которое с таким трудом было сделано монахами накануне, больше не существовало. На его месте была чёрная плита, изготовленная из того же, излюбленного местными магами, чёрного материала, что и разрушенные мной статуя и саркофаг. Вдруг в моей голове из всех произошедших событий сложилась ясная картина. Я понял, что все мои действия были безальтернативны. Мне казалось, что я выбираю между тем, чтобы остаться в России и тем, чтобы уехать с Холи; казалось, что я могу не пожать руку чёрной статуе, что могу не спускаться вниз в соты. Я понял, что это была лишь иллюзия выбора. Иногда некоторые люди, дающие интервью, пафосно говорят: "Если бы я начал жизнь сначала, я сделал бы то же самое", причём считают, что они сделали хоть что-то по своей воле. Никакой свободы выбора просто нет. Если вам предлагают два варианта, то один из них в данный момент наверняка более важен, или предпочтителен, чем другой. Когда легендарный осёл умирал с голоду между двумя кучами сена, ему казалось, что обе кучи были равноценны , но на самом деле, с одной стороны дул ветер, а с другой светило солнце. В конце концов, он должен был узнать о существовании этих стогов сена, сначала посмотрев на них. Следовательно, один из стогов он увидел раньше, и это значит, что варианты изначально не были равноценны. Так что, когда человек сталкивается с выбором, перед ним нет никакого выбора. Кто-то может сказать, что в одной и той же ситуации два человека, а, иногда, и один поступит по-разному. Это так, но выбора у него всё равно не будет, просто в данной ситуации данный человек с данным настроением и определённым количеством жизненного опыта, может поступить только одним образом. Даже когда он кидает монету, дрожание руки отражает его состояние в данный момент, а ветер, влажность, сила тяжести, являются уникальными для этого момента. У человека нет выбора.

Я вспомнил, что нечто похожее на эту мысль приходило мне в голову и раньше. Однажды, я шёл по улице. Был вечер, весь тротуар был завален различными отходами (днём на том месте располагались несколько палаток, торговавших фруктами и овощами). Большая часть тротуара была залита мутными гниющими лужами, наполненными остатками тухлых помидоров и всякой другой гадости. До того, как я приблизился к этому месту, рядом со мной, примерно с такой же скоростью шёл человек, внешним видом напоминавший бомжа. Несмотря на то, что на улице уже разливался холод, который приносит с собой каждая ночь в конце лета, он был одет лишь в одну заляпанную грязью футболку и в тренировочные штаны с уродливо обвисшими коленями. Ему было около тридцати- тридцати пяти лет, но выглядел он на все семьдесят.

Когда мы подошли к участку тротуара, загаженному торговцами, я сбавил шаг и стал продвигаться осторожно, стараясь не наступить на гнилые остатки какого-нибудь баклажана или арбуза и не промочить ноги в жиже, которая наполняла почти перекрывавшие асфальтовое покрытие лужи. Этот человек продолжал идти с той же скоростью, ему было наплевать на лужи (видимо он считал, что грязь меньше одного сантиметра это не грязь, а больше - сама отваливается) так что когда я, наконец, преодолел это торговое препятствие, он оказался в двадцати- тридцати метрах впереди меня. Дальнейшие события развивались стремительно. Передо мной промелькнул и врезался в стену дома грузовик, по-моему, КАМАЗ. Отскочив от стены, ударившись в столб и снеся его, машина остановилась. Из окна кабины на меня смотрело бледное лицо водителя. Сначала я подумал, как хорошо, что он был пристёгнут, но потом я заметил ноги в тренировочных, неестественно прямо торчащие из-под переднего колеса грузовика. В тот момент меня словно током ударило. Я подумал, что если бы, как и этот бомж, пошёл бы напрямик, невзирая на грязь под ногами, то сейчас был бы уже мёртв. Но потом эту мысль сменила следующая, я отчётливо понял, что не мог идти напрямик.

Тогда я забыл эту мысль, но сейчас это воспоминание послужило для меня окончательным доказательством моей правоты. Самым страшным было то, что сам факт осознания мной этого порядка вещей, не сможет изменить ничего. Даже если я, в связи с этим выберу другой вариант, то этот вариант будет всего лишь единственным возможным вариантом для меня, так как при этом, второй вариант станет невозможным, по причине того, что я не смогу не совершить попытку сломать привычный ход вещей. Тем более, эту последовательность невозможно сломать, так как она существует только в прошлом. Если бы она существовала и в будущем, то было бы достаточно выбрать другой вариант, и это бы её сломало. Но это невозможно, так как выбранный вариант всегда останется тем, что я выбрал, руководствуясь совокупностью факторов, даже если одним из этих факторов будет протест.

Потом я подумал, что на самом деле, это никак не ущемляет моей свободы, так как каждый раз я выбираю именно то, чего я хочу, даже если этого выбора реально и не существует. В итоге, я понял, что запутался.

Я снова посмотрел в окно и увидел там Холи. Она стояла недалеко от бывшего входа в подземелье и, оживлённо жестикулируя, беседовала с каким-то человеком. Человек показался мне довольно странным. Он разительно отличался от монахов. Первым, что выделяло его из толпы, окружавшей его и Холи, был рост, на полметра превосходивший рост самого высокого из собравшихся. Одет он был довольно странно. Серый плащ, похожий на тюбетейку головной убор, всё это выглядело странно, и вообще, серый цвет его одежды контрастировал с чёрными одеждами монахов, хотя раньше я сомневался, что серый может с чем-то контрастировать.

Почистив зубы и побрившись, я спустился вниз. Когда я вышел из замка, оказалось, что расстояние, на котором находились люди, было несколько больше, чем мне показалось из окна. Я посмотрел на небо, погода была замечательной. Я прикурил ещё одну сигарету и, не спеша, пошёл в ту сторону, где находилась толпа. По мере моего приближения, монахи стали расходиться, так что когда я подошёл, передо мной остались лишь Холи и высокий незнакомец. Приблизившись, я увидел, что он несколько выше, чем мне показалось сверху, хотя он не выглядел высоким. По своей конституции он скорее напоминал плотного человека маленького роста, которого просто увеличили в масштабе 2:1.

Заметив моё приближение, Холи подбежала ко мне и, совершенно по-детски, подтащила меня за руку к незнакомцу. Тот ухмыльнулся и пробурчал что-то нечленораздельное. Я посмотрел на Холи и пожал плечами, показывая, что я не понял ни слова из того, что сказал незнакомец. Она засмеялась так, что еле смогла проговорить, что это нечленораздельное мычание, было именем говорившего. Я не разделял её оптимизма, но посмотрел в глаза великану и представился сам. Тот как-то странно засмеялся, будто ему только что показали, как это делается, и протянул мне свою широкую руку, которую я и пожал, серьёзно опасаясь за кости своей правой кисти. Физическими травмами рукопожатие, к счастью, не закончилось, но я заметил одну очень странную деталь: рука этого человека была горячей, не тёплой, а именно горячей, как будто он только что убрал её с батареи центрального отопления. (В отношении существования которых в данной стране, у меня были серьёзные и обоснованные сомнения.)

Минуты полторы мы стояли молча, пока Холи не разбила неловкую тишину, (во время которой я понял, что за человек стоял передо мной), одной простой фразой, которая мгновенно сняла большую часть напряжения: "Надо отметить".

Мы медленно пошли в сторону дворца. Я шёл немного впереди, а Холи о чём-то шепталась с магом. Я почувствовал раздражение, так как имел право рассчитывать на большее внимание с её стороны. "Хоть бы спасибо сказал, что я его вытащил, а так бы гнил бы до сих пор в своём каменном коконе", - подумал я и злобно покосился в его сторону. Должно быть, у меня получилось красноречивое выражение лица, так как реакция не заставила себя ждать. Он улыбнулся своей неумелой улыбкой, а Холи тут же подошла ко мне.

-Слушай, а ему можно пить, он ведь вроде как священнослужитель? -спросил я.

Холи засмеялась и ответила:

-Я думаю, при его массе, ты уже будешь под столом, когда он что-нибудь почувствует.

Я хмуро кивнул и пошёл дальше, делая вид, что больше не замечаю Холи, хотя не чувствовал себя обиженным её поведением, просто когда она обращала больше внимания на кого-нибудь другого, я чувствовал себя обделённым.

Мы вошли во дворец, поднялись на второй этаж, где уже был приготовлен стол. Увидев то, что было на столе, я частично понял поступок Узкоглазого, вылившего при первой нашей встрече стакан воды на голову официанту. Во-первых, размеры стола раз в десять превышали размеры наших ресторанных столиков, а во-вторых, он весь был уставлен серебряными блюдами, на каждом из которых лежало что-то невообразимое. Я оглянулся вокруг, стараясь разглядеть многочисленных сотрапезников, но к моему удивлению, я не увидел никого, тем более, около стола стояло всего три стула. Холи указала мне на центральный, а они уселись по краям от меня. Посмотрев на незнакомца, я увидел, что тот находится тоже в небольшом замешательстве, но, в отличие от меня, он был шокирован не яствами, а стулом, так как понял, что с ним делать, только увидев, как мы с Холи уселись.

Около минуты мы сидели за столом молча, потом Холи рассмеялась. Я, уже утомлённый затянувшимся молчанием, повернулся к ней. Мне показалось, что она смеётся надо мной. Холи закрыла рот ладонью, зажмурила глаза и покраснела. Плечи её мелко сотрясались. С трудом поборов смех, она отняла руку от лица и громким шёпотом, словно боясь рассмеяться снова, сказала:

-Мы с Шаном совсем забыли, что ты не знаешь обычаев. Ты, как главный должен начать есть первым.

Я состроил кислую физиономию и с сомнением осмотрел пространство стола. Ни одно из блюд не внушало мне достаточного доверия. Честно говоря, я даже не мог точно определить, что из предложенного является гарниром, а что соусом. Самым лучшим, что я смог придумать, было глупо улыбнуться Холи и пожать плечами. Так я и сделал, чем вызвал очередной припадок истерического смеха. Наверное, этот Шан так влиял на неё. Я понял, что Холи сегодня улыбалась гораздо больше обычного, но сейчас мне было важнее, чем меня будут травить. Холи перестала смеяться и наложила мне на тарелку целую кучу еды, причём из нескольких блюд сразу. Сначала я попробовал какие-то белые круглые шарики, которые показались мне наиболее похожими на привычную для меня еду. На вкус они оказались похожими на обыкновенную картошку, что вселило в меня небольшую надежду, на то, что мне не будет очень плохо весь остаток дня.

Через некоторое время Холи что-то быстро сказала Шану на своём языке, но не успело мне показаться, что от меня снова что-то скрывают, как она обратилась ко мне:

-Ты уже понял, кто такой Шан?

Я укоризненно наклонил голову:

-Я похож на идиота? Конечно, понял.

Холи кивнула и задумалась, скорее всего, она не знала, как продолжить разговор. Я спросил её:

-Он понимает по-русски?

Несмотря на то, что я спрашивал это у Холи, ответил Шан. Он прекрасно понимал по-русски, разве что с произношением у него было не всё в порядке. То, что ответил он, несколько смутило меня, так как до этого я разговаривал с Холи, не принимая во внимание возможность, что Шан понимает нас. Я повернулся к нему и спросил:

-Извините, а когда вы успели выучить язык?

Он ответил:

-Во-первых, не "извините", а "извини", всё-таки мы знакомы с тобой довольно долго, хотя и с небольшим перерывом. Во вторых, я могу тебя уверить, что методики обучения языкам, да и не только языкам, в вашей цивилизации оставляют желать лучшего. Зачем забивать человеку голову грудой бесполезной информации, причём, заставляя воспринимать её сознанием. Человек не использует сознание в разговорной речи, он практически никогда сознательно не подбирает слова.

Я кивнул:

-Мысль изречённая есть ложь, - эта фраза вызвала у Шана дикий восторг.

-Хорошо сказано.

-Это не я сказал, - я не хотел продолжать разговор на эту тему, у меня был вопрос, который пока не имел ответа, - Сейчас я не помню, кто.

Шан понимающе покачал головой, а я сказал:

-Слушай, Шан, может, ты объяснишь мне одну вещь? Видишь ли, как я понимаю, ваша цивилизация была довольно развита. Так почему же не осталось никаких свидетельств её существования?

Он взял со стола бутылку, налил из неё прозрачной жидкости в тонкостенный стеклянный стакан, отпил глоток, выдохнул так, как будто это была водка, и перевёл взгляд на меня.

-Для этого существует достаточно большое число причин. Действительно, наша цивилизация была развитой, но, как ты уже слышал, она развивалась немного по другому пути, чем нынешняя. Хотя, после того, как я узнал, что эта изобрела атомное оружие, у меня складывается впечатление, что каким бы ни был путь развития цивилизации, она всё равно приходит к черте саморазрушения. Так вот, хоть мы и были магами, а не технарями, у нас всё же были дома и всё остальное, сопутствующее жизни любого человеческого общества. Последняя битва уничтожила почти всё, но следов, всё-таки, осталось много. К сожалению, за тысячелетия на планете произошли большие изменения. Часть наших городов была залита вулканической лавой, полностью сменился климат. Это привело к полной метаморфозе не только природы, но и человеческого вида тоже (Ты заметил, что температура моего тела, мягко говоря, отличается от температуры тела современного человека.) Но это ещё не всё, следы остались, но никто и никогда о них не услышит, - он задумался, а мне показалось, что он просто закончил объяснение.

Я же хотел узнать, почему существующие следы не могут обнаружить, но когда я начал задавать этот вопрос, Шан остановил меня жестом и кивком головы. Через секунду он продолжил.

-Ты хотел спросить, почему эти следы не найдут? Их найдут, вернее, находят, но никто никогда не станет рисковать своей карьерой для опубликования сведений о них. Все археологические находки, которые делаются в последнее время, просто обязаны соответствовать, хотя бы в общих чертах, устоявшимся историческим теориям. Понимаешь, наука (так же было и у нас), напоминает перевёрнутую пирамиду из кирпичей. Всё исполинское сооружение держится на одном единственном кирпиче, который является основой. Если кто-то вытащит этот кирпич, труд учёных, на который были потрачены века работы лучших умов человечества, мгновенно станет лженаукой. Все специалисты по истории сразу же окажутся людьми, в голове которых находится груда ложной информации. Как ты думаешь, кто-нибудь это допустит? Никогда, - он осторожно откинулся на спинку стула. Я понял, что он действительно видит стул в первый раз.

-По-моему всё не совсем так. Если бы я был археологом и нашёл при проведении раскопок что-нибудь необычное, я бы захотел рассказать об этом всему миру.

-Здесь возникает вопрос о том, что такое "захотел". Ты вряд ли захотел бы посвятить всю свою жизнь тому, чтобы доказать существование цивилизации, в существование которой ты не мог бы поверить сам, так как всё твоё воспитание, обучение и так далее, противоречило бы её существованию? Скорее всего, нет. У тебя, конечно, появилось бы желание прославиться, но термин "хотеть" значит немного другое. Представь себе, что за десять минут до старта Михаэлю Шумахеру захотелось бы выпить пару бутылок пива. Думаешь, что он стал бы пить? Самая большая проблема современного человека заключается в том, что он не понимает, что он хочет. Если тот же Шумахер захочет перед стартом пива, он его, конечно, не выпьет, но желание останется, и пару десятых секунды он из-за него потеряет. Человеку надо хотя бы научиться отличать свои истинные желания от ложных и отбрасывать последние. Археолог будет мучаться, так как в нём будут бороться два желания: стать профессором и объявить о своём открытии. В девяноста процентах случаев, он выберет первое, в остальных десяти его посадят в психиатрическую лечебницу.

-Но за рюмкой хорошего коньяка, он расскажет своим друзьям-археологам о том, что он нашел, а если у тех были подобные находки, то тогда вполне возможна цепная реакция.

-Ну, это будет ещё не скоро, в основном, на такой глубине ещё не копают.

Я улыбнулся и налил себе жидкости из бутылки. Это оказалась вода.


***


Наша беседа продолжалась до самого вечера, но когда она закончилась, я, почему-то, не почувствовал себя усталым. Этот факт я объяснил себе тем, что во время беседы даже не пытался вести разговор, а только слушал и кивал. В начале, я, по своему обыкновению, пытался подковырнуть его теории там, где мне виделись слабые места, но это было похоже на тыканье гвоздём в поливной шланг, так как из этого, как мне казалось слабого места, сразу выливался всё объясняющий поток информации, от которого мой бедный мозг начинал слегка искрить и потихоньку отключаться. В общем, всё, что я вынес из последнего часа беседы, так это то, что меня грузили. Грузили, как вагон на станции Московская Сортировочная, как ледокол для "северного завоза", как триста восемьдесят шестой компьютер девяносто восьмым Виндовсом (если кто-то еще помнит о существовании этих древних вещей).

Слава Богу (если, конечно можно допустить его существование после всего, что рассказал Шан), под конец он понял, что я не способен воспринять этот объём информации сразу, и перевёл беседу в несколько более спокойное русло до того, как я потерял сознание. Именно это помогло мне прийти в себя, и именно поэтому я и не чувствовал себя усталым.

Холи сказала, что им с Шаном надо завершить несколько дел в монастыре, и я, отпустив несколько довольно глупых шуток по поводу того, что девушка может делать в мужском монастыре, удалился на свой этаж. Она обещала зайти через час, а я, к своему удивлению, чувствовал себя не настолько плохо, чтобы это время потратить на любование потолком, или на осмотр окрестностей, от которых во мгле осталось лишь несколько еле различимых огоньков вдали.

Я решил продолжить свои эксперименты со спичками, но, почему-то, не нашёл в кармане коробок. Я подумал, что забыл его на кухне и пошёл за ним. Идти пришлось долго, так как, несмотря на наличие во дворце электричества, его коридоры не были достаточно освещены и напоминали, скорее, лабиринт из страшного сна, чем место жительства главы государства. С величайшим трудом я обнаружил кухню, и добрался до выключателя. Электрический свет мгновенно вернул меня в обычное состояние, но я понял, что забыл, зачем пришёл. Я сел на табуретку у окна, положил локоть на подоконник и стал тупо разглядывать гладкую пластиковую поверхность стола. Рисунок на пластике напоминал сеть капиллярных сосудов, которые были соединены воедино так, что, двигаясь взглядом по любому из них, можно было добраться до любого участка поверхности стола. Мой взгляд медленно следил за причудливым узором, пока на другом конце стола не наткнулся на то, что я искал - спичку. В этот момент я вспомнил цель своего прихода и попытался сосредоточиться.

Как только я попытался сконцентрировать свою энергию в руках, я почувствовал чрезвычайно мощную волну, которая мгновенно наполнила руки теплом. Я остановил взгляд на спичке и попытался её приподнять. Спичка оставалась лежать на столе, а я продолжал чувствовать нарастание энергии в руках. Внезапно меня захлестнула волна какого-то непонятного и сильного чувства, похожего на ненависть. Мне захотелось разорвать эту спичку на атомы, и как только я это почувствовал, раздался резкий щелчок. Что-то ударилось о потолок, пролетело в полуметре от моего лица и упало на пол. На том месте стола, на котором раньше лежала спичка, образовалось углубление. Я перевёл взгляд вниз. На полу, в луже кипящей пластмассы, валялась обгорелая спичка. Я затоптал горящий пластик, обошёл стол и внимательно осмотрел место первоначального нахождения спички, пластмассовое покрытие стола в этом месте было вырвано. Рядом с дыркой я обнаружил след, объяснивший мне всё, это был высохший сахарный сироп. Видно, я, когда перед затянувшимся обедом, выходил из замка, пролил чай из стакана, а так как чая в нём оставалось не много, то концентрация сахара на дне оказалась достаточной, чтобы приклеить спичку к столу. Единственным, что осталось непонятным, почему спичка выломала часть стола, ведь пластмасса, покрывавшая столешницу была намного прочнее, чем сахар. Наверное, из-за того, что спичка была облита застывшим сахаром, я случайно, на подсознательном уровне, объединил спичку, сироп и участок покрытия, к которому она прилипла. Когда я это понял, на меня навалилось осознание силы, которую я приложил на то, чтобы вырвать кусок полусантиметровой пластмассы. А ведь ещё недавно я терял сознание от поднятия простой спички. Во мне что-то менялось и менялось всё сильнее...

Закрыв пепельницей образовавшуюся в столешнице дырку, я выпил стакан чая и вернулся в спальню. Через некоторое время раздался стук в дверь, и вошла Холи. На её плечи была накинута чёрная мантия, закрывавшая капюшоном верхнюю половину лица. Скрываемые тенью глаза блестели так, как будто она только что перестала плакать. Словно раздумывая, она постояла на пороге, потом быстро прошла в комнату и села на кровать. Её движения были настолько резкими, что это обескуражило и даже немного напугало меня. Я сел с ней рядом и осторожным движением руки снял капюшон. Она и правда оказалась заплаканной. Стараясь сделать свой голос как можно мягче, я спросил:

- Холи, что-то случилось?

В ответ она просто взорвалась. Она подбежала к зеркалу, за рукав подтащила к нему меня и стала шептать, практически срываясь на крик:

-Посмотри, что случилось с моим лицом. Ты видишь эти безобразные складки около носа?

Я действительно увидел две вертикальные складки по сторонам от переносицы. Если бы она не обратила на них моё внимание, я подумал бы, что это просто характерные для неё мимические морщины.

-Не надо так волноваться, по-моему, ты стала ещё прекраснее, - я попытался поцеловать её в шею.

Она вздрогнула, чуть не попав мне плечом по лицу, и резко повернулась ко мне.

-Ты ничего не понимаешь, предсказание сбывается... -Она запнулась, не договорив, - Посмотри теперь на себя.

Я, вздохнув, повернулся к зеркалу и стал пристально рассматривать своё лицо. Над своей переносицей я обнаружил точно такие складки, что и у Холи.

-Да, я вижу, но к чему паника?

Холи резким движением задрала мою футболку, как раз в том месте, где находилась моя иероглифическая родинка.

-Смотри...

Я посмотрел и весь покрылся холодным липким потом. Кожа вокруг родинки приобрела желтоватый оттенок, как будто её очень умело, так, чтобы не было видно мазков, покрасили йодом. Создавалось ощущение, что это проявление какой-то неизвестной болезни. Я потрогал родинку, она отозвалась резкой болью. Я испуганно посмотрел на Холи.

-Господи, что это, наверное, у меня рак начинается, у вас есть поблизости приличная больница?

-Краб у тебя начинается, -Холи пыталась скрыть свой страх за смехом, - Ты никогда не слышал, что внешний вид человека в какой-то степени отражает его внутреннее содержание?

-Ты хочешь сказать... - она не позволила мне договорить, приложив к моим губам палец и кивнув.

Я всё понял. Эксперименты со спичками, взрыв статуи и саркофага не прошли для меня бесследно. Я медленно, но неотвратимо превращался в Рапмана Ну - великого мага исчезнувшей цивилизации.

-Ты знаешь, - сказала Холи, выдержав минуту, - Помнишь, я сказала тебе, перед тем как ты взорвал статую, что люблю тебя, а не его?

Я кивнул.

-Теперь ты понимаешь, что я имела в виду.

Страх исчез, я вдруг осознал, что впервые за долгое время мы остались наедине. Я сел на кровать рядом с Холи и обнял её левой рукой. Она посмотрела на меня так, что я понял, что это лучший выход - забыть обо всём хотя бы на одну ночь. Я попытался продолжить, но она движением руки остановила меня. На её лице появилась загадочная улыбка, она встала и тихо сказала:

-Пойдём.

Я поддался ёе игре. Мы вышли из дворца и углубились в лес. Около минуты мы двигались по еле намеченной тропинке. В конце концов, мы вышли на небольшую поляну, на которой располагалось странное сооружение, напоминавшее своей формой увеличенную перевёрнутую пиалу, в диаметре около двадцати метров и высотой в четыре с лишним метра. Слева сквозь лес проникало зеленоватое сияние.

-Что это, - спросил я, указывая на сооружение.

-Это... ну, как тебе сказать... Лучше всего назвать это специальной спальней Рапмана Ну... Ну, ты понимаешь.

Я всё понял и улыбнулся.

-А что там внутри?

-Понятия не имею. Туда можем войти только мы, причём вместе.

Мы подошли к полусфере, положили ладони рук на тёплую шершавую поверхность и оказались внутри. То, что там происходило невозможно описать словами, да я и не буду пытаться, но когда, спустя несколько часов, мы снова оказались снаружи, я еле стоял на ногах.


***


Мы снова очутились на этой поляне. Небо уже приобрело неравномерную окраску, сигнализируя о приближающемся рассвете. Я посмотрел на Холи, она была бледна, от этого её глаза казались ещё больше, отражавшееся в них небо наполняло их таинственным светом. Я понял, что наступил момент, когда последняя стена, разделявшая нас, рухнула. Я взял её за руку, вдохнул полной грудью прохладный и влажный воздух, наполненный непривычными пряными запахами леса чужой страны. Ужасно не хотелось возвращаться во дворец, было бы так хорошо остаться стоять рядом с Холи, прислонившись к шершавой выпуклой стене и смотреть на начало нового дня, но для этого нужна была причина. Вдруг в моё поле зрения снова попало зеленоватое сияние справа. Нечто, похожее на полосу, лежащую на земле, просвечивало через деревья.

-Что это? - Спросил я у Холи, указывая направо.

Она не ответила, а взяла меня за руку и потянула в ту сторону. Мы подошли к краю поляны, за деревьями, стоявшими буквально в три-четыре ряда, чётко прорисовалась равномерно светящаяся зелёная полоса. Когда мы прошли сквозь деревья и вышли на полосу, оказалось, что светящаяся поверхность состоит из одинаковых прямоугольных брусков, каждый чуть больше кирпича, плотно пригнанных друг к другу. Стыки между соседними блоками не светились, но были очень тонки, и поэтому я заметил их только ступив на флюоресцирующую поверхность. Полоса уходила в две стороны и скрывалась за поворотом. Я спросил:

-Что это такое?

Холи снова взяла меня за руку и мы медленно пошли по полосе.

-Это дорога.

-Она осталась от времён Рапмана Ну?

-Нет, это гораздо более позднее сооружение. Дорога была построена когда наше государство вошло в состав соседнего.

-А как же твои слова о том, что ваше государство защищено от любых посягательств извне?

-Я говорила, что государство защищено в настоящее время. Видишь ли, любое знание имеет свойство развиваться. Великая битва закончилась несколько тысяч лет назад, и если бы всё это время монахи развивали бы магическое знание, то все предсказания Рапмана имели бы исключительно историческую ценность, так как развитие магического знания не может предсказать даже супер-маг. В течении этих тысячелетий знание было закрыто, за исключением нескольких предельно простых магических приёмов, предназначенных, в основном, для охраны замка и статуи. Поэтому, когда из соседней страны прибыли послы с требованием войти в состав нашего государства, было принято единственно верное решение - согласиться. Тогда и была построена эта дорога. Решение было принято быстро по нескольким причинам, одной из которых было то, что эта дорога была предсказана Рапманом. В предсказании даже был описан способ, которым эту дорогу следовало построить. Я думаю, ты заметил, что она несколько отличается от тех дорог, которые строятся обычными методами.

-Ясно, но зачем она светится? Это же могло вызвать много ненужных вопросов у ваших соседей.

Холи засмеялась.

-Могло, но, к сожалению, они не видят никакого свечения, а даже если и видели бы, то нашли бы этому какое-нибудь правдоподобное, но очень скучное объяснение. Когда человек видит то, чего не может для себя объяснить, то он просто не замечает этого. А насчёт вхождения в состав, то это нам стоило совсем не много. Наше государство не платило налогов, так как с их точки зрения с нас было нечего взять. Иногда, в тяжёлые с сельскохозяйственной точки зрения годы, они даже помогали нам. Естественно они не могли и представить, как их монарху пришла в голову мысль за просто так кормить целую провинцию, но не могли ничего поделать. Мы, собственно, и сейчас входим в состав этого государства.

-Как я понимаю, это вам выгодно, иначе это бы уже давно прекратилось?

-Конечно выгодно. Ты помнишь машину, на которой мы ехали из аэропорта. Как ты думаешь, могло ли не вызвать подозрения, если бы такое небольшое государство как наше купило бы за свой счёт машину за четыреста тысяч долларов?

-Ну вы могли с помощью магии исключить чью либо заинтересованность.

Холи засмеялась:

-Если на тебя падает с пятидесятиметровой высоты бетонная плита, то ты можешь поступить по-разному. Первый вариант: остановить её силой воли; второй вариант: сделать два шага в сторону. Как ты поступишь?

Я понимающе кивнул. Внезапно Холи, словно вспомнив что-то, резко остановилась.

-Что-то произошло? - спросил я.

-Мы пришли. - Холи ответила так, как будто не слышала моего вопроса. Мы постояли ещё минуту в тишине, потом она повернулась ко мне и сказала, указывая жестом руки налево:

-Нам туда.

Преодолев небольшую полосу леса, мы вышли в поле, и я заметил два возвышающихся чёрных шпиля, похожих на провалы в окрашенном рассветом небе. Мы были у дворца, но я почувствовал, что не могу сейчас просто так всё закончить. Я остановил Холи, взяв её за руку, и усадил на покрытый росой ствол поваленного дерева. Я хотел посмотреть, как встаёт солнце.

Неожиданно для меня Холи села спиной к восходу. Я сел рядом и спросил:

-Ты не хочешь смотреть на восход?

Она улыбнулась.

-Зачем смотреть на одну звезду, если можно смотреть на бесконечное их множество.

-Да, но эта звезда несколько важнее для нас, чем все остальные. По-моему смотреть на чужие солнца - то же самое, что слушать радиопостановку на чужом языке. Да и что с того, что эти звёзды могут быть для кого-то самой близкой звездой?

-Ничего. Я не понимаю твоего стремления любой ценой найти во всём смысл. С точки зрения философии, можно с одинаковым успехом рассматривать и звёздное небо, и камень в руке.

-Ну нет. Звёзды, всё-таки, могут быть носителями других жизней, а о камне такое вряд ли можно сказать.

-Как знать... Может быть в этом камне содержатся бесчисленные галактики, которые ваши учёные пытаются классифицировать как элементарные частицы, а то, что мы видим на небосклоне, всего лишь небольшой участок кристаллической структуры маленькой песчинки на берегу непостижимо большой реки.

-Но что нам с того?

Холи снова рассмеялась:

-Ты ещё не понял, что самые важные истины не имеют практического применения. Ну ничего, у тебя ещё всё впереди, - сказала она и вдруг помрачнела.

Внезапно я ощутил всю усталость, которая накопилась во мне за тот длинный день. Мне показалось, что частица нахлынувшей на Холи тоски передалась мне. Мы, не сговариваясь, встали и медленно пошли к дворцу.

***

Последовавшие за этим несколько дней показались мне самым длинным и однообразным периодом моей жизни. Я был практически заточён во дворце. Я, конечно, мог выходить на улицу, но мне там было абсолютно нечего делать, а так как погода была очень сухая и жаркая, то я предпочитал читать неизвестно откуда появившийся в моей комнате русский перевод легенд о Рапмане Ну, да следить из окна за непонятными построениями монахов во дворе.

Холи заходила редко, причём ни её, ни моё настроение не располагало к общению. Порой мне казалось, что депрессия окутала серой пеленой земной шар, а хорошая погода - всего лишь моя болезненная фантазия, созданная воспалённым полным бездействием рассудком, дабы уменьшить мои мучения перед неизбежной кончиной.

Этот липкий серый поток уходящего впустую времени иногда разбавлялся моими достижениями в области практической магии, но даже радость, которую я испытал, когда научился переворачивать взглядом страницы книги, не могла приподнять моё распластанное по земле настроение даже до среднего уровня.

На исходе седьмого дня, когда я уже сорок минут удерживал на расстоянии метра от пола деревянный стул, дабы потратить лишнюю энергию и спокойно уснуть, в мою комнату постучались. Опустив, как можно более мягко, стул на пол, я сказал: "Войдите." В комнату вошёл Шан. Он подозрительно осмотрел стоявший посередине комнаты стул, развернул его ко мне и сел. Сухое дерево заскрипело под тяжестью его тела, но стул всё-таки выдержал. Шан смотрел на меня с таким же равнодушием, с которым смотрят в камеру ведущие телевизионных новостей, раньше работавшие на радио. Это продолжалось около минуты. Когда моё удивление стало перерастать в раздражение, Я спросил:

-Какие-нибудь проблемы?

Шан неожиданно громко рассмеялся и ответил:

-Да нет, какие у меня могут быть проблемы? - он встал со стула, посмотрел на часы, висевшие на стене напротив окна, и добавил, - Уже пора.

Я был настолько утомлён своим вынужденным бездельем, что даже не спросил, куда. Я взял висевшую на гвозде куртку, взял со стола пачку сигарет и вышел из комнаты. Шан последовал за мной.

Я спускался по извилистым лестницам дворца и вдруг понял, что меня снова ведут в неизвестность. Я ощутил лёгкий холодок в районе солнечного сплетения. До сих пор все эксперименты, которые надо мной проводили, заканчивались успешно, то есть я оставался жив, но, как я понимал, никакой изначальной уверенности в удачном завершении эксперимента у самих экспериментаторов не было. Меня разыгрывали как персонажа пьесы, написанной несколько тысячелетий назад драматургом, во вменяемости которого я очень сильно сомневался.

Мы вышли из дворца. Чистое чёрное небо было усыпано невероятным количеством звёзд. Луна тоже была необыкновенно большой и имела отчётливый красный оттенок. Около остатков разрушенной статуи стояла та же чёрная машина. Я залез на переднее сиденье, Шан сел на место водителя. Он повернул ключ зажигания, машина дёрнулась и медленно поехала по освещённой луной дороге. Фары оставались выключены. Когда мы почти проехали сквозь город, я заметил, что ни одно окно в городе не светится, хотя обычно в это время жизнь ещё кипела ключом. Эта всеобщая спячка окончательно утвердила меня в мысли, что, на этот раз, предстоит нечто необычное.

Мы миновали город, и машина, набрав скорость, понеслась по блестящему от уже выпавшей росы покрытию аэродрома. Внезапно поднялся сильный ветер. Небо мгновенно затянуло плотными серыми облаками, а через пару минут, когда мы съехали с гладкого бетона на грунтовую дорогу, вокруг сгустился туман. Шан, наконец-то, включил фары, но это оказалось практически бесполезным. Мы проехали около километра, а потом машина резко остановилась. Я открыл дверь и поставил ногу на землю. Практически не удивившись тому, что нога мгновенно промокла, я вышел из машины, нашёл более-менее сухое место и вылил воду из ботинка.

Когда я закончил завязывать мокрый шнурок, Шан уже стоял в свете автомобильных фар и выжидающе смотрел на меня. Я поднялся и кивнул, мы пошли в туман. Через несколько шагов я обернулся, туман был настолько густым, что света фар уже не было видно, хотя до машины было не больше двадцати метров. Я шёл на звук шагов Шана, так как абсолютно ничего не видел. Под ногу попался корень какого-то дерева, и я растянулся во весь рост. На этот раз мне повезло, я упал на сухое место - разросшуюся кочку, покрытую травой. Когда я встал и отряхнулся, я понял, что не слышу больше ничего. Я стоял и не знал, что мне делать. Вокруг меня была полная темнота и тишина.

Прошло около пяти минут. Я уже собирался стоять не сходя с места до утра, так как меня не очень прельщала перспектива закончить свою жизнь, утонув в болоте, но вдруг откуда-то спереди стали доноситься равномерные удары, похожие на звук басового барабана. Я медленно пошёл в ту сторону, стараясь больше не падать.

Я шёл, аккуратно переставляя ноги. Постепенно темнота, окружавшая меня, стала светлеть, а впереди появился жёлтый круг, края которого были размыты туманом. Я смотрел на этот круг и медленно шёл вперёд, пока туман не расступился. Свет становился все ярче, так что вскоре мне пришлось прищуриться.

Прикрыв глаза ладонью, я стал осматриваться. Внезапно освещение изменилось. Круг, оказавшийся чем-то, похожим на гигантскую шаровую молнию, распался на множество маленьких шариков. Я огляделся. Вокруг меня, образовывая ровный прямоугольник размером сто на пятьдесят метров, на расстоянии полутора метров друг от друга стояли монахи. Туман, словно не смея преодолеть черту очерченного монахами прямоугольника, стоял стеной за спинами монахов. Высота пространства, свободного от тумана, составляла десять-пятнадцать метров. Звук барабана, казалось, исходил из середины зала, хотя там никого и ничего не было. Я стал искать глазами Шана, но мне не удалось обнаружить его высокую фигуру. Я попытался о чём-то спросить у монаха, стоявшего прямо за моей спиной, но тот находился в трансе и не обратил на меня и малейшего внимания.

Удары барабана участились, а громкость возросла. Светящиеся шары стали медленно двигаться против часовой стрелки по периметру зала. Со мной стало происходить что-то странное. Я заметил, что ладони моих рук стали излучать желтоватое свечение. (Когда я это увидел, то решил, что если выживу, то никогда не буду переходить дорогу на жёлтый свет). Какая-то сила развела мои руки в стороны. Я всем телом ощутил, как в меня вливается мощный поток тепла. С трудом повернув голову, я увидел, что руки сияют ярким жёлтым светом. Потом мою голову развернуло, и мне ничего не осталось, как смотреть вперёд. Вдруг исчезло чувство тяжести. Моё тело приподнялось вверх, примерно на три метра. В другом конце зала я заметил точно такую же, как и я, светящуюся фигуру. Её контуры стали изменяться. Что-то произошло с моим зрением, и я увидел, что это Холи. Постепенно свечение стало гаснуть, всё вокруг исчезло. Контуры её тела стали искажаться, и вместо Холи передо мной появился клубок сияющих нитей, напоминающий чуть растянутый по вертикали шар. Нити постоянно шевелились.

Когда в пределах видимости остался только этот клубок, что-то случилось, и некоторые нити стали вылетать из клубка и направились в мою сторону. С моей стороны произошло то же самое. Нити, слетавшиеся с двух сторон, начали собираться по центру зала. Внезапно монахи стали петь. Они выводили какую-то медленную мелодию. Их голоса были настолько синхронны, что весь воздух пропитался звуком и стал густым как кисель. Нити стали метаться, перестав сосредотачиваться в центре зала. Я практически перестал понимать происходящее, словно какая-то часть моего мозга отключилась, и осталась лишь та, которая давала ощущение, что я всё-таки существую, но существовал я уже не как мыслящая единица, а как наблюдатель, лишённый возможности оценивать обстановку.

Нити летали по залу, и к ним продолжали прибавляться всё новые и новые из наших с Холи клубков. У меня появилось странное ощущение, словно я невероятно увеличился и заполнил собой весь туманный зал, или зал съёжился до размеров моей головы. Я понял, что эти нити и есть я. Несколько минут я был рассеян по залу и единственной мыслью, звучавшей в моём разуме, была фраза, которую повторял, в том, что я привык называть своей головой, голос Холи: "Главное, не бойся."

Я не боялся, но не боялся потому, что просто не мог вспомнить, как это делается. Внезапно голоса монахов стихли, так же синхронно, как и звучали. Я упал в темноту, почувствовав, как я резко уменьшаюсь в размерах. Внезапно я почувствовал холод. Открыв глаза, я обнаружил себя стоящим посередине зала. Очертания зала стали расплываться, ветер сносил уже ни чем не удерживаемый туман. В своих объятиях я держал Холи, на нас не было никакой одежды.

Не прошло и пяти секунд, как к нам с Холи подбежали монахи и накинули на нас чёрные балахоны. Потом они под руки довели нас до машины.

На этот раз мы ехали быстрее. В углу сиденья мы нашли нашу одежду. Я не хотел ни о чём расспрашивать Холи, так как у меня не было на это сил. Да и её лицо осунулось, от чего глаза стали ещё больше, приобретя немого испуганное выражение. Я положил ей руку на плечо и стал бездумно смотреть в окно на надвигающийся ночной город. Сотни окон горели мягким светом, как будто за время поездки каждому жителю выдали бесплатно по керосиновой лампе. Над светящимся городом сияли яркие, не мерцающие звёзды, мне показалось, что вместо неба, кто-то укрепил наверху купол огромного планетария.


***


На следующее утро, я проснулся раньше, чем Холи. Вспомнив события предыдущего дня, а особенно ночи, я понял, что после непонятных событий в зале, у меня появилось странное ощущение. Его было очень трудно интерпретировать, этим оно напоминало прошедшую головную боль, к которой уже успел привыкнуть: вроде бы ничего не чувствуешь, а что-то явно изменилось. Я подумал, что вообще настроение человека есть сумма наложенных на него временем усталости и разочарований, к которым он со временем привыкает. Для каждого человека существует индивидуальное состояние, которое можно считать нормальным, но только для него. Если настроение приговорённого к пожизненному заключению и за долгие годы привыкшего к этому и ставшего, например вырезать поделки из дерева (то есть адаптировавшегося к тюремным условиям), взять и каким-либо способом передать человеку привыкшему к своему счастью, то он погибнет от разрыва сердца. Если же уровень счастливого человека приложить к этому же самому уголовнику, то тот умрёт как крыса, которой электрическим током перестимулировали центр удовольствия в головном мозге. Единственной проблемой является то, что уголовник и счастливец, испытывая крайние по шкале счастья состояния, чувствуют себя в них одинаково. Это значит, что жалеть бездомную собаку, выросшую на улице и прожившую там всю жизнь, настолько же бесполезно, как жалеть человека за то, что у него нет собственной станции метро, или чего-нибудь подобного.

Конечно, всё вышесказанное не является подтверждением теории о том, что не надо стремиться сделать что-то в своей жизни, так как счастья не станет больше от того, что появится пара миллионов долларов. Для человека не важен тот уровень счастья, на котором он находится. В большинстве случаев, для человека важен знак производной изменения этого уровня. То есть если зам. зав. прачечной станет просто зав. прачечной, то он будет в этот момент намного счастливей, чем министр, внезапно ставший зам. министра.

В нашей стране не даром в перестроечное время в несколько раз вырос уровень самоубийств. Ведь для миллионов людей, производная счастья приняла гигантское отрицательное значение.

От своих мыслей я очнулся на кухне, когда вылил в сахарницу полстакана кипятка, хотя приготовление сахарного сиропа вовсе не входило в мои планы. Я вылил сироп в раковину, но вскоре пожалел об этом: сколько я ни искал во всех предметах кухонной мебели, хоть чем-то напоминавших шкаф, ничего похожего на сахар обнаружить не удалось.

С горя я налил себе стакан воды и выкурил первую сигарету, перемежая затяжки с крупными глотками, что вызвало довольно много неприятных ощущений у моего пустого желудка, зато довольно сносно справилось с желанием курить, да и заодно с чувством легкого голода.

Когда я, с гримасой отвращения на лице, давил в пепельнице окурок, сдувая дым, чтобы тот не попал мне в глаза, на кухню вошла Холи.

На ней всё ещё была её розовая ночная рубашка, хотя волосы она уже успела причесать.

-Интересно, зачем ты куришь, если это так противно? - спросила она, не проходя в кухню, видимо, чтобы не дышать дымом, всё ещё плававшим пластами в метре от потолка.

-Нравится, - ответил я.

-Единственное, что тебе нравится, это выглядеть человеком, имеющим силу воли и контролирующим своё поведение. Я думаю, что если бы тебя посадили на раскалённый железный кол, и ты понял бы, что тебе оттуда не слезть, ты рассказывал бы всем проходящим мимо, что сидеть на раскалённых кольях - твоё самое любимое занятие.

-А я-то думал, что сегодня ночью ты окончательно уяснила для себя, какое занятие у меня любимое, -я использовал второй способ ухода от неприятных для меня разговоров - перевод темы.

Холи засмеялась, вошла на кухню и села на табуретку по другую сторону стола. Я заметил, что её волосы стали заметно светлей. Можно было, конечно, списать это на утреннее солнце, чьи яркие, но почти не греющие лучи заливали всю кухню ярко оранжевым светом, но даже солнце не могло объяснить те изменения, которые произошли с её лицом. Оно, словно, приобрело завершённость, стало совершенным. Именно совершенным, хотя обычно считается, что совершенство человеческого лица, есть всего лишь полное соответствие нормам, заложенным в обществе. Когда я смотрел на её изменившееся лицо, я испытывал странное ощущение, что это и есть норма, но не та норма, которая принята на данный момент. Я каким-то странным образом понимал, что вижу перед собой идеал красоты, существовавший тогда, когда современный человек ещё даже не планировался природой как биологический вид.

Холи изменилась не только внешне. Её голос стал мягче, теперь он звучал плавно и несколько нараспев. Такую речь я слышал у очень ограниченного числа людей, в основном, тех, которые нашли то, что искали, или добились того, чего хотели, что, в сущности, одно и то же. Это была уверенность, но не упрямая уверенность человека, желающего чего-либо добиться, а уверенность, убеждённая в том, что всё идёт так как должно и не может быть по другому.

То же самое, только в несколько меньшем масштабе произошло и со мной. До этого я, охваченный подсознательным страхом и интересом перед всем сверхъестественным, пытался понять разумом, как одежда может светиться, как статуи могут рассыпаться в пыль, как можно оживить человека, который родился задолго до начала известной человечеству истории, да и вообще осознать, что же всё-таки происходит. Теперь же я понял, что всё, что происходит, не имеет значения. Имеют значения не события, происходящие с человеком, а его отношение к этим событиям. Я понял, что если бы мне было известно, что я встречу Холи, но мне сказали бы, что после этого дня, в мою голову вобьют большой ржавый гвоздь, то я бы всё равно согласился, не раздумывая ни секунды. Именно это осознание собственного счастья, когда не надо ничего ждать от будущего и ни на что надеяться, сделало меня абсолютно спокойным. Это было удивительное и непривычное мне состояние, так как это спокойствие не было обыкновенным, внешним спокойствием, которое мне доводилось испытывать и раньше, это было внутреннее спокойствие, мне казалось, что какая-то дыра, какой-то омут моего сознания исчез, и холодный ключ, бивший из него, иссяк, запретив доступ негативных переживаний на глубину моей души. В тот момент, когда я сидел и смотрел на Холи, я, конечно, не переводил все свои ощущения в слова, оценка происходила позже.

Внезапно Холи повернулась к столу, положила локти на столешницу и сказала:

-Я знаю, что мне всё равно придётся объяснять тебе, что произошло вчера, хотя ты, скорее всего, ещё не опомнился настолько, чтобы додуматься об этом спросить.

Мне не оставалось ничего, кроме как кивнуть.

-То, что произошло вчера, лучше всего назвать свадьбой. Так что я тебя поздравляю, -она немного помолчала, словно пытаясь что-то сформулировать, а потом продолжила, -Правда, это было немного не то, что ты привык понимать под этим словом. Да и цель у этого мероприятия была немного другая. Всё, что происходило с тобой здесь, следовало одной цели - возродить в тебе Рапмана Ну. Было предпринято несколько попыток, следуя предсказаниям древней книги Рапмана, но эти попытки не привели ни к чему.

-Но почему вы не знали, что они не приведут к успеху, если о них было написано в древней книге? - Сказав это, я понял, что не очень-то сильно изменился из-за вчерашнего события, так как способность задавать каверзные вопросы никуда не делась.

-Существует некоторый свод правил обращения с этой книгой. Одно из этих правил гласит о том, что никто не имеет права переворачивать следующую страницу, пока то, что на ней предсказано не произошло. Книга предназначена не для того, чтобы кто-то мог знать будущее, тем более, что она отражает в своих текстах последовательность событий, происходящую при условии, что никто не знает, что будет. Если кто-то с помощью этой книги узнает будущее, само будущее изменится и книга утратит свой смысл и станет просто одним из некогда возможных вариантов развития событий.

-Тогда какой в ней смысл, если с помощью неё нельзя предсказывать?

-Эта книга предназначена не для предсказаний, она лишь трактует события так, чтобы читающий её мог понять смысл происходящего.

-А можно мне почитать хотя бы страницы, повествующие о том, что уже произошло. - спросил я.

-Никто тебе этого не запрещает, но это вряд ли будет для тебя интересным. Тем более, что любое имеющее смысл высказывание поддаётся двум диаметрально противоположным трактовкам, одна из которых полностью доказывает его истинность, а другая с таким же успехом его полностью опровергает.

-Ну в таком случае, может быть я стану умнее, или быстрее стану Рапманом? - спросил я втайне надеясь отыскать в этой книге какую-нибудь информацию, которая могла бы мне объяснить, что же всё-таки меня ждёт.

-Ты несколько неверно понимаешь предназначение книг, - Холи улыбнулась, достала из ящика стола расчёску и стала медленно, в такт речи водить её по волосам, - Книга не может научить ничему в области магии. От книги вообще нельзя стать умнее. Можно узнать информацию, но ум и информация - совсем разные вещи. Я думаю и ты встречал полнейших идиотов, например, знающих наизусть Евгения Онегина. Книга может дать толчок, но не может сделать за тебя работу. Представь развитие в виде поднятия штанги. Ты можешь сам поднять штангу, а можешь нанять двух "качков", которые поднимут эту штангу за тебя. Но когда качки получат заработанные деньги и уйдут, штанга останется лежать на земле, а время, отведённое на тренировку, будет упущено. Максимум пользы, которую ты извлечёшь из "качков" заключается в том, что ты увидишь, что эту штангу можно поднять. Книга - то же самое. Человеку можно указать направление, но нельзя тащить его по этому направлению, вот на что способны книги.

-Давай ты мне это потом объяснишь, когда ко мне вернётся способность мыслить. Между прочим, мы отклонились от темы. Ты собиралась рассказать мне, что же вчера произошло. Если честно, то кроме того, что при своём пении монахи использовали эффект резонанса, а я каким-то способом превратился в клубок золотых ниток, я ничего не понял.

Холи рассмеялась:

-"Клубок золотых нитей". С таким же успехом ты мог бы говорить о мотке колючей проволоки или магнитофонной ленты.

-Что ты имеешь в виду?

-То, что ты видел, не имело значения. Имело и имеет смысл только то, что ты чувствовал. То, что ты видел, лишь твоя интерпретация, твой взгляд на произошедшие события с высоты твоего жизненного опыта, или, если хочешь, через призму штампов, накопленных тобой. Как бы это объяснить?...Ты никогда не задумывался, почему большинство людей имеют любимый цвет?

-Как это? -мне показалось, что под словами "любимый цвет", скрывается нечто большее, чем то, что я понял.

-Ну, например, почему один человек любит красный, а другой зелёный? Не задумывался?

Я отрицательно помотал головой.

-А следовало бы. Ведь мозги у людей устроены одинаково, ты даже не представляешь, насколько одинаково. Да и цвет люди любят один и тот же.

-У тебя, случайно, температуры нет? Как они могут любить один и тот же цвет, если кто-то любит синий, а кто-то без ума от белого. - Мне редко нравится, когда я не понимаю, что мне объясняют.

В ответ Холи улыбнулась и продолжила рассуждение:

-Температуры у меня нет. Дело в том, что когда человек рождается, он не знает, какой цвет зелёный, а какой красный. Предположим... -она взяла со стола спичечный коробок и поставила вертикально. Его этикетка содержала рекламу, выполненную в красном цвете, сам же коробок был изготовлен из зеленоватого картона. - ...Что это цвет А, она указала на красную этикетку, - А это, -она достала из кармана другой коробок и повернула его ко мне пустой стороной, имевшей зелёный цвет, -Это цвет В.

Я внимательно наблюдал за ней, но не видел никакого смысла. Она постучала пальцами по коробкам и продолжила:

-Так как я сижу с другой стороны от коробков, то у меня твой красный А - мой зелёный А. Там, где ты видишь зелёный В, я вижу красный В. Теперь мы можем свободно оперировать понятиями А и В, при этом каждый раз точно знаем, о каком коробке идёт речь, но видим при этом разные цвета, - она улыбнулась и добавила, -По-моему цвет В слишком резок, во всяком случае, на А гораздо приятней смотреть.

Я машинально посмотрел на светло-зелёный картон коробка и подумал, что это совсем не так. Увидев мой недоумённый взгляд, она рассмеялась и сказала:

-Вот видишь. Для нас обоих красный цвет резок, а зелёный наоборот успокаивает и расслабляет. Но по поводу цветов А и В мы во мнениях явно расходимся. Тебе, как я понимаю нравится цвет В, а мне А.

Потом она взяла коробки и повалила их на стол так, что коробок А упал в мою сторону, а В в её сторону. Оба коробка лежали зелёной стороной вверх.

-Теперь ты видишь, что нам с тобой нравился один и тот же цвет. Но до тех пор, пока я не повалила коробки, наши мнения относительно Цветов А и В расходились. Вот так и все люди видят цвета по-разному, а на самом деле любят один и тот же.

Я был поражён, но не хотел показывать этого.

-Интересная теория, но, по-моему, самое главное её достоинство заключено в том, что она бездоказательна. К тому же, мы опять сбились с темы.

-Нет, с темы мы не сбивались. Я знаю, что сегодня утром ты чувствуешь себя немного не так как всегда. Смысл свадьбы был подобен тому, что я положила коробки. Вчера мы стали чем-то вроде одного целого. То есть, как ты видишь, мы не срослись, но произошло что-то типа нормализации энергетических потоков, их подгонки друг под друга. Ты бы и сам заметил перемену цветов окружающего, если бы наши восприятия цветов не были с самого начала полностью идентичными.

Холи открыла холодильник, достала оттуда большое зелёное яблоко с белыми пупырышками на кожуре и, откусив большой кусок, стала жевать, как бы давая понять, что она сказала всё, что хотела. Я внимательно наблюдал за ней, не отдавая себе в этом отчёта, меня, почему-то, ужасно увлёк процесс наблюдения за поеданием яблока. Заметив моё пристальное внимание, Холи спросила:

-Что, тоже хочешь?

Я словно проснулся. Я всё ещё пытался переварить цветовую теорию:

-Нет, - и судорожно придумав, как отшутиться, добавил, - Ты, случаем, не читала Библию?

-Новый или Ветхий Завет? -по её серьёзному лицу я понял, что она не знает, о чём я говорю.

-Ветхий.

-Нет, там что то было про то, что кто-то кого-то родил, и я не смогла понять, зачем всё это было написано.

-Жаль, а то вначале там написано, что яблоки есть вредно, после этого из рая выгоняют.

-А разве мы в раю? - Холи начала улыбаться, это значило, что шутка до неё дошла.

-А разве нет? - сказал я, подошёл к ней, взял её на руки и вынес из кухни.

До спальни мы не дошли, но это не имело значения.


***


Несколько дней после этого шёл не прекращающийся дождь. Холи объяснила, что это вполне обыкновенное явление для местного климата, но это не слишком мне помогло. Я нашёл библиотеку, в которой было несколько десятков томов на русском языке (Холи читала по-русски, когда учила язык), и целыми днями просиживал там. В библиотеке не было окон, и моя депрессия несколько ослаблялась, когда я читал. Когда мне надоедало читать, я находил Холи и вёл с ней длинные, лишённые какого либо смысла беседы, в которых я пытался выведать то, что, по моему мнению, от меня скрывалось. Но так как я не знал, что хочу узнать, то большую часть времени мы говорили ни о чём, пытаясь заслонить звуками слов шелест дождя за окном.

Когда же мне было не найти Холи, а читать не хотелось, я продолжал свои эксперименты. Неизвестно почему, но мне очень не хотелось, чтобы кто-нибудь застал меня за поджиганием второй спички справа, в ряду спичек, висевших в метре от потолка. Мои отношения с монахами воспринимались мной как противостояние, поэтому я считал уместным скрывать от них проявившиеся возможности. Я чувствовал, что мои силы постоянно растут, и если раньше мне стоило нечеловеческих усилий продержать спичку хотя бы минуту, то теперь, я мог выстраивать в воздухе фигуры из тридцати спичек и жонглировать ими по часу, а то и больше. Мне хотелось оценить свои силы, но я боялся, что если я начну делать это во дворце, то это приведёт к тому, что монахи узнают о моём умении, и я потеряю единственный козырь.

Наконец, примерно через неделю после "Свадьбы", я проснулся и увидел, что на улице снова хорошая погода. Холи рядом не было, но по положению солнца я понял, что это не она встала раньше обычного, а я проспал. Я почистил зубы и по чёрной лестнице спустился во двор. Я прошёл по полю, оглянулся, чтобы убедиться, что за моими передвижениями никто не наблюдает, и, убедившись, скрылся в деревьях.

Я прошёл через полосу леса, вышел на дорогу, которая при дневном свете не светилась, прошёл по ней около ста метров и углубился в лес по другую её сторону. Меня не покидало странное чувство, словно я знаю, куда иду, хотя шёл я не по тропинке, и иногда мне приходилось буквально продираться сквозь колючий кустарник, теша себя надеждой, что он не ядовит. Наконец лес впереди стал светлеть, а потом и вовсе расступился. Я оказался на берегу небольшой речки. У самого берега я заметил плоский овальный камень. Я подошёл к нему и потрогал чёрную шероховатую поверхность. Она оказалась тёплой и я, сложив куртку и положив её на камень, уселся сверху. Некоторое время я просто сидел и смотрел на текущую мимо меня воду, но со временем мне стало казаться, что я наполняюсь силой от этого места, и тогда я вспомнил цель своего прихода.

У другого дерева в воде лежал ствол сломанного грозой дерева. Одним концом он ещё был прикреплён к пню, а другой конец медленно покачивался из стороны в сторону, борясь с течением. Я сконцентрировался на стволе и попытался немного приподнять его. Наученный горьким опытом я знал, что пытаясь сделать что-либо, на что в данный момент не хватает энергии, я мог запросто потерять сознание, а терять сознание, сидя на камне, нависшем над водой, мне совершенно не хотелось, так как это могло привести к падению в воду, что было чревато преждевременной смертью от попадания в лёгкие этой самой воды.

Как только я попробовал приподнять ствол, тот взлетел из воды и замер под углом тридцать градусов к земле. От удивления я выпустил его. Стол упал в реку и, с оглушительным треском отломившись от своего пня, медленно поплыл по течению. Меня окатило волной брызг. Я снова сконцентрировал внимание на стволе, остановил его, поднял из воды и приставил к пню. Внезапно мне захотелось, чтобы это дерево снова ожило. Я собрал все свои силы, закрыл глаза и представил, как ствол прирастает к пню. Мне показалось, что я стал сдуваться как проколотый воздушный шар. Я с трудом сполз с камня назад, на берег, и открыл глаза. С деревом происходило что-то странное. Место соединения ствола и пня расплылось и стало похоже на небольшой вихрь. Я чувствовал, что у меня остаётся всё меньше и меньше сил, и пытался остановить потерю энергии. Наконец мне это удалось. Несколько секунд я лежал на спине, даже не имея сил открыть глаза, но потом почувствовал, что силы восстанавливаются.

Когда я ощутил, что практически все последствия, вызванные этой попыткой приживления, прошли, я встал и вернулся на камень. Дерево стало целым, лишь только в метре от земли был небольшой кольцевой нарост неровной формы, обозначавший место, где был разлом. Я стал анализировать своё состояние. Меня приятно поразило не только количество энергии, но и то, что она так быстро восстановилась. Я подумал, что если так будет продолжаться и дальше, то не понадобится восстанавливать Рапмана Ну для того, чтобы выиграть битву. Единственное, что мне не нравилось, так это то, что я не сразу смог остановить поток энергии. Это означало, что большие объемы энергии имеют инерционность, и можно запросто погибнуть, пытаясь сделать что-то, что требует полной выкладки. Внезапно за моей спиной послышался хруст сломанной ветки. Я обернулся - около ближайшего ко мне дерева, стоял Шан и держался за нижнюю ветку рукой. Я встал и подошёл к нему. На нём был надет толстый шерстяной свитер, несмотря на то, что на улице было больше двадцати. Это напомнило мне, что Шан не являлся человеком в привычном смысле этого слова, что привело к тому, что я машинально вытер о штанину руку, после того, как с ним поздоровался.

Шан не заметил, а может сделал вид, что не заметил, этого моего жеста, он вообще был в прекрасном настроении. Мы разговорились о причинах исчезновения его цивилизации. Мне запомнился кусок разговора, так как смысл сказанного как-то не вязался с улыбкой на его смуглом лице. Я спросил у него, что такое Зло, которое по легенде должен победить Рапман Ну, и не является ли это зло какой-либо живой субстанцией, которая с определённой периодичностью пересекается с земной орбитой. Он перевёл тему, ему явно не хотелось обсуждать тему Зла, но перед этим сказал:

-Видишь ли, Зло не имеет никакого отношения ни к космосу, ни к инопланетянам. Зло не имеет пространственных координат, это всего лишь нарушение в структуре этого мира, вызванное войной магов. Когда ваша цивилизация всё-таки исчезнет, от вас на десятки тысяч лет останутся радиоактивные свалки, разрушенная экология и много всякой другой гадости. От каждой цивилизации в мире остаётся что-то плохое и что-то хорошее. Цель - оставить как можно больше хорошего и как можно меньше плохого.

-Ты так уверенно говоришь, почему ты считаешь, что наша цивилизация должна исчезнуть?

Шан рассмеялся, мне в голову пришла мысль, что ему доставляет удовольствие этот разговор.

-Потому что человеческое общество - сложный, неотлаженный организм, живущий по своим собственным законам. Так устроен мир: то, что когда-то родилось, должно рано или поздно исчезнуть. Если бы это было не так, то всё вокруг кишело бы толпами инопланетян, рыскающих в поисках плутония или нефти; космическое пространство было бы полностью заполнено использованными консервными банками, а вокруг солнца была бы установлена громадная солнечная батарея. Нет, цивилизации - биологические макросущества и, вне зависимости от их структуры и особенностей, они обречены на смерть.

Закончив свой монолог, Шан отпустил ветку и медленно пошёл вниз по течению реки, а я последовал за ним. Незаметно разговор перетёк в другое русло. Темы медленно сменялись, словно Шан искал интересный мне вопрос. Потом мы остановились у небольшого водопада, я стал рассказывать Шану, как Холи объясняла мне теорию субъективности восприятия цветов. Я заметил, что Шан внезапно заинтересовался этой темой. Он попросил рассказать подробнее, как Холи манипулировала коробками, а послушав и посмеявшись над чем-то, что осталось для меня загадкой, сказал:

-Пойдём, я продемонстрирую тебе это наглядней.

Мы прошли мимо водопада и добрались до поворота реки. Там Шан прижал указательный палец к губам и мы молча вышли на берег. На другом берегу реки крестьянки полоскали бельё, а между ними с лаем бегала большая собака, смесь овчарки с чем-то очень длинношёрстным. Шан сел на траву и стал пристально смотреть на собаку, после чего та успокоилась и прилегла в тени огромного дерева, стоявшего около самой воды. Одна из крестьянок, закончив полоскать, подошла к собаке, погладила её и села рядом в тени, дожидаясь остальных. Шан сказал мне, чтобы я принял такую же позу, как эта женщина. Я попытался сделать это как можно лучше, но Шан всё равно меня поправил. Потом он сказал мне приблизить её изображение. Я удивился, откуда он знает о моей способности приближать далёкие предметы, так как последний и единственный раз я пользовался эффектом бинокля на следующий день после того, как прибыл в эту страну. Я помнил, что в то время Шан всё ещё находился в своём каменном саркофаге и никак не мог видеть, что я делаю. Как всегда, пытаясь объяснить необъяснимое, я решил, что об этом Шану рассказал Узкоглазый.

То, что я думал о посторонних вещах, помогло мне войти в состояние, необходимое для применения эффекта бинокля, гораздо быстрее, чем это получалось обычно. Женщина увеличилась и заняла собой всё поле моего зрения. Шан сказал мне, чтобы я начал дышать в с ней в такт, это получилось несколько быстрее. Я не знал, чего он добивается, но у меня появилось ощущение, что я смотрю на себя со стороны. Это произошло потому, что я полностью повторял позу, дыхание и движения этой женщины, что создало иллюзию того, что я ей управляю. Потом я услышал, как Шан встал и подошёл ко мне. Он дотронулся рукой до моего плеча и внезапно меня пронзил импульс, похожий на сильный электрический разряд. Я перестал видеть на пять секунд, глаза закрылись сами собой. Когда я через несколько секунд открыл глаза, передо мной предстало невиданное зрелище. Цвета сменились, мне стало казаться, что я смотрю негатив стереокинофильма. Вода в реке стала течь в другую сторону, а вместо женщин на другом берегу появились две небольшие тёмные фигуры, одна из которых сидела в такой же позе, как и женщина к которой я только что подстраивался, а другая стояла рядом, пристально смотря в мою сторону. Я перевёл взгляд направо и около себя заметил какое-то непонятное существо, издававшее частые звуки, непривычные для моего слуха. Я был поражён. Я рассматривал зелёную шерсть, светящуюся серебристыми искрами; удлиненный череп, изо рта которого вылезал изогнутый зеленоватый язык. Я необыкновенно глубоко проник в детали этого существа, но несмотря на это, общей картины у меня не складывалось. Я потерял интерес к этому непонятному существу и взглянул на небо. Оно было синим, но к обычному синему цвету, примешивался неизвестный оттенок, который я не мог интерпретировать. После нескольких секунд наблюдения, я понял, что этого цвета я раньше не видел.

Внезапно, существо, лежавшее подле меня вскочило и побежало к реке, издавая неприятные и резкие звуки. В тот момент я понял всё: это была собака, а я смотрел на мир глазами женщины, сидящей на противоположном от меня берегу. Это настолько поразило меня, что я вскочил.

Когда я вскочил, изображение опять стало меркнуть, и единственным, что я заметил, была фигура на противоположном берегу, вскочившая синхронно со мной. Через три секунды я понял, что стою с закрытыми глазами, открыл их и прищурился от яркого солнечного света. Я вернулся.

Женщина на противоположном берегу растерянно стояла, озираясь по сторонам. Корзина с только что прополосканным бельём лежала около неё на траве, вокруг неё было разбросано содержимое. Опомнившись, женщина наклонилась и стала собирать рассыпанные вещи.

-Пойдём отсюда, - Шан, не дожидаясь меня, развернулся и пошёл по тропинке, ведущей в лес.

Я ещё раз оглядел противоположный берег, пытаясь найти в нём хоть малейшие следы того сюрреалистического зрелища, но всё выглядело так, как и должно было выглядеть. Женщина, рассыпавшая бельё, отчаянно жестикулируя, что-то рассказывала остальным. Я отвернулся и последовал за Шаном.

Я догнал его примерно через минуту и стал расспрашивать о том, что я видел. Он отвечал кратко, не улыбаясь, и казался полностью погружённым в себя. Мне показалось, что у него был вид человека, которому снова не удалось сделать что-то важное, хотя он и старался изо всех сил. Я спросил его об этом, но он просто отшутился, сказав, что он обдумывает очень важное дело, о котором мне ничего не должно быть известно, во всяком случае, пока.

Я не люблю, когда от меня что-то скрывают, и когда мы вышли из леса, я поспешил придумать себе срочное дело и оставить Шана наедине с его разочарованием. Я чувствовал себя обиженным, мне надо было выплеснуть накопившийся неприятный осадок. Поэтому, когда я входил во дворец, я наорал на молодого монаха, стоявшего около двери. Он испугался, покраснел и побежал через поле к монастырю так быстро, что я рассмеялся и тут же забыл причину своего гнева. Я поднялся к себе, взял с полки недочитанную книгу и принёс с кухни чай. Я закончил читать, когда на улице стемнело, а пепельница, стоявшая рядом с кроватью на небольшом журнальном столике была переполнена окурками.

Я помылся, побрился, съел несколько яблок, и поднялся к Холи. Во всех комнатах горел свет, но никого не было. Как это бывает обычно, когда не удаётся сделать то, что собираешься сделать, или застать того, кого хочешь застать, я в растерянности стоял посреди комнаты, пытаясь придумать, что же мне делать. Читать не хотелось, а больше я не мог ничего придумать. Посмотрев на часы, висевшие на стене, я обнаружил, что было уже девять вечера. Я решил пойти в библиотеку и поискать там что-нибудь поинтереснее, чем сбывшиеся пророчества Рапмана Ну (несбывшиеся мне читать не давали, а чтобы не было соблазна, их просто не переводили на русский), но когда я подошёл к двери, ведущей на лестницу, та резко отворилась, и на пороге появилась изрядно запыхавшаяся Холи. Я вздрогнул от неожиданности, она тоже.

Мы прошли в комнату, я сел рядом с ней на диван и внезапно почувствовал себя нехорошо, сначала я не мог понять, с чем это связано, но потом понял, что мне просто стало передаваться её настроение.

-Что случилось? - я спросил искренно, но почему-то в моём голосе прозвучала насмешка. Мне иногда бывает трудно контролировать интонации, особенно когда долго не приходится ни с кем говорить. Так было и на этот раз.

Холи, казалось, не заметила этого. Она вообще не поняла, что я спросил. У неё был вид человека, полностью погружённого в свои мысли, причём, судя по её выражению лица, эти мысли были отнюдь не веселы.

Я пододвинулся к ней поближе и обнял её за плечи. Она прильнула ко мне, словно ища защиты, хотя я был уверен, что это движение не было осознанным. Холи спросила:

-Что ты сегодня делал?

Я рассказал ей о том, что случилось на берегу реки, упустив эпизод с упавшим деревом. Рассказывая, я чувствовал, что она меня не слушает. Мне захотелось выяснить причину её подавленного состояния:

-Холи, что с тобой? Ты меня совсем не слушаешь, как будто всё ещё находишься не здесь, а там, откуда ты только что примчалась.

-Не обращай внимания, мы просто поспорили с Шаном.

Меня осенило. Я уже знал, что все эксперименты, которые со мной проводили, имели своей целью возвращение личности Рапмана Ну. Я понял, почему перед случаем на берегу Шан пребывал в прекрасном расположении духа, а после этого стал мрачен и задумчив. Рапман не возвращался, несмотря на все предпринимаемые попытки.

-Что, не получается с Рапманом? -спросил я.

Холи вздрогнула.

-Да, не получается.

-А о чём вы спорили?

-Мы спорили о дальнейших способах. Шан настаивает на проведении радикальных мер, но я боюсь, что это будет опасно для тебя.

-То есть при радикальных мерах мой рассудок может серьёзно пострадать?

-В принципе верно, но только в принципе. Понимаешь, если Рапман станет возвращаться постепенно, то у тебя будут проявляться некоторые новые качества, а если это произойдёт мгновенно, то может произойти пересечение личностей, и ты окажешься первым человеком, у которого раздвоение личности - это не болезнь, а суровая действительность.

-Но если мягкие меры не помогут?

-Давай надеяться на то, что это окажется не так, я не переживу, если с тобой что-нибудь случится.

-Я думаю, что если со мной что-то случится, то я этого тоже не переживу, - я пошутил, но сразу понял, что своей репликой поставил под сомнение слова Холи. Она посмотрела на меня с такой тоской в глазах, что мне стало больно.

-Прости, - сказал я, опустив глаза.

Мы говорили ещё долго, потом легли спать. Я проснулся среди ночи, Холи что-то говорила во сне, я долго не мог разобрать не слова, она замолчала, а потом отчётливо произнесла:

-Не надо этого делать, должен быть другой путь.

После этой фразы она проговорила ещё несколько неразборчивых предложений, перевернулась на другой бок и замолчала. Её дыхание стало ровным и глубоким.

Я посмотрел в окно, В тёмном стекле приоткрытой форточки отражалась луна.


***


Вскоре наступили странные дни. Я не мог поговорить ни с одним человеком, с некоторыми по причине того, что они просто не говорили по-русски, а с другими потому, что мне их просто было не найти. Все куда-то бегали, к чему-то готовились. Даже когда у меня получалось поймать Холи или Шана, оказывалось, что они в данный момент куда-то очень спешат, но буквально через час они меня найдут и всё объяснят. Час проходил, но никто не приходил и ничего не объяснял, и я начинал злиться. Мне хотелось совершить что-нибудь из ряда вон выходящее, так, чтобы все встали с ног на голову и оставались в этом неудобном положении как можно дольше.

Однажды, когда я пытался починить найденный мной в комнате Холи радиоприёмник, с улицы донёсся низкий и прерывающийся гул автомобильного двигателя. Я выглянул в окно и увидел там армейский джип американского производства, медленно подъезжавший к дверям монастыря. Я быстро переоделся и слетел по ступеням крутой лестницы на улицу. Быстрым шагом преодолев пространство между дворцом и монастырём, я оказался около машины.

Автомобиль со всех сторон окружили местные детьми, которые рассматривали его с таким восхищением, как будто это был не джип, а живое австралийское кенгуру, причём говорящее. Около машины стоял Узкоглазый и о чём-то спорил с людьми в форме, я подумал, что это полиция из соседнего государства, о котором мне рассказывала Холи. Я достал сигарету и закурил. Дети, заметив меня, кинулись в рассыпную, а Узкоглазый посмотрел меня с нескрываемым недовольством.

Продолжая говорить и размахивать руками, Узкоглазый пошёл к монастырю, полицейские последовали за ним. Я остался у машины один, вокруг меня не было никого, кроме нескольких крестьян, копающихся в земле, но и они были на таком расстоянии, что даже при большом желании мне не удалось бы разглядеть их лиц. Я подошёл к машине, в замке зажигания был ключ.

Меня охватил внезапный порыв - разрушить затхлое спокойствие последних дней, и, поддавшись ему, я сел в машину. Я повернул ключ, из-под капота раздался стук раскручивающегося стартёра, который вскоре сменился низким, ровным гулом работающего двигателя. Воткнув первую передачу, я медленно поехал вокруг монастыря, пока не нашёл место, где был выезд на кольцевую дорогу. Попав на ровную поверхность дороги, я переключил передачу и нажал педаль газа до упора.

Машина неслась по дороге, и её движение казалось ещё более быстрым оттого, что деревья стояли буквально впритык к мощёной поверхности, как с одной, так и с другой стороны. Через пятнадцать минут я увидел знак, обозначающий поворот налево. Я сбавил скорость, но всё равно чуть не проскочил поворот.

Я свернул на грунтовую дорогу. Деревья касались своими ветвями бортов и хлестали по лобовому стеклу джипа, двигатель перестал работать ровно и начал издавать недовольное рычание каждый раз, когда приходилось выезжать из очередной ямы. Мне всё время казалось, что ветка потолще может спокойно разбить стекло. Порой у меня создавалось ощущение, что я буду ехать по этой дороге вечность, но минут через двадцать деревья несколько отступили от дороги, лес стал редеть и, наконец, я выехал на асфальт. Примерно через километр последние деревья остались позади, и я оказался на въезде в небольшую деревню.

Когда я проезжал мимо домов, у меня создалось впечатление, что деревня была только что оставлена жителями, но когда я отъехал от последнего дома примерно на километр и остановился покурить (не люблю курить в машине, даже если у неё откидной верх), я увидел, обернувшись назад, что деревня была просто наполнена людьми. Было не понятно, почему они прятались, когда я проезжал, но и выяснять это желания не было. Бросив окурок в придорожную канаву, я забрался в машину и нажал на педаль газа.

Через пятнадцать минут, во всяком случае, по автомобильным часам, впереди появилось несколько двух - трёхэтажных построек, и я въехал в город. Улицы были заполнены народом, меня удивило количество людей в военной форме. Я остановился в одном из первых переулков, вышел из машины и задумался. Я не мог придумать, что же я могу делать в чужом городе чужой страны, в которой люди не разговаривают не только по-русски, но, скорее всего, даже по-английски. На заднем сиденье джипа я заметил большой кожаный портфель. Я заглянул в него и нашел кошелёк с несколькими купюрами и кучей мелких монет. Положив кошелёк в карман, я захлопнул дверцу, вытащил ключ из замка зажигания и пошёл вниз по переулку. Около единственной в пределах видимости вывески стояло несколько человек в военной форме, оживлённо, на грани рукоприкладства споривших друг с другом. От них сильно пахло спиртным. Я зашёл в заведение, которое, про себя, сразу назвал харчевней. Я не знаю, почему мне в голову пришло именно это слово, но место, куда я попал, лучше всего подходило под это определение.

В просторном, тщательно прокуренном зале, в несколько рядов стояли длинные деревянные некрашеные столы с деревянными же лавками. Я подошёл к толстому человеку за прилавком, дождался, когда один из посетителей получит свой заказ, показал на то, что ему дали, потом указал пальцем на себя и, улыбнувшись, протянул ему банкноту, такого же достоинства, что была в руке человека, стоявшего рядом со мной и дожидавшийся своей очереди.

Продавец чему-то сильно обрадовался и стал оживлённо жестикулировать (видимо он решил, что я немой). Я посмотрел на него усталым, недовольным взглядом, и он понял, что у меня нет ни малейшего желания с ним общаться. Улыбка сошла с его лица, он резким жестом выставил на прилавок мой заказ, причём тарелки звякнули об дерево так, что это мне напомнило лучшие традиции советского общепита. Я поспешил ретироваться, так как понял, что на меня вот-вот начнут орать, что я задерживаю очередь. Я взял свои тарелки, отыскал в углу зала свободный стол и стал рассматривать еду.

Единственным, что я смог узнать, был рис, остальные компоненты были мне неизвестны, но я всё же рискнул и попробовал. Вкус был довольно интересным, но пища оказалась очень острой. Когда я отпил из большой глиняной кружки, я понял, что это было не просто так, судя по жжению, разлившемуся после первого глотка по моему рту, основным и практически единственным компонентом этого напитка был спирт.

Когда я справился с этим алкоголическим обедом, моё настроение заметно улучшилось. Я стал рассматривать помещение, в котором находился. Мне доставляла удовольствие мысль о том, что я смог вырваться из-под опеки монахов, так как в последнее время чувствовал себя не человеком, а скорее коконом, из которого рано или поздно должна была вылупиться прекрасная бабочка Рапмана Ну.

Внезапно в зале стало тихо. Я оглядел зал и увидел три человеческие фигуры, быстро приближавшиеся ко мне. Это были полицейские, я узнал их по форме, несколько отличавшейся от формы, в которую были облачена большая часть из присутствующих. Двое из них были с автоматами, третий, видимо главный, встал между ними и стал что-то быстро говорить противным, отливающим металлом голосом.

Я посмотрел на него с ненавистью, эта троица чем-то напомнила мне гестаповцев из старого послевоенного фильма. Я, по мере сил, сконцентрировал внимание на его мундире и стал взглядом отрывать от него пуговицы, одну за другой. Пока я производил эту нехитрую в сравнении со своими возможностями операцию, страж порядка стоял, не обращая внимания на порчу казённого имущества, являвшегося, кроме того, его личным обмундированием, но когда я закончил, полицейский покачнулся и приблизился ко мне. Его лицо перекосилось в яростной гримасе, он перешёл на крик. Я понял, что пришла пора приготовиться увернуться от удара по лицу, но когда он занёс руку для удара, зал, потихоньку начинающий издавать какие-то звуки, замолк снова. Полицейский замер и тихо сполз под стол. Я посмотрел на входную дверь. Практически закрывая весь проём, на пороге стоял человек. Я узнал его, это был Шан, такой конституции как у него я не видел больше ни у кого.

Шан медленно прошёл в зал и подошёл ко мне. На его лице была лёгкая, ни о чём не говорящая улыбка. Он мотнул головой в сторону выхода, и не дожидаясь меня, пошёл обратно. Вспомнив о занесённом над моим лицом кулаке, я поспешил за ним, не удержавшись, впрочем, от удовольствия - наступить лежащему полицейскому на спину.

Шан ждал меня на улице, и как только я вышел, мы сразу пошли по переулку. Полицейская машина всё ещё стояла на том самом месте, на котором я её оставил. Когда мы подошли к ней, Шан демонстративно протянул руку, и я, догадавшись, положил в неё ключи.

Мы ехали долго, Шан никуда не спешил. Когда город остался позади, я спросил его:

-Слушай, почему в городе все в военной форме? Да и полицейские выглядят слишком тоталитарно.

-А как они должны выглядеть? У них диктатура.

-Странно, почему же они ведут себя как хозяева, в точности как в России?

-Правоохранительные органы полностью отражают ситуацию в стране. Они наглеют в двух случаях, либо им всё можно (когда государство полицейское), либо нет ничего, что было бы им запрещено (когда государство очень слабо), а в принципе, "всё можно" и "ничего не запрещено" - абсолютно эквивалентные понятия.

Я больше ничего не спрашивал, а Шан, наверно, не видел смысла в дальнейшем разговоре со мной. Когда я совершал угон машины, я рассчитывал произвести большой переполох, но как выяснилось, из всех нервничала только Холи, что она и доказала, устроив истерику, когда мы приехали. Несмотря на то, что мне стало стыдно за то, что я заставил её волноваться, в целом, я был удовлетворён поездкой. Меня грела подлая мысль, что, выходя из машины, я забрал ключи от полицейского джипа себе, отомстив полиции за неправильные идеологические установки их государства.


***


Кроме приятных впечатлений, полученных мной от этой выходки, произошёл сдвиг в отношении ко мне людей, окружавших меня. Хорошая погода держалась довольно долго, и я часто выходил из дворца и бродил по окрестностям. До того, как я совершил угон джипа, я мог часами бродить, где было моей душе угодно, не встречая на своём пути ни единой живой души. Теперь же каждые пятнадцать минут мимо меня проходили какие-то люди, старательно делавшие вид, что оказались около меня случайно. Я чувствовал, что мне перестали доверять и стали бояться, что я снова выкину что-нибудь подобное. Я знал, что о случае в городе не узнали даже сами монахи, но то, что за мной приехал сам Шан, говорило о низком уровне подготовки магов. Хороших магов, кроме Шана, просто не было, все знания благополучно затерялись между ритуалов, а потом были ими просто вытеснены. Раньше мне говорили, что войско, похороненное под городом должно лишь помочь в борьбе со Злом, но теперь я видел, что кроме этого войска на борьбу со Злом больше выставить было некого. В конце концов, мне надоела эта тотальная, плохо прикрытая слежка и я решил поговорить об этом с Шаном.

Я нашёл его на том месте, где он находился последние два дня. Монахи возводили странное сооружение на площади около того места, где раньше была статуя. Они складывали большой, десять на десять метров, куб из плит известняка. Я подошёл к Шану и спросил, не легче ли было построить это сооружение с помощью магии. Он рассмеялся, и я понял, что у него хорошее настроение. Он сказал, что надо экономить силы перед битвой, но я не очень-то в это поверил, так как из моего опыта следовало, что чем больше сил тратишь, тем больше их становится, но я не сказал ничего по этому поводу, так как у меня была другая цель.

-Надо поговорить, - сказал я, указывая на нагретые солнцем ступени постамента, на котором до моего приезда стояла статуя. Мы отошли и присели, Шан посмотрел вдаль, щурясь от солнца, и сказал:

-Ну, говори.

Я решил начать с главного:

-Я хотел бы тебя попросить, чтобы за мной прекратили наблюдение, это несколько действует на нервы.

-Так ты заметил?

-Да заметил, и мне это не понравилось.

-А вдруг ты куда-нибудь убежишь? -Шан сорвал выбившуюся из трещины между плитами травинками и стал пытаться завязать её узлом.

-Главное - не поступок, а мотив поступка. Я угнал этот джип не потому, что хотел сбежать, а потому, что про меня все забыли, и я таким ненавязчивым способом пытался напомнить вам о законах гостеприимства.

-Кто тебя знает? Трудно судить по мотивам, если мотивы не известны, но если ты не собираешься сбегать, то сегодня вечером я хотел бы показать тебе кое-что интересное.

-Хорошо, у меня ещё один вопрос, как ты так быстро умудрился добраться до того города?

-Понимаешь, сейчас твоя безопасность несколько более важна, чем безопасность любого из нас. Пришлось использовать некоторые навыки, но тебе о них лучше не знать, а то сбежишь ещё, - Шан изобразил шутливое подозрение и сказал, - Ну ладно, иди, мне надо готовиться.

Он встал и быстро направился к монахам, уже из далека делая им непонятные для меня замечания. Я тяжело вздохнул и пошёл искать Холи. Я исходил весь дворец, постоянно спускаясь и поднимаясь по его крутым лестницам, так как когда был наверху, мне казалось, что она непременно находится на первом этаже, а когда спускался, я находил абсолютно неопровержимые на тот момент доказательства того, что она наверху. Мои поиски не закончились ничем, кроме того, что у меня ужасно заболели ноги, и я решил, что если буду оставаться на месте, то у Холи появиться возможность найти меня самой. Я пришёл в номер, лёг на покрывало и заснул, не заметив сам, как это произошло.

Я помню только самый конец сна, когда ко мне подполз гигантский дракон и сказал человеческим голосом:

-Вечер пришёл, пора начинать.

Как только дракон произнёс эту фразу, я резко открыл глаза, и через три секунды после этого в комнату вошёл Шан и повторил фразу дракона. После этого мне стало казаться, что я ещё не проснулся, но я встал с кровати и пошёл вслед за Шаном.

Двор оказался окружён кольцом монахов, в руках у каждого был факел. Посередине площади стояла та самая постройка, над которой так долго мучались монахи. Она представляла собой известняковый куб немного неправильной формы, рёбра которого светились, хотя никаких источников света, кроме факелов, вокруг не было. В стене куба, обращённой ко мне, был небольшой проём, в который можно было пройти, лишь наклонив голову.

Я остановился в нерешительности, и спросил у Шана.

-Вы всё-таки решили принести меня в жертву?

Шан рассмеялся:

-В каком-то роде, да. Проходи в куб, я хочу, чтобы ты посмотрел на битву.

-На ту, которая была, или которая ещё предстоит?

-Ты ещё не научился предсказывать будущее, - сказал Шан и пошёл к кубу, как бы давая понять, что разговор окончен.

Когда я собирался залезать в куб и уже наклонил голову, Шан сказал:

-Не забудь, что я показывал тебе на берегу реки, ты будешь видеть битву глазами человека, ничего не понимающего в магии, но, всё равно, всё будет выглядеть не так как ты привык видеть.

-Хорошо, - сказал я и шагнул в темноту, думая только о том, насколько прочна эта конструкция.

Я зашёл в куб и развернулся. Через отверстие в стене были видны два монаха с факелами. Вдруг факелы вспыхнули и стали светить в два-три раза ярче, а монахи затянули какую-то песню. Если бы меня спросили, что такое диссонанс, то я бы привёл этих людей в этот куб, для того чтобы у них не осталось никаких вопросов.

Монахи медленно двинулись против часовой стрелки. Я поразился, как точно они исполняют эту непонятную, просто невообразимую мелодию. Я заметил, что кончики моих пальцев начали светиться. Монахи стали ускорять своё движение, и вскоре через дыру в стене мне стала видна лишь горизонтальная полоса огня. Потом пение стало сопровождаться вспышками яркого жёлтого света. Я никак не мог понять, где находится источник этого света, но потом мне стало не до этого. Я почувствовал, что меня наполняет энергия. Я вошёл в этот нелогичный ритм, и моё сознание отключилось.

Я пришёл в себя, как мне показалось, через секунду. Вокруг меня была кромешная тьма, а ритм не прекращался. Меня охватил страх, я крикнул, но мой крик вплёлся в алогичную мелодию, перевёл её на новый виток, и она стала стихать. Постепенно вокруг меня стало светлеть, свет не был равномерным. Я почувствовал себя как-то странно и попытался повернуть голову, но свет не изменился. Я понял, что мои глаза закрыты, и мне их не открыть.

В таком состоянии я провёл около двадцати минут, потом глаза открылись, я встал и посмотрел в окно, хотя в кубе, кроме проёма, через который я вошёл, других отверстий не было. Движения происходили сами собой, и я не мог ничего изменить, словно смотрел стереофильм. Я понял, что вижу мир чужими глазами, как тогда на берегу реки.

Я вышел из дома, огляделся вокруг, а когда от большого, конусообразного сооружения, стоявшего примерно в километре от того места, где я находился, раздался звук, чем-то похожий на выстрел, вздрогнул и побежал туда.

Я не чувствовал усталости, но тот человек, чьими глазами я смотрел, порядочно запыхался. Перед этим зданием стояла толпа. Я присмотрелся к лицам и испугался. Все были точной копией Шана. Тот, чьими глазами я наблюдал за происходящим, не дал мне лучше рассмотреть лица, он перевёл взгляд на небо. Вокруг что-то говорили, но я мог понимать лишь те фразы, к которым прислушивался этот человек.

Простояв так минуту, он посмотрел на окружающих, обменялся несколькими фразами с соседом, который обращался к нему по имени, расслышанному мною, как "Ялв", а потом вместе со всеми повернулся к гигантскому чёрному конусу. Через минуту конус плавно превратился в цилиндр и сверху, один за другим, стали вылетать человеческие фигуры, ярко светящиеся жёлтым.

Я услышал фразу, прозвучавшую откуда-то справа: "Рапман Ну должен защитить нас от Зла". Я не могу точно цитировать, так как понимал я только мысли Ялва, а думал он не совсем так, как я. Фигуры перестали вылетать, некоторое время кружились как осы над сооружением, снова начавшим становиться конусом, а потом выстроились в пирамиду. Я не уверен, что это была именно пирамида, так как от воинов излучался нестерпимо яркий жёлтый свет, и Ялв не мог подолгу смотреть на них.

Все снова повернулись спиной к чёрному конусу, а вокруг толпы образовалась полупрозрачная полусфера, похожая на силовое поле с обложки фантастического романа о космонавтах будущего. Около десяти минут ничего не происходило, а потом внезапно исчезло солнце, не скрылось за горизонт, а просто исчезло. В наступившей темноте свет, исходящий от воинов стал ещё ярче. Люди, стоявшие вокруг стали говорить громче, в некоторых голосах появились тревожные нотки.

Ялв смотрел на горизонт, с ним происходило нечто странное. Между землёй и небом образовалась и начала быстро расти тонкая фосфоресцирующая полоска. Через несколько секунд послышался нарастающий шум. Когда эта зелёная светящаяся полоса уже занимала полнеба, я понял, что это была вода. К нам приближался водяной вал, высотой, как мне показалось, в километр. Двигаясь с огромной скоростью, вода вытесняла воздух, из-за чего поднялся ураганный ветер, и мимо нас стали пролетать громадные комья земли, вырванные с корнями деревья, крыши, а потом и камни из стен домов.

Ялв взглянул на воинов. Пирамида, которую они образовывали, казалось, находилась в другом пространстве. Вырванные ураганом столетние деревья пролетали сквозь неё, словно через созданное лазером объёмное изображение. Вокруг пирамиды летала одинокая фигура, она непонятным образом привлекла моё внимание. Ялв смотрел на неё с надеждой, я же никак не мог разобраться в своих ощущениях. Внезапно воздух дрогнул от чрезвычайно мощного взрыва. Ялв упал на спину, так что в моём поле зрения осталась лишь пирамида воинов, всё так же ровно висящая над защитной полусферой. Небо заволокло чёрным дымом, сквозь который стали всё чаще проступать огненно-красные вспышки. Ялв повернул голову направо. Под разросшейся уже в полнеба гигантской волной появилась светящаяся красным полоса, я понял, что это лава.

Ялв смотрел на надвигающийся огонь не в силах пошевелиться. Когда лава была уже в сотне метров от нас, её накрыла вода. Пар под гигантским давлением ударил в светящуюся полусферу, Ялва отбросило на спину так, что в его поле зрения снова попали воины. Пирамида потеряла стройность, их сияние утратило былую силу. Единственным, кто продолжал по-прежнему светиться, был тот, что летал вокруг пирамиды. Внезапно он спикировал вниз, к полусфере, прижался к ней, отчего она стала гораздо ярче. Но вот жар стал нестерпимым и волна лавы накрыла полусферу. Я почувствовал, как на Ялве начали гореть волосы. Всё смешалось в дыму, человеческие крики рвали барабанные перепонки. Потом раздалось резкое шипение, как будто миллион кузнецов решили одновременно остудить изготовленные мечи. Всё погасло, Ялв стал дышать реже, потом его глаза закрылись, и он потерял сознание. Я остался один в абсолютной темноте и тишине. После всего произошедшего я забыл, что просто вижу события древности глазами человека, погибшего несколько тысячелетий назад, мне стало страшно, из груди вырвался неконтролируемый крик.

Я очнулся от собственного крика, но когда замолчал, меня снова окружил нелогичный узор песни и мелькание факелов, видимое через проём в стене. Со временем ритм стал замедляться, факелы всё медленней мелькали в проёме, а мотив стал более стройным, а я выпал из-под его контроля. Когда это произошло, я понял, что внутри куба не так темно, чем перед моим просмотром битвы. Я оглядел себя и заметил, что всё моё тело и одежда излучают слабое жёлтое сияние. Я нагнулся и вышел через проём на улицу, ударившись головой о его верхнюю кромку. Как только это произошло, факелы стали гаснуть один за другим против часовой стрелки. Я ещё не совсем оправился, поэтому как заворожённый следил за этим наступлением темноты. В итоге я сделал полный оборот, и когда я оказался повёрнут туда, откуда начал, всё погрузилось в темноту. Свет, который источался от тела и одежды погас вместе с факелами. Через несколько секунд глаза привыкли к темноте и я заметил на земле перед собой свою тень, глаза монахов, оставшихся на своих местах стали блестеть отражённым светом. Я резко развернулся и у меня чуть не случился инфаркт. Ко мне приближался светящийся воин, точно такой, как те, что образовывали пирамиду во время первой битвы. Я на мгновения потерял возможность оценивать ситуацию, и у меня создалась полная иллюзия, что я остался на месте (вернее во времени) битвы, а вовсе не вернулся назад.

Воин подошёл ближе и я, с трудом, узнал в светящемся воине Шана. Я вздохнул с облегчением, но вдруг заметил, что Шан ведёт себя несколько странно. Он подошёл и долго смотрел мне в глаза, потом его лицо изобразило гримасу, напоминающую улыбку Мадонны на картине, нарисованной сумасшедшим после интенсивного, но безрезультатного курса лечения. Он произнёс какую-то фразу. Слов я не знал, но в моей голове вспыхнул смысл : "Рапман, это ты?"

Я посмотрел на него как на психа и ответил по-русски:

-Не хотелось тебя огорчать, но я пока не Рапман.

Улыбка Шана исчезла, через секунду погасло и его сияние. Он издал странный крик, тотчас отразившийся у меня в голове словом "свет". Факелы вспыхнули в одно мгновение, словно огненный шар пробежал по часовой стрелке, коснувшись пропитанных смолой тряпок. Я снова, как заворожённый, обернулся кругом. Я хотел спросить Шана, что он имел в виду, когда спрашивал, Рапман ли я, но когда я повернулся, его уже не было. Я глубоко вдохнул прохладный вечерний воздух и направился к дворцу.

Всё оставшееся от вечера время я пытался найти Шана, но мои поиски не привели ни к чему. Он исчез, и никто не знал, или просто не хотел говорить, где можно было его найти. В итоге, я поднялся к себе, упал на кровать и мгновенно заснул.

Мне снилось, что я снова нахожусь в защитной полусфере, вал воды , пересекаясь с огненным потоком лавы движется на меня, а с другой стороны полупрозрачной стены стоит Шан и спрашивает, стал ли я Рапманом Ну. Я отвечаю, что нет, он не слышит. Я начинаю кричать, пытаясь перекрыть грохот наступающей воды:

-Я не Рапман, я не Рапман!

Наконец, до Шана доходит смысл моих слов. Его лицо искажает ярость. Водяная стена уже в ста метрах, но Шан не обращает на неё внимание. Он прикладывает ладони к полупрозрачной защитной поверхности, Его глаза становятся круглыми и лишёнными разума. Полусфера вспыхивает и исчезает. Водяной вал вырастает до зенита, я поднимаю голову, чтобы увидеть, где кончается вода, но в этот момент меня накрывает кипящей жидкостью.

Я попадаю в воду. Всё тело пронизывает боль. Мои руки распухают, я держу их перед лицом, пытаясь понять, что же происходит. В этот момент из толщи воды вырывается голос Холи, кричащий : "Вы не посмеете!", потом раздаётся оглушительный звон. Вода, окружающая меня, превращается в стекло и разбивается на осколки.

Я проснулся, садясь на кровати. Садиться я начал до того, как проснулся, поэтому несколько секунд не мог понять, где я нахожусь. Всё тело было покрыто потом, поэтому мне было очень холодно. Ещё не придя в себя окончательно, я подошёл к шкафу, чтобы найти какую-нибудь тёплую одежду, тем более, что все пуговицы на моей рубашке почему-то оказались оторваны. Когда я проходил мимо зеркала, мне показалось, что с моим отражением творится что-то не то. Я открыл шкаф, достал оттуда свитер, попытался его надеть, но тот почему-то оказался мне мал. Я посмотрел на свою руку, она показалась мне удивительно тёмной. Я зажёг свет и подошёл к зеркалу, в зеркале отражался Шан. Я резко отшатнулся назад, Шан синхронно повторил моё движение. Я подумал, что я сошёл с ума, так как поверить в возможность существования человека по другую сторону зеркала я поверить просто не мог. Всё ещё надеясь, что это не так, я собрал волю в кулак и снова подошёл к зеркалу.

Ничего не изменилось. На меня смотрел Шан. Его глаза были широко открыты, а лицо изображало сильный испуг. Присмотревшись, я заметил, что у него в руке точно такой же свитер, который только что не налез на меня. Такая же, как у меня, рубашка была явно мала ему и была натянута так, что было непонятно, почему ткань до сих пор не лопнула. Пуговицы на ней были оторваны.

Я смотрел на дырки, оставленные вырванными пуговицами и испытывал странное ощущение. Казалось, что я что-то понял, но это было как бы понято не всем мозгом, а какой-то его частью, которая была несколько вне сознания. Мысль никак не могла оформиться, пока я не услышал в тишине свой голос: "Это же я". Сначала я не поверил этому голосу, но, услышав его, вздрогнул. Вздрогнул и человек в зеркале, доказывая, что является моим отражением.

Я подошёл к зеркалу, приложил ладонь к прохладной поверхности и тихо, внимательно рассматривая своё новое лицо, произнёс:

-Здравствуй, Рапман.


***


Я нашёл в шкафу какую-то большую тёмную куртку, надел её и пошёл на кухню, где и просидел до утра. Спать совершенно не хотелось, и я собирался не спать всю ночь, так как знал, что если я засну в полчетвёртого ночи, то полностью собью себе график и стану спать днём. Если бы это произошло, то я попал бы в информационный вакуум, так как найти какое-нибудь занятие в этой стране можно было только днём, а ночью здесь даже не с кем поговорить, не говоря о том, что ночью всё, не считая дворца, утопает в кромешной тьме, так как уличное освещение отсутствует как класс.

Когда стало светлеть, я почувствовал лёгкое головокружение и озноб. Найдя градусник, я засунул его под мышку и, через десять минут, обнаружил, что серебристый столбик ртути занял всё отведённое ему в стеклянном стержне пространство. Это значило, что моя температура была несколько выше той температуры, после которой у нормального человека становится невозможен обмен веществ, то есть, если бы я всё ещё был человеком, то был бы уже мёртв. Не могу сказать, что этот факт меня сильно обрадовал, но и огорчить он меня уже не мог.

Я уже начал придумывать, что скажу Холи по этому поводу, когда увижу её, но мне неожиданно стало хуже и, с величайшим трудом добравшись до комнаты, лёг на кровать и заснул.

Проспал я до позднего вечера следующего дня, но, несмотря на то, что спал я днём, проснувшись, чувствовал себя просто превосходно.

Было девять вечера и, подойдя к окну, я увидел, что в городе светится необыкновенно большое количество окон. Я пошёл на кухню, поел, удивившись тому, что мои вкусовые ощущения исказились до неузнаваемости. То есть, не исказились, просто некоторые составляющие вкуса исчезли, а вместо них появились другие.

Я вышел из дворца, небо очистилось, и звёзды были так хорошо видны, что в некоторых местах сливались в однородное серое свечение. Вокруг не было ни души. Я выкурил сигарету, снова удивившись изменению вкуса, и пошёл искать Холи. В своих поисках я обошёл дворец сверху до низу, а потом добрался и до монастыря.

В монастыре было темно, казалось, монахи поспешно ушли отсюда, оставив всё на своих местах. Я, отчаявшись найти Холи, решил осмотреть это здание, так как до этого у меня не было возможности это сделать. Я поднимался по крутой тёмной лестнице, освещённой факелами, пока не достиг последнего этажа. Ничего интересного я не заметил, но мне было бы обидно просто спуститься обратно, поэтому я вошёл на этаж, и медленно пошёл по тёмному коридору. Вдруг я заметил, что из-под одной двери вырывается тонкая полоса света. Я подошёл к двери и прислушался.

В комнате было несколько человек. Они что-то обсуждали на местном языке, и хотя я уже начал понимать его, но был не в силах разобрать ни слова, так как когда говорили шёпотом, мне ещё было трудно уловить смысл. Несколько раз я расслышал своё имя, потом имя Рапмана. За дверью явно спорили, я узнал Шана и Холи, остальные голоса я не мог идентифицировать, скорее всего потому, что я просто не знал их обладателей. Судя по тому, что собеседники с шёпота перешли на обычный голос, а потом и на крик, я понял, что вопрос, выясняемый за дверью, не имеет подходящего для всех решения. Внезапно Холи крикнула, от волнения перейдя на русский язык "Вы не посмеете!". Меня словно втянуло в комнату, я вспомнил, что точно такой же крик разбудил меня накануне.

Как только я оказался в комнате, там воцарилась полная тишина, но напряжение спора, казалось, сделало воздух вязким, как жидкость. Я медленно осмотрел окружающих. Они казались абсолютно спокойными, лишь Холи вытирала глаза ладонью. Тишина затянулась, и с каждой секундой становилась всё глубже. Во мне появилось чувство безысходности, которое стало нарастать, подогреваемое тишиной. В тот момент, когда я понял, что сойду с ума, если отсутствие звуков будет продолжаться ещё секунду, оконное стекло разлетелось в пыль. Этот резкий звук, показавшийся очень громким из-за тишины, сломал хрустальную стену молчания.

Во мне зашевелилась ненависть к этим людям, чувствующим себя вправе решать мою судьбу, или вообще любой вопрос связанный со мной, за моей спиной. Я взял Холи за руку и быстро вывел из комнаты. Шан улыбнулся и сказал ей фразу, которую я не должен был понять: "Мы всё решили, только попробуй ему что-нибудь рассказать".

Мы вышли на улицу, а я всё ещё тянул Холи за руку, я буквально волок её в направлении дворца. Когда до чёрного здания осталось не больше тридцати метров, я опомнился и отпустил её. Она потёрла запястье, но никак не отреагировала на грубое, хоть и невольно, обращение. Мы поднялись ко мне, я указал ей на кресло, стоящее около восточной стены моей комнаты, и она села. Я стал нервно ходить по комнате.

-Что это за секретные совещания? Какого чёрта вы решаете мою судьбу, и почему я не имею права знать о решении? - резко спросил я. Интонация была несколько более истеричной, чем та, на которую я рассчитывал, но это разозлило меня ещё больше.

Холи смотрела на меня, словно ожидая, что я скажу ещё. Я ждал ответа, сколько мог, но потом всё равно сорвался:

-Почему ты молчишь? Что вы собираетесь делать со мной. Вы уже отняли у меня моё тело, теперь хотите уничтожить меня окончательно. А вы не задумывались, что я могу уехать домой? - Я почувствовал, что говорю бессвязно, мне стало очень тяжело, сел на кровать и закрыл лицо ладонью. Появилось ощущение, что на грудную клетку положили гирю весом в тридцать килограмм.

Некоторое время в комнате было тихо, потом я услышал, как Холи встаёт с кресла. Она тихо подошла ко мне и села рядом. Её теплая рука дотронулась до моей, и я почувствовал, что мне стало легче. Потом она стала говорить:

-До сегодняшнего дня я думала, что всё получится. Тем более, что меры, которые предпринимал Шан, действовали довольно хорошо. Но наблюдение за битвой было последним способом вернуть Рапмана, не уничтожив тебя. Теперь выбора нет. Я и раньше думала, что я буду делать, если передо мной станет выбор, либо спасти тебя, либо мир...

Я перебил её:

-И что же ты решила?

-Это было очень трудное решение. Ведь если я решу спасти тебя, то это не будет окончательное спасение, это лишь оттянет твою смерть, а цена за это промедление - жизнь всех людей на этой планете. Но потом я поняла одну очень важную вещь - я НЕ МОГУ ЖИТЬ БЕЗ ТЕБЯ.

Она мягко убрала мою ладонь от глаз и повернула мою голову к себе. Я стал всматриваться в её лицо. Оно изменилось не меньше моего, но в ней осталось главное, то, что не определяется ни чертами лица, ни цветом и формой глаз. Это была МОЯ ХОЛИ! Внезапно я очень глубоко прочувствовал это, и словно утонул в её тёмных глазах. Она подалась вперёд и прижалась ко мне, я почувствовал, что она дрожит. У меня появилось желание прижать её к себе как можно сильнее, я просто не знал, как выразить то, что чувствую. Я уткнулся лицом в её чёрные волосы и вдохнул знакомый мне запах.

Я был готов сидеть так часами, но вскоре наступил момент, когда я, по своему обыкновению, посмотрел на себя со стороны и почувствовал, что выгляжу глупо. Эта мысль подкралась незаметно и разрушила гармонию. Холи почувствовала это, поцеловала меня в щёку и отодвинулась.

Мы говорили ещё два часа, потом я проводил её до двери, а она шепнула мне на ухо: "Завтра приедут полицейские, вспомни про джип".

Я не понял, что она имеет в виду, хотел переспросить, но она улыбнулась и приставила палец к губам. Когда Холи вышла в коридор, она жестом сказала мне посмотреть в окно. Я выключил свет и быстро подошёл к окну, в одном из окон монастыря темнела фигура человека. Я приблизил изображение и встретился глазами с Шаном, который, почувствовав мой взгляд, отошёл от окна и задёрнул тяжёлые, не пропускающие свет шторы.

Я лёг, но долго не мог заснуть. Мне казалось, что во всём этом перевоплощении есть какая-то нестыковка. Если Рапман Ну мог предсказать всё, то почему он не знал, что меры предпринятые для его возвращения будут недостаточны. Теперь они собираются меня уничтожить, но разве они не понимают, что теперь меня уничтожить гораздо сложнее, я могу сам уничтожить любого. А если бы Рапман знал об этом заранее, то этих начальных мер просто бы не было. Следовательно, реальные события отклонились от предсказанных, а если это так, то у меня появляется шанс изменить их ещё больше и остаться в живых, вернее остаться собой Но не является ли это всё частью плана? И могу ли я в этом случае подозревать Холи, которая практически стала со мной единым целым?

Через час поднялся сильный ветер, и всё небо заволокло плотным пологом туч. Я понял, что передо мной нет выбора, надо убираться отсюда, так как только в этом случае у меня останется хотя бы малейший шанс остаться в живых. С этой мыслью я и заснул.


***


Я проснулся под шум дождя, который был настолько сильным, что из окна не было видно даже здания монастыря. Я оделся и спустился вниз, но выходить не стал; открыл дверь, прислонился к ней и закурил. Дождь лил стеной, только теперь я понял, что значит это словосочетание. Не было видно не только монастыря, но и все, что находилось дальше, чем в десяти шагах, исчезло.

Когда от сигареты оставалось не меньше половины, курить стало противно (при слишком большой влажности сигаретный дым начинает жечь), и я вернулся наверх. Через полчаса ко мне поднялась Холи и сказала, чтобы я подходил к выходу из монастыря к шести часам. Я посмотрел на часы, до шести была уйма времени, а я не знал, что с этим временем делать. Я уже не раз замечал, что если просто нечего делать, это давит не настолько сильно, как в ожидании чего-нибудь важного.

Читать я не мог, так как было очень трудно сосредоточиться, в голову постоянно лезли мысли о том, что я ради личной выгоды готов уничтожить жизнь на планете Земля и тому подобные глупости. Дождь кончился, но небо не очистилось, а наоборот стало ещё темнее. Я чувствовал себя зажатым между землёй и небом, которое было настолько пасмурным, что казалось твёрдым. При такой погоде, наверно, очень плохо чувствуют себя люди, страдающие клаустрофобией.

Без пятнадцати шесть я не выдержал и вышел на улицу. Площадь около бывшей статуи была залита водой, так что мне пришлось обходить её по известняковому поребрику, каждую секунду рискуя промочить ноги.

Около входа в монастырь уже стоял полицейский джип. Я подошёл к нему и посмотрел на стрелку бензобака. Если указатель работал правильно, то бензина в баке было заметно больше половины. Минутная стрелка моих часов уже находилась в пяти делениях от верхнего положения, а Холи ещё не появилась. Внезапно я почувствовал почти физический толчок. Меня тянуло к входу в монастырь. Я поднялся по ступеням и вошёл в холл. Мои уши уловили отдалённый крик, я узнал Холи. Взлетев по ступеням наверх, я пробежал по коридору и влетел в тускло освещённую комнату.

Холи сидела на диване, она не была привязана, но, почему-то, не пыталась встать. Когда мои глаза привыкли к сумраку комнаты, я обнаружил, что холи находится в еле заметном светящемся коконе, похожем на защитную полусферу, защищавшую Ялва во время первой битвы. Я сконцентрировался и разорвал эту преграду, Холи подбежала ко мне и крепко схватила меня за руку.

-Я вижу, ты кое-чему научился! -насмешливый голос Шана донёсся со стороны двери.

Я повернулся и ответил:

-Что поделаешь, Шан, ведь и ты для этого немало сделал.

Шан улыбнулся и сжал правую руку в кулак. Кулак стал наливаться ярким жёлтым светом. Он замахнулся и бросил жёлтый сгусток в меня. Я почувствовал ощутимый удар. Лицо Шана приобрело удивлённое, даже несколько испуганное выражение.

-Мне кажется, ты хотел сделать так, - сказал я, сконцентрировав в кулаке значительную часть своей энергии.

Свет залил всю комнату, а я бросил сгусток Шану в лицо. Он беззащитно закричал и мешком упал на пол. Мы с Холи выбежали из комнаты и спустились во двор. Я сел за руль джипа и достал из кармана ключ зажигания.

-Я не убил его? -Спросил я, поворачивая ключ в замке.

-Его труднее убить, чем ты думаешь, но досталось ему хорошо, - ответила Холи, и я расслышал в её голосе нескрываемое удовлетворение произошедшим.

Я улыбнулся, повернул ключ зажигания и медленно поехал по луже, покрывавшей всё пространство двора. Как только колёса коснулись ровной поверхности, я переключил передачу и выжал из машины всё, на что она была способна.

Мы ехали, не сворачивая, около трёх часов, и так как я очень давно не сидел за рулём, то почувствовал, что устал слишком сильно, да и тот сгусток энергии, который я метнул в Шана, сыграл в этой усталости не последнюю роль. Холи сказала, что по её расчётам, искать нас начнут не раньше следующего дня, поэтому надо остановиться и переночевать в машине. Я, конечно, верил ей, но решил не рисковать и свернул на первую попавшуюся дорогу. Не успел я проехать и двухсот метров, как лес расступился. Мы оказались на огромной круглой поляне, в левой части которой стояло несколько одноэтажных глиняных домов круглой формы с соломенными крышами. Я резко остановился, мне не хотелось попадаться на глаза никаким людям, даже если эти люди и не были связаны с монахами.

Холи заметила моё замешательство и рассмеялась.

-Не бойся, здесь никого нет. Это деревня, в которую весной переезжают крестьяне, живущие у реки.

-А что, река где-то рядом? - спросил я, невольно оглядываясь.

-Нет, но около реки на всех незатопляемых паводком землях находятся поля, поэтому крестьяне переезжают сюда. Это происходит уже очень долгое время, и хотя после того как построили плотину река перестала выходить из берегов, крестьяне продолжают жить здесь весной.

Я снова завёл машину и подъехал к деревне. Дома стояли очень близко друг к другу, было видно, что они использовались как временное жильё, и эта поляна не была для этих людей родным местом. Я поставил машину так, чтобы её нельзя было заметить с дороги, вышел и открыл дверь Холи.

Мы выбрали дом побольше и вошли. Несмотря на более чем скромную обстановку, было видно, что мимо хозяев не прошла цивилизация. В углу стоял небольшой чёрно-белый телевизор, а в углу на столе лежал чёрный чемоданчик с рацией, из которого на метр вверх торчала неубранная антенна. Я нажал кнопку на телевизоре, но ничего не произошло. Электричества не было, но я знал, что просто так телевизор стоять не может, должна быть розетка.

Розетка была, да и телевизор был к ней подключён, но работать он не хотел. Проследив, куда идёт наружная проводка, я обнаружил выключатель и лампочку. Счётчика не было, и после выключателя провода выходили из дома через железную трубку. Я сказал Холи, чтобы она посмотрела, нет ли в машине чего-нибудь съестного, хотя моя надежда на то, что полицейские возят с собой еду, была слаба.

Когда я сказал это, я понял, что мы не взяли ничего из еды, хотя времени на подготовку побега было более чем достаточно. Холи ушла, и я начал поиски электричества.

По моим расчётам, было два варианта. Либо к дому электричество проведено из города, а рубильник выключен, но тогда к посёлку должна была бы подходить линия электропередачи, которую я не видел, когда мы с Холи подъезжали, либо где-то должен был быть генератор.

Когда я вышел из дома, первый вариант сразу отпал, так как провода подходили к небольшому деревянному сараю и после него обрывались. Мысль о том, что кто-то мог проложить провода от сарая под землёй была абсурдна, поэтому когда я входил в сарай, я искал глазами генератор. Генератор превзошёл все мои ожидания, так как был сделан (судя по надписи на его корпусе) в США. От него шла пластмассовая труба к громадному баку, стоявшему снаружи у стены сарая. Я подошёл к баку и постучал по нему ногой, звук получился глухим, и это значило, что в там было достаточно топлива.

Я вернулся в сарай и стал осматривать генератор. Мой взгляд случайно перекинулся на полки, занимавшие всю стену сарая. На них располагались разнокалиберные деревянные ящики. Я вскрыл один и обнаружил там тушёнку. В остальных ящиках, за исключением одного, в котором лежал завёрнутый в промасленную бумагу автомат Калашникова с тремя запасными обоймами, тоже были консервы. Что делает автомат в сарае, располагающемся около поселения крестьян, я так и не понял.

Я вышел из сарая и заметил Холи, уже вернувшуюся от машины, которая стояла с задумчивым видом около двери, держа в руках две бутылки местного пива. Увидев меня, она демонстративно развела руки в стороны. Я подозвал её к себе, мы зашли в сарай и набрали нужных продуктов.

Я спросил, не опасно ли запускать генератор, но Холи сказала, что если те, кто будут нас искать, приблизятся на расстояние, в три раза большее того, с которого слышен звук любого генератора, то они и так узнают где мы находимся. Так что не включать генератор настолько же бессмысленно, как светить фонариком с башни работающего морского маяка, чтобы уменьшить вероятность кораблекрушения.

Я улыбнулся удачному сравнению и стал заводить двигатель, и в связи с его американским происхождением (преимущество любой вещи, сделанной в Америке состоит не в том, что она лучше или надёжнее других, а в том, что она рассчитана на то, чтобы с ней мог управиться даже умственно неполноценный человек), мне это удалось на удивление быстро. Дело заключалось в том, что для того, чтобы генератор заработал, надо было просто нажать на кнопку, на которой большими красными буквами было выдавлено незатейливое слово "ON". Сложив продукты во вместительную сумку, принесённую Холи из машины, мы вернулись в дом.

Наличие тока в сети заметно преобразило комнату, так как работающий телевизор и электрический свет пробудил во мне смутные воспоминания о цивилизации. В доме сразу стало как-то спокойно, надёжно, что ли. Я и раньше замечал, что электрический свет, не в пример естественному, помогает мне сосредоточиться, так как имеет большую направленность, а может потому, что именно при нём мне всегда приходилось сосредотачиваться.

Холи отправилась на кухню, а я сел перед телевизором. На экране, в маленькой студии сидело три человека в военной форме и о чём-то спорили. Было довольно любопытно наблюдать за этим процессом, тем более, что я не понимал язык, на котором они говорили. До моего сознания доходили значения лишь нескольких слов. Из этих обрывков я понял, что одному из них очень хочется увеличить расходы на армию, а другой был готов совершить самосожжение только для того, чтобы какому-то деятелю с невообразимо длинным и запутанным именем поставили памятник в центре города. Третий, как я понял, был ведущим, так как он время от времени поглядывал на часы.

Вскоре передача кончилась, на экране появился большой синий циферблат, а после того как секундная стрелка добралась до вертикального положения, на экране возникла студия местных новостей. Диктор, как по-моему и все остальное население страны, был в военной форме, его лицо было сурово и не выражало никаких чувств, кроме чувства собственного достоинства. Говорил он очень медленно, как и положено диктору в тоталитарной стране (новости не должны быть ни полезными, ни интересными, ни объективными, они должны быть идеологически верными.)

Диктор говорил и говорил, а на экране мелькали отснятые очень плохой камерой сюжеты. Сначала показали какой-то парад, на котором люди с огромными портретами шагали стройными рядами по кривой улице города. Не знаю, как у остальных телезрителей, а у меня это жалкое зрелище никакого восторга не вызвало. Потом на экране появился график, который, судя по схематично изображающему полевые работы фону, изображал планируемое развитие сельского хозяйства страны на ближайшие пятнадцать лет.

Я уже собрался выключить телевизор, как интонации диктора сменились с заученно восторженных на предельно металлические. Холи вошла в комнату и присела рядом. На экране появились два портрета: мой и Холи. Я попросил Холи перевести.

-Нас разыскивают за попытку диверсии. Мы угнали машину полиции с секретными документами. Говорят, мы особо опасны и вооружены, но так как документы имеют государственное значение, то тебя надо взять живым.

-Меня? Что это значит.

-Это значит, что мне не надо спасать мир, а вдвоём они считают нас слишком опасными.

Я молчал, мне почему-то стало стыдно, что моей жизни, в отличие от жизни Холи, ничего не угрожает. Я выключил телевизор и пошёл на кухню. Холи подогрела капусту и смешала её с тушёнкой, это, конечно, не было кулинарным изыском, но зато не было похоже ни на что из того, что мне приходилось есть в последнее время. Мы сели за стол, я налил в тонкие стеклянные стаканы пиво, которое Холи принесла из машины, и мы приступили к еде. Я чувствовал себя виноватым перед Холи, хотя моей вины, в том, что она рисковала больше меня, не было. Холи, наверно, заметила, что я не расположен к разговору, так как всё время, пока мы ели, упорно делала вид, что я не существую.

Но меня раздражало не только необоснованное чувство вины. Я внезапно осознал, что не могу ничего изменить. Против меня было государство, со всей своей полицией, патриотически настроенными аборигенами и сводом чётких правил, которые оно решило повернуть против меня. Наверное, я должен был гордиться, что меня оценивают так высоко, что решили бороться со мной централизованно, но если бы я оказался один на один с Шаном, то эта битва была бы намного более престижной. А так, Шан не придумал ничего лучше, чем посмеяться надо мной, он просто не захотел пачкать об меня руки. Он просто играет со мной в кошки-мышки, сам при этом ничем не рискуя. Я представил, как Шан сидит перед телевизором во дворце, потирает руки и ехидно улыбается. Картина получилась настолько реалистичной, что я невольно засмеялся.

Смех получился несколько истеричным, Холи посмотрела на меня, на её лице наметилась улыбка, но заметив, что я уже не смеюсь, она снова стала серьёзной. Увидев это, я понял, что она не думает о себе, а пытается сделать всё для того, чтобы мне стало хоть чуть-чуть легче. Я отодвинул тарелку и встал. Меня охватило чувство жалости, жалости к себе, к Холи, и я поспешил выйти из комнаты, доставая на ходу сигареты, пытаясь оправдать свои действия.

Я вышел на улицу, вытащил сигарету из пачки, прикурил и долго стоял, рассматривая лес перед собой. Мои руки тряслись, мне казалось, что в воздухе разлита предопределённость, в тот момент я был уверен, что нам не уйти. Наверное, это состояние наступило из-за того, что я не сопротивлялся депрессии, так как слишком устал, хотя потом я расценил его как предчувствие.

Когда я докурил сигарету, я несколько успокоился, хотя всё равно не чувствовал себя готовым к возвращению в дом. Я пошёл к машине, и стал копаться в бардачке. Там оказалась рация и карта. И то и другое было достаточно полезным, я захватил всё с собой, и направился к дому.

Когда я вернулся, Холи уже вытирала посуду. Она улыбнулась мне своей беззаботной улыбкой, из-за которой на меня снова нахлынула волна депрессии. Я подошёл к ней и поцеловал её в губы. Она прильнула ко мне и взяла меня за руку. Я обхватил её тёплые пальцы своими, и мне снова стало легко и спокойно.


***


Я проснулся незадолго до рассвета и вышел из дома, захватив с собой сигареты. Небо на востоке уже начинало светлеть, но по ощущениям всё ещё была ночь. Дым сигареты поднимался вертикально вверх, а вокруг царила такая тишина, что единственными звуками, наполнявшими пространство, были моё дыхание и биение сердца. Сигарета закончилась, я бросил её на траву и она зашипела в росе. У меня появилось странное ощущение, словно эта тишина скрывает под собой надвигающуюся угрозу. Это ощущение было вызвано тишиной, а так как тишина оставалась полной, то чувство тревоги стало неограниченно нарастать, и буквально за минуту я перешёл из полного спокойствия в состояние паники. Мне стало казаться, что из леса вот-вот начнут выходить те, кто за мной гонится: полицейские с автоматами наперевес и монахи с жёлтыми светящимися глазами. Совершенно не контролируя себя, я влетел в дом, громко захлопнув за собой дверь. Грохот закрывающейся двери немного привёл меня в себя. На столе около телевизора я заметил полицейскую рацию, которую принес из машины, и включил её, из динамика были слышны лишь помехи. Этот шум успокоил меня окончательно, я выключил рацию и лёг.

Пролежав на кровати около тридцати минут, я понял, что в следующий раз засну не раньше вечера, а, следовательно, надо придумывать себе занятие. Сначала я принёс ведро воды, налил её в кастрюлю и добавил туда содержимое нескольких консервных банок. Это мой личный рецепт - класть в суп всё, что есть под рукой. Главным правилом при приготовлении этого супа: не задумываться ни при каких обстоятельствах. Потому что если задуматься, можно всё испортить, переведя при этом продукты, а так как обычно в это блюдо клалось всё, что на данный момент было доступно, то малейшая ошибка иногда была чревата голодной смертью.

Включив плитку и убедившись, что она начинает нагреваться, я снова вышел на улицу с рацией, убедился, что в эфире всё ещё тишина, и так как делать было больше нечего, пошёл исследовать посёлок. Я подошёл к колонке, от неё к сараю с генератором тянулся толстый резиновый шланг. Я пошёл вдоль шланга и он привёл меня к электрическому двигателю, провода от которого шли к генератору. Резиновая труба соединяла двигатель с громадным хромированным баком, установленным на крыше сарая. От бака, в свою очередь, отходил провод с регулятором, шкала на котором говорила о том, что этот бак по совместительству являлся ещё и водонагревателем. С другой стороны от бака отходила витая металлическая труба, которая скрывалась в будке, чем-то напоминающей биотуалет, такие обычно устанавливают неподалёку от мест проведения пивных праздников и крупных спортивных мероприятий. Я открыл пластмассовую дверь и понял, что это не туалет, а душ.

Я включил двигатель, поставил терморегулятор на 40 градусов Цельсия. Двигатель автоматически отключился через пять минут, а ещё через пять со стороны бака зазвучал назойливый писк. Я встал рядом с кабинкой душа и, не заходя вовнутрь повернул кран. С потолка полилась чистая и тёплая вода, я сбросил одежду и залез под душ. Стены кабинки были полупрозрачными, они пропускали свет, но увидеть через них, что происходило снаружи, было невозможно. Когда я снимал рубашку, рация выпала из кармана и, ударившись о землю, включилась. Я не расслышал этого, когда раздевался, из-за шума воды, но когда вышел из душа, шипение вышло на первый план. Я услышал, что рация работает, и приподнял её с земли, собираясь выключить, но в этот момент мне послышалось, сквозь помехи пробился обрывок фразы. Мгновенно ко мне вернулось утреннее ощущение. Я надел джинсы и, схватив остальную одежду в охапку, побежал к дому.

Холи уже встала и, когда я вбежал, с удивлением рассматривала содержимое стоящей на плите кастрюли. Увидев меня, она сразу же поняла, что что-то произошло. Я сел к столу, поставил рацию перед собой и стал напряжённо вслушиваться в помехи. Холи села рядом, но смотрела она не на рацию, а на меня. Мне кажется, что в тот момент она была уверена в том, что всё мне только почудилось, и хотела, чтобы я сам в этом убедился.

Я и сам мечтал ничего не услышать, но вскоре помехи изменили громкость и в динамике прозвучала фраза на непонятном мне языке. Холи вздрогнула и перевела:

-Они приближаются сюда. Знаешь, нам, наверно, надо уезжать. Они не дураки и понимают, что это единственное в округе место, в котором можно более или менее комфортно переночевать.

Я кивнул, но предложил сначала поесть, так как ехать в неизвестность лучше всё-таки на сытый желудок.

Суп получился не очень плохой, но явно не входящий в десятку лучших произведений кулинарного искусства, когда-либо выходивших из моих рук. После еды я сходил в сарай, взял оттуда четыре банки тушёнки, две банки кукурузы и ящик с автоматом. Я не собирался использовать оружие, но пугать автоматом гораздо легче, чем тратить силу на устрашение с помощью магии, в эффективности которой я, к тому же, не был абсолютно уверен.

Выключив генератор, я вышел из сарая. Холи уже стояла около машины. Мы погрузили всё на заднее сиденье, я сел за руль, и автомобиль, разбрасывая комья прилипшей к колёсам грязи, выехал на дорогу. Я хотел развернуться и снова выехать на кольцевую, но Холи сказала, что глупо ехать в ту сторону, где нас больше всего ищут.

Мы проехали сквозь лес и попали на равнину. Далеко слева возвышались отдельные, больше других выступающие над горизонтом постройки города. Я считал, что в первую очередь нам необходимо пробраться через границу, а так как это государство было небольшим, то, на первый взгляд, это не представляло особого труда.

Дорога, по которой мы двигались, оказалась довольно скверной, и поэтому я не рисковал развивать максимальную скорость. Деревни, мимо которых мы проезжали, как и в прошлый раз казались покинутыми жителями. Мне даже стало казаться, что мы так и проедем всю страну, не встретив ни одной живой души, но, к сожалению, это была иллюзия.

Мы проехали уже около двухсот километров, но стрелка топливного бака оставалась практически на том же уровне, что и до нашего побега. Сначала я не обращал внимания на этот факт, но когда двигатель стал работать с перебоями, а потом и вовсе заглох, до меня дошло, что индикатор сломан. Для меня это было такой неожиданностью, что я несколько раз попробовал завести машину, перед тем, как понял, что в бензобаке не осталось не только самого бензина, но и его паров.

Я вышел из машины и достал из пачки сигарету. Прощупав все карманы, я не нашёл зажигалки и снова забрался в машину чтобы воспользоваться прикуривателем. Холи видимо решила, что я починил машину и спросила:

-Ну, и что там было?

Я прикурил, открыл дверцу, повернулся к ней и ответил:

-Там был бензин, а теперь его нет.

Под задним сиденьем джипа я обнаружил пустую алюминиевую канистру, а в бардачке лежал кошелёк с местной валютой. Я подумал, что в этой стране, должно быть, принято оставлять деньги в машине, но потом понял, что в таком государстве даже сама мысль о краже денег из машины полиции просто не могла никому прийти в голову. Справа от дороги, на вбитом в землю деревянном столбе, висел запылённый дорожный знак, из которого можно было с изрядной долей уверенности заключить, что не дальше чем в километре можно заправиться. Холи взяла из машины пластмассовую бутылку лимонада, а я канистру и кошелёк, и мы, столкнув машину в придорожные кусты так, чтобы её не было видно с дороги, пошли в сторону заправки.

Солнце находилось практически в зените и вскоре я оценил мудрость поступка Холи. Без лимонада мы вряд ли преодолели бы этот километр. Редкие, но сильные порывы ветра поднимали с полей сухую земляную пыль, которая набивалась в глаза и в нос, да к тому же неприятно скрипела на зубах. В итоге, когда мы добрались до бензоколонки, первоочередным моим желанием стало вовсе не наполнить канистру бензином, а найти где-нибудь хотя бы один более или менее нормально функционирующий душ.

Мы подошли к окошку кассы, заполненному оплывшим, то ли от жары, то ли от чрезмерного употребления пищи, лицом человека средних лет. Он не пришёл в ужас при виде меня, что означало его слабую осведомлённость, как о событиях последних дней, так и о религии соседней страны. В глазах этого уставшего от жизни человека было лишь недоверие и слабая заинтересованность тем, что к нему подошли довольно странно выглядящие люди, к тому же, не приехавшие на машине. Холи объяснила ему, что нам надо заполнить канистру бензином, причём только когда она начала говорить с человеком в окошке, я понял, что даже не знаю какой бензин нужен для джипа.

К счастью, на бензоколонке оказался всего один вид бензина, и я, передав Холи кошелёк, подошёл к заправочному терминалу и, открутив крышку канистры, вставил туда пистолет и нажал на курок. бензин хлынул в канистру с сухим шелестом , механический счётчик медленно закрутился назад.

Я наполнил канистру и пошёл к заправке. Холи не было видно, но когда я подошёл и стал оглядываться в её поисках, она вышла из дверей заправки с большим бумажным мешком.

-Ты что-то купила? - спросил я и попытался заглянуть в мешок.

-Да, - ответила она, увильнув и сжав горловину мешка, чтобы я не смог увидеть его содержимое.

-Что, если не секрет? -то, что от меня что-то скрывают пробудило моё любопытство, я снова попытался заглянуть в мешок.

Холи отскочила на шаг и спрятала мешок за спину. Она вела себя как-то слишком по детски, это вызвало у меня улыбку. Назад было идти гораздо легче, наверное потому, что конечная цель - джип, была уже близка. На небе неизвестно откуда появившиеся тучи скрыли солнце, а ветер, приносивший пыль успокоился, вследствие чего идти стало гораздо приятней. Моё настроение стало улучшаться, единственным, что ему мешало, было настроение Холи. Она то становилась непонятно весела, то молчала, словно обдумывая что-то. Я не мог подстроиться под неё, и поэтому не чувствовал себя спокойным.

Холи обогнала меня и пошла впереди, разглядывая лес по обе стороны. Наконец, она заметила что-то впереди слева от дороги и прибавила шаг. Я тоже пошёл быстрее, чтобы не отставать.

Она подошла к тому месту, где лес несколько отступал от дороги и образовывал нечто напоминающее грот, зелёные стены которого образовывали нависшие кроны деревьев, и поманила меня пальцем. Мы сошли с дороги и сели на траву в тени самого большого дерева. Холи явно хотела что-то сказать. Я чувствовал, что она сомневается, стоит ли это делать, но было видно, что желание говорить сильнее.

Я решил помочь ей:

-Ты устала? -спросил я, жестом показывая, что этот вопрос последовал из того, что мы сели прямо на траву, даже ничего на неё не подложив.

-Нет, я не устала, я хочу кое-что сказать тебе.

-Именно сейчас? Ведь нас преследуют. Не проще ли будет сказать то, что ты хочешь, в машине?

Холи посмотрела мне в глаза, я увидел, что она не хочет говорить в машине, и не сдвинется с места, пока не скажет.

-Нет, не проще. Не спрашивай, почему. Я всё равно не смогу объяснить.

Я понял, что спорить с ней бесполезно, а так как она всё равно будет говорить, то именно я трачу время, и откладываю наш отъезд.

-Ладно, я слушаю.

Холи начала говорить. Её речь показалась мне составленной заранее и не похожей на простое выражение мыслей. Она долго думала, перед тем как произнести её.

-Меня с самого начала воспитывали в духе предсказаний Рапмана Ну. Ещё маленькой девочкой я знала, что мне предстоит стать женой великого мага, и что я буду должна помочь его возвращению. Мне было легко, так как не было ничего, что мешало бы осознавать себя именно в этой роли, во всяком случае, пока я не увидела тебя. Во мне всё просто перевернулось, и я уже стала сомневаться в истинности своего предназначения. Пошло несколько дней и я поняла, что мне не нужен никто, кроме тебя, будь он хоть трижды Рапманом Ну, но я продолжала действовать по заранее предначертанной программе. Ты должен был стать Рапманом, когда пожал руку статуе, но каким-то непонятным способом ты остался собой. Тогда было решено разбудить Шана, так как он всё-таки являлся одним из свиты Рапмана и был в курсе предстоящего перевоплощения. Я уговорила Шана попробовать, не уничтожая твою личность, пробудить в тебе качества и умения, необходимые для битвы. Было совершено несколько попыток, но ни одна из них не произвела требуемого эффекта. Какой-то эффект был, но его было недостаточно. На днях Шан сказал, что все способы перепробованы, и не остаётся ничего другого, как уничтожить тебя во имя спасения мира. Я предчувствовала это, когда договаривалась с тобой насчёт побега, но я не могла предположить, что Шан понимает мои чувства и то, что я не могу отдать тебя на растерзание, даже ценой существования всего живого. Единственное, что он не предусмотрел - то что ты стал хоть и недостаточно сильным для битвы, но, всё же, сильней его. Он посадил меня под так называемый "домашний арест", не зная, что ты можешь освободить меня. Из-за этого наш побег и удался. Я не знаю, почему говорю всё это тебе сейчас, но мне почему-то кажется, что сейчас для этого самый подходящий момент. Я не знаю, будет ли наша попытка бегства удачной, я вообще не знаю, что ждёт нас впереди. Но я хочу, чтобы ты знал, что я люблю тебя.

Мне не понравилось то, что она сказала, это было очень похоже на хорошо скрываемую истерику. Она так говорила, что любит меня, словно нам предстояло не продолжать путешествие, а прыгать с высокого обрыва на острые камни.

-Я тоже тебя люблю, но зачем ты это говоришь? - спросил я.

-Не спрашивай, я не знаю, зачем я сказала не только это, но и вообще всё, что сказала.

Холи резко встала и пошла к дороге, не проронив больше ни слова. Мне показалось, что она обиделась, решив, что я не оценил её открытость. Я почувствовал себя виноватым, догнал её и обнял за плечи. Она повернулась, на её лице была улыбка. Я понял, что она не обиделась, но, всё равно, не мог понять причин, побудивших её к этому монологу. Канистра начинала впиваться алюминиевой гранью ручки в пальцы, поэтому я решил выкинуть всё это из головы и ускорить шаг.

Я обогнал Холи и быстро приблизился к джипу. Я отвинтил крышку бензобака. Бензин булькая стал вытекать из канистры. Внезапно в лесу на другой стороне дороги громко сломалась ветка. Я насторожился, но не услышал больше ничего необычного. Бензин в канистре закончился, я отбросил её в сторону и стал закручивать крышку бензобака. Её скрип раздавался в абсолютной тишине. Я почувствовал лёгкий холодок и прислушался, в лесу было тихо, не было даже ставшего привычным и по этому обычно не воспринимаемого пения птиц Холи уже подходила к машине, когда в лесу на той стороне дороги я увидел движение. Я громко крикнул Холи: "Ложись!", а сам запрыгнул на заднее сиденье джипа и стал искать в ворохе вещей автомат. Автомата не было. Я снова посмотрел на дорогу. Холи стояла с потерянным видом посередине, даже не пытаясь куда-либо скрыться, и широко раскрытыми от ужаса глазами смотрела в лес на другой стороне дороги.

Кусты снова зашевелились, и из них появилась цепочка полицейских с автоматами, один, видимо, самый главный стал выкрикивать короткую, непонятную мне фразу, противным, срывающимся на фальцет голосом. Я потерял контроль над собой. Моё сознание сузилось до восприятия двух вещей. Первая - сверкающие на солнце воронёные дула четырёх автоматов, направленные в мою сторону, а вторая - Холи, стоявшая как раз между мной и этими дулами. Я сорвался с места и прыгнул, пролетев три или четыре метра в сторону Холи.

Либо эти полицейские были слишком хорошо обучены, либо я летел слишком медленно, но ещё в полёте я увидел, как автоматы вразнобой вспыхнули жёлтым огнём. Моё восприятие ускорилось, и я увидел , что лечу очень медленно, намного медленнее серых линий пуль, двигавшихся в сторону Холи. Я упал на неё и повалил на землю. Мне показалось, что я успел.

Холи вцепилась в меня, обхватила мою голову рукой и хрипло шепнула мне на ухо: "Я люблю тебя". Я резко отстранился от неё. Её белый джемпер стал красным, через её грудь слева направо пролегал неровный курсив чёрных от крови дыр. Секунду я смотрел на Холи, удерживая её в руках. Её голова упала на бок, а я почувствовал такую боль, словно меня полоснули ножом по сердцу. Мне не надо было слушать пульс, чтобы определить, что он отсутствует. Холи была мертва.

Взгляд упал на мою руку, но я не сразу понял, что это рука, так как кисть горела ярким жёлтым светом, который пятнами исчезал в тех местах, где кожа была испачкана её кровью.

Я резко встал. В меня словно что-то вселилось. Я не видел ни леса, ни неба, у меня не было ни одной мысли. Передо мной стояло пять фигур - фигур врагов, и я должен был их уничтожить. Мной вело что-то, чего я не мог ни побороть, ни контролировать. Я выставил перед собой руки и из них ударили толстые, с кулак, лучи, направленные в головы полицейских. Они рухнули на землю. Словно бы во сне, я подошёл к лежащим в кустах фигурам. Их головы напоминали куски пережаренного мяса. Я стоял и тупо смотрел на искорёженные лица, когда со спины раздался наполненный ужасом крик.

Я начал разворачиваться, но кричавший воспринял это как угрозу. Раздался треск и я почувствовал серию резких толчков. Свечение исчезло, я ослабел и упал на колени. Сознания я не потерял, и поэтому видел, как из пробитой артерии на землю стала хлестать струя крови. Я, наверно потратил слишком много сил, убивая солдат, так что не мог пошевелиться.

Ко мне подскочили люди с белыми чемоданами, я понял, что это врачи. Через минуту подъехал фургон и полицейские отнесли туда тела Холи и убитых мной автоматчиков. Фургон тронулся и поехал по дороге, надо мной склонилось серьёзное и несколько испуганное лицо человека со шприцом в руке. Я попытался ударить его по лицу, так как не хотел, чтобы меня спасали, но понял, что рука не послушалась меня. Перед глазами появились белые кружащиеся точки, изображение помутнело, медленно погасло, и я потерял сознание.


***


Я пришёл в себя и открыл глаза. Ощущалась сильная тряска, а впереди, перед лицом прыгали белые пятна. Я сфокусировал взгляд, расплывчатые пятна превратились в треугольники и квадраты неровной формы. Я повернул голову вправо, и всё встало на свои места.

Я лежал на спине в крытом брезентом кузове медицинского грузовика. Вокруг меня сидели с угрюмыми лицами люди с красными повязками на рукавах, я понял, что это медики. Инстинктивно прикрыв глаза, я стал обдумывать сложившуюся ситуацию, но мысли были бессвязны и бесполезны, существовало лишь одно желание - желание сбежать.

Откуда-то справа раздался низкий голос.

-Как ты думаешь, что им теперь будет?

Слева ответил голос повыше.

-Что ты имеешь в виду?

-Им было приказано взять его, -я почувствовал лёгкий толчок, -Живым, а они всадили в него четыре пули.

-Но он же жив... Ну, может, уволят со службы. В конце концов, это всё-таки была самооборона.

-Да, я бы на их месте тоже бы выстрелил. Ты видел, как он испепелил тех пятерых?

-Да, в штабе говорили, что он использует какое-то новое оружие, кстати, это оружие так и не нашли.

В этот момент я понял, что понимаю смысл сказанного, но не сами слова. Это удивило меня, и это удивление дало толчок моему мозгу. Я вспомнил, что произошло. Ещё не окончательно осознав, что это было, я испытал дикую, почти физическую боль в районе солнечного сплетения. Не раздумывая над своими поступками, я вскочил с носилок и встал во весь рост в фургоне.

Люди, сопровождавшие меня вскочили вместе со мной и синхронно заорали. Водитель услышал крик и остановил машину. Я выпрыгнул, вернее вывалился через матерчатую заднюю стенку фургона и оказался на залитой солнцем дороге. Около самого моего уха раздался истерический скрип тормозов. Я быстро откатился в сторону, а по тому месту, где я был, разворачиваясь пролетел джип и врезался в фургон.

Скорость была невелика, но сидевший за рулём человек был явно дезориентирован. Я быстро запрыгнул в джип, выкинул водителя и сел за руль. Машина завелась с пол-оборота, я отъехал назад, обошёл фургон слева и нажал на газ. Впереди, примерно в тридцати метрах от первого остановился и второй фургон, и из него на дорогу высыпали люди. Это были полицейские. Я инстинктивно нажал на кнопку клаксона, и люди отбежали от дороги, они не заметили, что за рулём был я, а если и заметили, то всё равно ничего не успели сделать. Я обогнал колонну и набрал максимальную скорость.

Дорога была прямой и пустынной. Изредка по разным сторонам от неё попадались кажущиеся оставленными, как всегда при приближении полицейского джипа, деревни, но большую часть времени по обе стороны от дороги на меня мчались две бесконечные полосы густого, дикого леса. Это кажущееся однообразие стало потихоньку выводить меня из состояния шока, в котором я пребывал. Постепенно ко мне возвращалась возможность испытывать эмоции, и когда я стал вспоминать события у машины, я натолкнулся на какой-то узел, или рубец. При всех прилагаемых усилиях, никак не удавалось вспомнить, что же произошло после того, как я прыгнул, чтобы заслонить Холи от автоматчиков.

Я пытался подойти к этому моменту с разных сторон, но это не вызвало ничего, кроме головной боли и того, что я настолько сконцентрировался на вспоминании, что попал колесом в громадную выбоину дороги и чуть не вылетел в кювет. Это привело меня к мысли, что надо остановиться и отдохнуть. Я сбавил скорость и стал рассматривать окружающий лес, в поисках укрытия. Практически сразу слева впереди появилась неширокая, основательно заросшая молодыми деревьями просека. Я свернул на неё, остановился, вышел из машины и вернулся на дорогу. Мне нужно было проверить, не осталось ли видимых следов моего съезда с дороги.

Разгладив помятую протектором траву, я стал разворачиваться, чтобы свернуть к машине, но неожиданно зацепился за выпирающий из земли корень и упал, расцарапал ладонь и больно ударив колено о небольшой овальный камень, неизвестно как оказавшийся в траве. Рука инстинктивно сжалась в кулак, я, не вставая, поднёс кулак, из которого уже стала капать кровь к лицу и разжал, чтобы осмотреть рану. Ладонь была залита кровью, несмотря на то, что царапина оказалась совсем небольшой. Я собрался встать и вернуться к машине, дабы найти там аптечку, но не смог сделать ни единого движения. Рука словно приковала меня к себе, у меня даже на долю секунды мелькнула мысль о столбняке, но я даже не успел её додумать. Вид собственной крови вернул меня в тот момент, когда я прыгнул, чтобы заслонить Холи от автоматчиков. Узел, который я с таким упорством пытался развязать, разошёлся сам собой, и я вспомнил всё.

Я очень смутно помню, что со мной происходило в следующие 10 минут, всё смешалось в бешеный калейдоскоп; реальность, воспоминания сплелись вместе и не отпускали меня ни на секунду. Порой мне даже казалось, что я сойду с ума, но со временем вихрь, поднявшийся в моём сознании, стал униматься, оставив на его поверхности только три слова: "Холи больше нет".

Я окончательно пришёл в себя, поднялся и сел за руль. Когда я искал глазами ручку переключения передач, я обратил внимание, что мои пальцы дрожат с амплитудой, приблизительно равной сантиметру. Я завёл машину и медленно поехал по просеке. Молодые деревья царапали борта джипа и с сухим грохотом проходили под днищем машины, снова поднимаясь за моей спиной. Дрожь в руках унялась, я перешёл из одного шока в другой, более лёгкий. Тот удар, который мне нанесла смерть Холи, был настолько сильным, что просто не вписывался в границы моих ощущений, и поэтому оказался изолирован защитными механизмами психики.

Убедившись, что дорога скрылась за поворотом, я остановил машину и положил голову на руки, скрестив их на руле. Я ощущал внутри себя полную пустоту и не мог ничего почувствовать, чувства просто отключились, осталась только способность думать.

Первое, что я осознал абсолютно ясно, то что я не могу и не буду жить без Холи, но в то же время я был уверен, что у меня просто не получится совершить самоубийство. Это понимание не было вызвано какими-то логическими доводами, я это просто знал. Единственным способом окончить своё существование, было отдать себя на растерзание Шану и компании, которых, как я понял, только этот вопрос и интересовал. Когда я пришёл к этому выводу, и уже включил зажигание, чтобы ехать обратно в монастырь, меня пронзила очень простая мысль. Я понял, что Шан осознал свою неспособность достать меня силой и построил схему, по которой я сам должен был вернуться и сдаться монахам. Он был прав во всём, даже в том, что мне не захочется жить после смерти Холи, он не учёл только одного, того что я разгадаю его схему и поступлю ровно наоборот. Существовал ещё один способ умереть для меня - дождаться великой битвы и не пошевелить и пальцем для спасения мира.

Я снова повернул ключ зажигания и двигатель заглох. Я вышел из машины, сел на капот и закурил. Я почувствовал, что мне стало намного лучше. Пустота заполнилась злостью, меня теперь даже не волновало, догонят ли меня, так как я был готов уничтожить без малейших колебаний каждого, кто встанет на моём пути. Я нашёл в машине несколько консервных банок, с трудом открыл их и съел содержимое, не подогревая. Потом я размотал бинты, чтобы посмотреть, куда в меня попали пули, но под залитыми кровью бинтами не было даже царапин. Вскоре стало темнеть, и я решил остаться ночевать на этом же месте. Я слышал, что в лесу спать можно только на дереве, иначе можно с лёгкостью стать "завтраком-туристом" для какой-нибудь местной живности. Я нашёл в багажнике несколько верёвок, залез на дерево и соорудил нечто, похожее на гамак. Я устроил его около большого дупла, в которое положил найденный в машине автомат. Обвязав одну верёвку вокруг пояса и закрепив её двумя запутанными узлами, я растянулся на расстоянии пяти метров от земли и мгновенно заснул.

Проснулся я от странных звуков. Снизу раздавались повизгивание и скрежет. Я не сразу понял, где нахожусь, и поэтому чуть не вывалился из своего древесного ложа. Сориентировавшись, я посмотрел вниз. То, что я там увидел, не вселило в меня ничего кроме холодного и липкого животного ужаса. Внизу, окружив дерево, повизгивая и иногда, вставая на задние лапы, опираясь на дерево, бесновалась стая волков. Трясущимися руками я достал из дупла автомат и несколько раз выстрелил в воздух, срубив пулями довольно крупную ветку, которая не замедлила упасть и процарапать мне лоб. Волки отбежали на безопасное, по их мнению, расстояние, но продолжали смотреть на меня голодными глазами. В этот момент я заметил, что при отсутствии сильного источника света, их глаза светятся ровным жёлтым огнём. Я понял, что без радикальных мер мне с дерева не слезть, направил автомат на стаю и выдал короткую очередь, раздался визг, и стая разбежалась.

Я просидел на дереве около получаса, постоянно оборачиваясь и прислушиваясь к шорохам ночного леса. Я понял, что здесь оставаться нельзя, так как волки были, мягко говоря, необычными, вследствие чего можно быть уверенным, что Шан знает место моей дислокации, а я не знал, что можно ждать от Шана.

Ещё раз тщательно прислушавшись, я развязал страхующую меня верёвку и, не выпуская из руки автомата, спустился с дерева. Мне хотелось как можно быстрее добраться до машины, но я немного не рассчитал освещённость. Когда я был на дереве, мне показалось, что уже достаточно светло, но когда я спустился, высокие деревья заслонили большую часть неба и я оказался в темноте. Внезапно за моей спиной зашевелились кусты. Я резко обернулся и увидел, что на меня уставились два жёлтых светящихся глаза. Моё сознание накрыл страх, я направил автомат прямо в сторону глаз, но когда нажал на курок, отдача чуть не вырвала оружие из руки. Я услышал как прошелестели ветки по бокам ринувшегося в атаку животного и побежал вдоль просеки.

Бежать приходилось почти вслепую, так как я должен был прикрывать свободной рукой лицо от ударов верхушек и ветвей небольших деревьев, покрывавших просеку. За своей спиной я слышал шелест листьев и учащённое дыхание зверя. Вскоре силы стали покидать меня, я перестал контролировать свои движения. Нога провалилась в какую-то яму, я упал, ударился головой об ствол очередного дерева и потерял сознание.

Я пришёл в себя от боли в голове, но как только сознание возвратилось, я вскочил с земли, как будто меня ударило током. Рука всё ещё сжимала автомат, со лба на щёку лилась кровь от ссадины, оставленной довольно сильным ударом. Немного крови попало в левый глаз, сделав изображение нечётким, а так как всё ещё было темно, одним глазом было трудно разглядеть, что происходит вокруг. Я различил человеческую фигуру примерно моего роста, чёрным контуром возвышавшуюся на фоне только что начавшего светлеть неба. Я ожидал увидеть волка, поэтому вместо крика предостережения, из моего горла вырвался лишь слабый недоуменный хрип.

Фигура была настолько неподвижна, что мне на секунду показалось, что это плод моего разгорячённого воображения, и что стоило только изменить угол под которым я смотрел на неё, как она рассыплется в сплетение кустов или веток. Но как я ни крутил головой, фигура оставалась неподвижной, и эта неподвижность пугала меня всё больше и больше.

-Что, не рад? - произнёс голос, он был охрипшим, как после долгого молчания.

Я не узнал говорившего, и не ответил.

-Знаешь, я не думал, что ты убежишь. Ты выглядел довольно спокойным, нельзя было даже представить, что ты решишься на такой глупый и бессмысленный поступок.

Я узнал этот голос, это был голос Шана. Во рту мгновенно пересохло, я почувствовал ненависть к этому человеку.

-А что я должен был, по-твоему, делать? Сидеть и ждать, пока меня уничтожат? Я не думал, что так похож на идиота, чтобы можно было от меня этого ожидать

Шан рассмеялся раскатистым и продолжительным смехом, звук которого, секунду спустя, прилетел искажённым эхом из леса.

-Нет, ты совершенно не похож на идиота, именно поэтому я здесь. Я предлагаю тебе вернуться добровольно. Твой побег уже привёл к смерти несколько человек, а если ты не остановишься, то количество жертв будет расти.

-Ты хочешь, чтобы я добровольно позволил себя убить? Это же будет самоубийство. Ты вынуждаешь меня совершить самоубийство?

-Ни в коем случае. Я предлагаю тебе спасти мир, правда ценой своей жизни, но это не важно. Ведь твоя жизнь всё равно оборвётся, даже если ты сможешь уйти от нас. Но в этом случае ты убьёшь несколько миллиардов человек, не говоря об иных представителях фауны, да и флоры тоже. Мы предлагаем тебе изумительный путь. Ты, наверное, знаком с религиозными представлениями о конечной цели человеческой жизни?

-Ну, знаком. Что с того? Мы теряем время зря, ты всё равно не сможешь меня уговорить.

-Попытка не пытка, я попробую. С Христианством и Мусульманством всё и так ясно, так что возьмём, например, буддизм. Ты знаешь, какая окончательная цель развития человека по канонам буддизма?

-Ну, нирвана. - я пытался понять, к чему он клонит, и искал подвох в этом бесполезном ночном разговоре. Я даже иногда оглядывался, чтобы проверить, нет ли за моей спиной сообщников Шана, пытающихся меня поймать, пока я занят разговором с ним.

-Правильно, нирвана. А знаешь, что такое нирвана на самом деле? Это растворение во вселенском разуме, полное отсутствие мыслей и желаний. Превращение в сгусток чистой энергии, ничего не желающий, ничего не делающий ни о чём не думающий, а значит и не существующий. То есть конечная цель развития буддиста - смерть. Так что если ты исповедуешь хоть какую-нибудь религию, то тебе непременно нужно согласиться на наше предложение.

Когда Шан закончил, интонация его голоса немного исказилась и я понял, что единственной целью данного разговора служит необходимость задержать меня на месте. Ещё пока он говорил, я перестал следить за его мыслью, отключившись от разворачиваемых им перспектив, и внезапно осознал всё ясно и просто. Я понял, что у меня в руке автомат, а передо мной человек, по чьему приказу убили Холи и ранили меня. Часть сознания всё-таки оставалась занята рассуждениями о нирване и её корреляции с мусульманским раем, что помогло другой части начать действовать без сомнений. Когда Шан договорил, я, прицелившись, наставил на него автомат, плавно нажал на спусковой крючок и не отпускал, пока лес не вернул трижды повторённое эхо последнего выстрела.

Перешагнув через распластанное на земле тело Шана, я быстро пошёл к машине, бросив ставший бесполезным автомат в кусты. Мне уже было всё равно, что могут вернуться волки, волки перестали быть для меня препятствием.

Машина завелась сразу. Я выехал на дорогу и быстро набрал скорость. Фары работали прекрасно, тем более, уже начинало светлеть, так что я смог позволить себе выжать из машины всё, на что та была способна.


***


Я много передумал, пока гнал машину навстречу надвигающемуся восходу, сжимая руль обеими руками и не отрывая взгляда от несущегося на меня асфальта. В словах Шана было много истины, ведь в том случае, если мне удастся уйти от преследования монахов, получится, что я обрёк на вымирание целую планету, обменяв её ни на что, ведь от моей жизни ничего не осталось. А от жизни, на самом деле, не осталось ничего. Исчезли все связи в России (фотография в паспорте теперь настолько сильно отличалась от моей внешности, что с одинаковым успехом я мог показывать вместо паспорта вкладыш от жвачки "TURBO"). Погибла Холи, я сбежал из дворца без всякой надежды на возвращение. Я остался один в целом мире, один на угнанной машине в чужой стране, без документов и денег. Правда, теперь я обладал некоторыми способностями, но это вряд ли было мне на руку, так как спецслужбы любой страны могут предложить мне только два варианта: либо достаться им, либо не достаться никому. А против десяти снайперов даже моя хвалёная магия бессильна как зонтик в автомойке. Шан рассчитал правильно: мне некуда деться, мне некуда идти, мне незачем жить.

На обочине впереди появился дорожный знак, показывающий, что через два километра будет поворот налево. Я несколько сбавил скорость, так как понимал, что дальше ехать прямо не только непрактично, но и просто глупо. Карта местности осталась в предыдущем джипе, поэтому я даже не имел представления, в какой стороне находится граница, лишь благодаря восходу поняв, где какая сторона света. Это значило, что путешествие через границу отменяется и надо искать другие пути. Я подъехал к повороту, на синем, разделённом белыми линиями на части щите было четыре пиктограммы. Три из них были стандартными, они указывали местонахождение заправки, медпункта и автомастерской. Четвёртая заинтересовала меня. На ней был изображён небольшой, неумело нарисованный (видимо из-за недостатка опыта у дорожных служб) самолёт.

Я свернул налево и поехал по пыльной дороге, выложенной полуразрушенными от времени бетонными плитами. Дорога оканчивалась большим забором с воротами, около которых находилась большая, железная и основательно проржавевшая будка, а рядом с ней находился вечно поднятый шлагбаум, указывающий, (с тех пор, как перестал закрываться) направление взлёта. Забор был щедро замотан колючей проволокой, а подъехав поближе, я заметил, что проволока укреплена на больших фарфоровых изоляторах, что значило, что некогда она находилась под напряжением.

Я въехал на территорию аэродрома и поехал по взлётному полю к располагавшимся вдали ангарам, которые выглядели не менее плачевно, чем будка КПП. Несмотря на всеобщую разруху, взлётное поле было в довольно приличном состоянии, а часть его даже была более-менее очищена от песка.

Ангары оказались закрыты, но подъехав, я заметил небольшое строение, напоминающее строительный вагончик. Он был щедро разрисован чёрной и зелёной краской, видимо в целях маскировки, хотя я сильно сомневаюсь, что эта маскировка могла помочь этому вагончику, так как он располагался ровно посередине между ангарами на залитых утренним солнцем белых бетонных плитах.

Я вышел из машины, подошёл к вагончику и, поднявшись по металлической лестнице, состоящей из трёх ступеней, отполированных бесчисленными ногами прошедших по ним людей, постучался в массивную дверь, обитую расслоившейся по углам фанерой. За дверью послышался глухой стон, потом что-то рухнуло на пол, стон повторился, а через несколько секунд кто-то завозился и медленно, нечёткими шагами подошёл к двери. Дверь открылась с душераздирающим скрипом, но проёма в стене не образовалось, он весь был заполнен телом очень толстого и помятого негра.

Я мог ожидать кого угодно, больше того, вряд ли бы удивился, обнаружив за дверью Шана, или, например, говорящую собаку, но это было настолько неожиданно, что я не смог ничего сказать, а просто стоял и смотрел на большой живот, выпиравший из дверного проёма, как рубка подводной лодки, лежащей на боку.

Негр широко улыбнулся и сказал:

-Рапману привет.

Он сказал это на русском, хотя акцент и был очень сильным.

-Привет... Ты кто? -это был максимум, что я мог сказать.

Представляясь, негр попросил называть его Сеней, что вызвало у меня кратковременный истерический смех. Оправдываясь, он рассказал мне, что когда-то учился в одном из ВУЗов Советского Союза, а потом, вернувшись на родину, нашёл в одной из старинных книг легенду о Рапмане Ну. Тогда он и решил приехать в эту страну, главным образом для того, чтобы убедиться в ложности этой легенды.

Негр с трудом выбрался из вагончика, металлические ступени прогнулись под его весом, и мы пошли к ангару. По дороге он рассказал мне, что произошло с ним после приезда. Его не подпустили ни к замку, ни к монастырю, так как местные жители приняли его за ожившую статую (по причине цвета его кожи), и ему пришлось перебраться в соседнюю страну, так как денег на дорогу домой не было. Здесь он сошёлся с обществом заговорщиков, которые постановили своей целью свергнуть власть монахов, которые, по мнению недавно убитого лидера, лишали свой народ права на развитие. Пока у них ничего не получилось, но теперь, когда у них появился самолёт, дело должно было сдвинуться с мёртвой точки.

Мы вошли в ангар, посередине его стояло нечто большое, накрытое сверху громадным полиэтиленовым полотнищем ярко оранжевого цвета. Сквозь полиэтилен можно было разглядеть несколько людей в рабочих костюмах. С другой стороны самолёта, (а под полотнищем был именно он) велась сварка, каждой вспышкой высвечивавшая на полиэтилене, как на киноэкране очередную проекцию обтекаемых контуров сверхзвукового истребителя.

Самолёт выглядел довольно современно, я очень мало понимаю в авиации, но, по-моему он был из тех, что имеют изменяемую конфигурацию крыла. По словам моего большого спутника на этот день был назначен первый серьёзный полёт истребителя. Они собирались сделать круг, захватив при этом часть территории соседней страны, дабы лучше рассмотреть цели. Как я понял, целями были здания дворца и монастыря (в этот момент я обрадовался, что всё-таки сбежал из дворца).

Сеня болтал без умолку, видимо пытаясь продемонстрировать товарищам своё знание русского языка. Мне предложили кофе, а я спросил, могу ли я рассчитывать на их самолёт в случае, если мне будет нужно перебраться через границу.

-Ты не только можешь на него рассчитывать, тебе просто придётся на нём полететь. Ведь если мы поможем тебе убежать от монахов, то через некоторое время их религия развалится, а обманутые крестьяне поднимут восстание и, наконец-то, вступят на путь прогресса.

-Но зачем вы так печётесь о крестьянах. Я был там, им не нужна никакая другая жизнь, кроме той, которой они живут. Любые перемены, даже ведущие к лучшему, очень плохо отражаются на поколении, на век которого приходятся.

-Бриться тоже больно, -Сеня почесал ногтями небритый около недели подбородок, - Но если не бриться, будет трудно ходить.

Я не понял шутки и спросил:

-Почему?

Сеня захохотал и с трудом выдавил сквозь смех:

-Борода будет под ногами путаться.

Собственно на этом наша политическая дискуссия и завершилась. Сеня отвёл меня в свой вагончик, где накормил какими-то макаронами, которые показались мне невообразимо вкусными, видимо потому, что я не ел горячей пищи уже несколько дней.

Когда мы поели и вышли из вагончика, самолёт, с которого уже успели снять оранжевый чехол, стоял на взлётной полосе около ангара. Мы подошли, и я с сомнением осмотрел самолёт. По множественным потёкам на бортах было заметно, что он покрашен вручную. Кое-где сквозь тонкий слой новой краски проступали неровные пятна ржавчины.

-Ты думаешь, что он полетит? -спросил я у Сени, кивнув в сторону самого большого ржавого пятна.

Сеня усмехнулся и сказал:

-Должен, по идее..., -нахмурил лоб, осмотрел самолёт слева направо, -Хотя, чёрт его знает.

-Вы сажаете меня в самолёт, не будучи уверены в том, что он полетит, а если полетит, то не упадёт? - в моём голосе промелькнули нотки страха и возмущения.

Сеня этого и ждал, он засмеялся так, что мне показалось, что если самолёт и развалится, то именно от этого смеха. Потом он похлопал меня по плечу и, с интонацией, которой пользуются, объясняя сломавшему позвоночник человеку, что жизнь продолжается, сказал:

-Да ладно, я шучу.

Потом он оглядел людей, стоявших около самолёта и спросил:

-Всё готово? Ну, тогда начнём.

Перед тем, как я забрался в кабину, Сеня подозвал пилота, достал большую карту местности и показал нам местонахождение аэродрома, находившегося по ту сторону границы, который являлся нашей конечной целью.

Пилот уже пошёл к самолёту, а Сеня сказал мне:

-На той стороне наши товарищи позаботятся о том, чтобы доставить тебя, куда ты пожелаешь сам. Будем надеяться, что ты не решишь вернуться и стать Рапманом Ну. Ведь тогда мы станем врагами.

Я заверил его, что меньше всего на свете хочу стать Рапманом, пожал ему руку и, подойдя к самолёту, с трудом забрался на место штурмана. На сиденье лежал шлем, а кабина оказалась настолько тесной, что мне стоило больших трудов вытащить его из под себя и надеть на голову. На приборной доске (на самом деле я не знаю, что как называется в самолёте) висела кислородная маска на длинном гофрированном шланге. Пилот повернулся ко мне и жестом показал, что маску надо надеть. В шлеме щёлкнуло - включилась связь с пилотом, по которой он объяснил мне на ломаном русском с совершенно невообразимым акцентом (скорее всего, русскому он учился у Сени), что маску надо надеть потому, что нам предстоит подняться на большую высоту, чтобы нас не достали какие-то зенитные орудия. Я подумал, что в зенитных орудиях нет ничего смешного и надел маску.

Через минуту со стороны хвоста раздался очень громкий гул - это заработали двигатели. Самолёт немного повернулся, выровнявшись по взлётной полосе и, быстро набирая скорость, помчался по ней. Я, вообще-то, ожидал сильного хлопка при переходе звукового барьера, но вместо этого просто исчез гул, и из всех проявлений работы двигателя осталась лишь вибрация.

Я смотрел вниз через стекло кабины. Удивительно, с высоты птичьего полёта, вернее нескольких птичьих полётов, земля выглядит так, словно её рисовали по линейке на большой карте, а потом прорабатывали детали. Порой мне начинало казаться, что это не настоящий полёт, а симулятор, один из тех, которые используют при подготовке лётчиков, настолько правильной была разметка поверхности на поля и дороги.

Слева я заметил аэродром и ангары, от которых мы только что взлетели. Сверху не было видно, что они ржавые, ангары казались своими игрушечными копиями, словно неизвестный архитектор представил мне макет освоения территории, но по причине своей маниакальной преданности профессии выполнил его с максимальным приближением к действительности.

Через некоторое время я заметил, что ангары снова появились слева от нас. Это озадачило меня и я спросил у пилота:

-Извините, вам не кажется, что мы просто летаем кругами?

Пилот пробурчал что-то в микрофон, а потом ответил:

-Мне надо проверить системы самолёта прежде чем подниматься на большую высоту. Если вам скучно, я могу включить музыку.

-У вас что, в истребителе магнитола установлена?

-Ну, мы всё-таки не в армии. Так включить?

-Конечно, конечно, - ответил я и подумал, что мне ещё не приходилось слушать музыку на такой высоте.

В наушниках послышался треск, а потом заиграла музыка. Это была какая-то непонятная песня, единственное, что я из неё вынес, это то, что из ситара, оказывается, тоже можно извлекать довольно сложные мелодии. Когда музыка стала стихать, я уже жалел, что так опрометчиво согласился на включение магнитолы. Дело было в том, что в шлемофоне не было регулировки по частотам, отчего низких и высоких было почти не слышно, а средние частоты находились на непомерно высоком уровне. Это, мягко говоря, давило на психику. Я сказал пилоту, что у меня треск в наушниках, и я не могу слушать дальше, но он не отозвался. Я видел впереди себя блестящий купол его шлема, но никаких признаков жизни он не подавал. Мне стали представляться различные неприятные вещи, например, что у пилота вдруг случился инфаркт или инсульт, и мне теперь предстоит погибнуть в авиакатастрофе, или что отказала электроника, и теперь пилот выпрыгнет с парашютом, а я, по причине отсутствия оного, буду вынужден продолжить полёт.

Музыка, тем временем, окончательно стихла и в наушниках воцарилась тишина. Я почувствовал, что если в ближайшую минуту не убежусь в том, что пилот жив, то могу запросто начать сходить с ума. Я постучал по борту, но пилот не среагировал. В наушниках зашипело, а потом раздался резкий и очень громкий по контрасту с предшествовавшей ему тишиной голос:

-Что, нервничаешь?

Меня прошиб холодный пот. Это был голос Шана. Шан подождал, сделав театральную паузу, рассчитанную на произведённое впечатление, а потом продолжил:

- Мы использовали все методы, но ты остался глух к голосу разума, пришлось прибегнуть к нестандартным. Кстати, запомни: если ты снимешь маску, то максимум через три минуты потеряешь сознание. Кислород - вещь, в каком-то смысле, незаменимая, так что удачи тебе подышать. Да, тебе понравился спектакль с партизанами? Жаль, что я об этом, может, и не узнаю. Ну ладно, а теперь можешь слушать музыку дальше...

Голос Шана прервался и из новообразованной тишины снова выплыли размазанные звуки ситара. Я даже не успел как следует подумать, что Шан имел ввиду, говоря о кислороде.

Я оторвал маску от лица, холодный воздух обжёг лёгкие. Я сделал несколько вдохов и понял, что дышать этим воздухом настолько же полезно, как ловить машину на крыше дома.

Когда я надел маску обратно и вдохнул тёплый насыщенный кислородом воздух, во рту появился неприятный сладковатый привкус. Я заметил, что самолёт уже в третий раз пролетает мимо ангаров, а на поле собралась уже порядочная толпа народа. Изображение поплыло куда-то вправо, глаза стали слипаться, но я боролся до последнего.

Глаза уже закрылись, а я всё ещё пытался не отключиться. Правой рукой я ударил по стеклу кабины, надеясь что ветер всё-таки приведёт меня в сознание, но я не учёл, что самолёты выпускают с очень толстыми и, по возможности, пуленепробиваемыми стёклами...


***


Я очнулся в полной темноте. За стеной, у которой я лежал на чём-то, очень отдалённо напоминающем кровать, были слышны звуки капающей воды. Левая рука затекла настолько, что я не чувствовал её и не мог ей пошевелить. Я попытался перевернуться на другой бок, но почувствовал, как голова резко закружилась - сказывалось ещё не окончательно прошедшее действие газа, которым меня усыпили в самолёте. В голове тихо, но очень противно гудело, мысли не связывались, а каждая попытка пошевелиться грозила полным и мгновенным опустошением желудка. Не знаю, как остальные, но я, когда долго не могу пошевелиться, в конце концов, засыпаю. Так произошло и на этот раз.

В следующий раз я пришёл в себя, когда вдалеке раздались громкие шаги и звон металлических частей какого-то механического устройства, сопровождаемый скрипом, всё это было похоже на звук, с которым обычно открываются заржавевшие замки. Так, собственно, и оказалось. Когда звук повторился, он уже исходил с гораздо более близкого расстояния, а после того, как он прекратился, в комнату хлынул тусклый, но на мгновение ослепивший меня из-за предшествовавшей ему темноты, пучок электрического света.

Когда глаза привыкли, я разглядел в дверном проёме высокую и очень худую человеческую фигуру, стоявшую, привалившись к косяку. Человек, видимо заметивший, что я подаю кое-какие признаки жизни, сказал резким и надтреснутым голосом (мне почему-то представилось, что его голосовые связки сделаны из пластмассы.):

-Пой-дём.

Он так произнёс это слово, что я понял, что он не только не знает его значения, он ещё и очень не хочет его знать. Я продолжал чувствовать себя очень плохо, и поэтому у меня не было сил на размышления, стоит ли сделать то, что он просил, или оставаться лежать на кровати. Я встал и медленно подошёл к выходу. Как только стражник понял, что я встаю, он перехватил автомат, до этого висевший у него за спиной и направил его на меня. Было ясно, что слухи о моих похождениях достигли и этих мест.

Я вышел из комнаты и оказался в коридоре, перегороженном несколькими, расположенными одна за другой через каждые десять-пятнадцать метров, железными решётками. Стражник подтолкнул меня в спину холодным дулом автомата, и я медленно пошёл вперёд. После того, как мы прошли через пять решёток, он снова заладил своё "Пойдём" и стал всё чаще тыкать мне в спину дулом автомата. Меня взбесило такое обращение, я развернулся и со всей силой ударил его кулаком в челюсть. Он свалился как подкошенный, мелко засучил ногами, отполз шага на три и с громким щелчком снял автомат с предохранителя, видимо надеясь, что это произведёт на меня эффект. Мне в тот момент было абсолютно всё равно, выстрелит он или нет, поэтому я стоял и, без всякого выражения на лице, молча ждал, когда он встанет. Он встал, отошёл ещё на метр, и снова, на этот раз с явно выраженной истерической интонацией повторил:

-Пой-дём.

В этом слове уже не было приказа, скорее оно прозвучало как мольба. Я усмехнулся и сказал, передразнивая его:

-Ну, пой-дём, пой-дём.

Стражник, не сводя с меня ни глаз, ни автомата, открыл следующую решётку. Я медленно пошёл вперёд.

Вскоре решётки кончились, и мы пошли по сложным сплетениям комнат и коридоров. Мой конвоир уже не позволял себе тыкать меня в спину автоматом, он лишь повторял время от времени своё любимое слово, когда я пытался заглянуть в какую-нибудь комнату или, например, пропускал нужный поворот.

Наконец, он обогнал меня и открыл дверь, слева от коридора, откуда сразу же послышалась непонятная мне речь. Я почему-то стал размышлять, с чем мог быть связан тот факт, что местный язык я начинаю понимать только испытывая стресс, а в нормальном состоянии он становится всего лишь непонятным, и даже смешным, набором несвязанных звуков.

Мы вошли в комнату. Мне приказали сесть в странного вида кресло, на подлокотниках и ножках которого были укреплены браслеты от наручников. Я сел и меня приковали. Я не знаю, связано ли то, что я так беспрекословно подчинялся этим людям с тем, что я потерял надежду спастись из цепких лап монахов, или с действием газа, которым я надышался в самолёте, но в тот момент у меня даже не появлялось мысли о том, что я могу не повиноваться им.

Как только я оказался обездвижен, в комнату вошли пять человек. Один из них был в сиреневой, переливчатой мантии, двое в военной форме, а двое в белых медицинских халатах. В том, на котором была мантия, я узнал Сеню. Тот улыбчивый, открытый человек, с торжественной дрожью в голосе размышляющий о благосостоянии бедных крестьян, находящихся под гнётом монахов, не имел ни чего общего с тем Сеней, который предстал передо мной в мантии. Его лицо полностью лишилось эмоций, и от этого он казался менее толстым и более высоким. Лица людей в белых халатах были скрыты под белыми марлевыми повязками. Один из них был очень высок, но я, занятый разглядыванием нового образа Сени, не обратил на это внимания.

Военные встали по обе стороны от моего кресла, Сеня встал напротив меня в величественной позе, а медики отошли куда-то влево, к столу, на котором и стали раскладывать какие-то звенящие инструменты. В тот момент, мне почему-то представилось, что они что-то собираются от меня отрезать, и меня передёрнуло при этой мысли.

Сеня открыл большую чёрную папку, которую он до этого держал под мышкой, откашлялся и на чистом русском языке произнёс:

-Высшим военным трибуналом народной республики ...........(название я не разобрал)... вы признаны виновным в убийстве пятерых полицейских при исполнении служебных обязанностей. Трибунал приговорил вас к лишению звания человека. Трибунал постановил лишить вас жизни. Приговор должен быть приведён в исполнение сегодня и обжалованию не подлежит.

Я не ожидал, что меня могут казнить. Это могло означать, что Сеня и вправду не работал на Шана, но откуда же тогда взялся голос, услышанный мной на кассете, ведь только Шан мог понять, что поймать меня можно только на высоте в несколько километров, так как там нельзя использовать силу, так как даже если бы я разбил магией стекло, то у меня не хватило бы сил для того чтобы плавно спуститься на землю, также как не хватило бы сил не дышать, или дышать разряженной высотной атмосферой.

Медики перестали возиться и подошли поближе. Я увидел в руках того, который был выше всех, шприц, содержащий примерно три кубика синеватой жидкости. Думать было некогда.

Я сконцентрировался на наручнике, сковывавшем мою правую руку, и постарался открыть его. Это получилось, но стоило мне необыкновенно больших усилий. Высокий врач приближался ко мне со шприцом, явно не подозревая, что я могу оказать какое-либо сопротивление. Он подошёл ко мне совсем близко, и вдруг в моей голове возникло невероятное предположение. Я вырвал руку из открывшегося наручника и резким движением сорвал с него маску. Это был Шан.

Солдаты, стоявшие по бокам от кресла набросились на меня и схватили за руки. Мне было всё равно, моя реакция свелась к одному вопросу, который непроизвольно вырвался из моих уст.

-Ты жив? Но я же тебя сам расстрелял.

-Патроны были холостые, - сделав ударение на слове "патроны", засмеялся Шан, всаживая мне в вену шприц.

Изображение начало вертеться, глаза непроизвольно закрылись, но я ещё успел вспомнить то, на что я раньше не обратил внимание. Белая, казавшаяся тёмно серой в темноте, рубашка Шана перестала быть белой, когда я выпустил в неё обойму. Патроны были настоящими.

Слово "настоящими" зациклилось в моём разуме, к нему прицепились какие-то другие слова, из которых сплелась цепочка. Я ухватился за эту цепочку, и она понесла меня куда-то вверх. Мне стало легко, все проблемы, все отголоски прошедших событий остались позади, а я летел вверх, и мне показалось, что вот-вот я попаду туда, куда всегда мечтал попасть. Это место почему-то так и называлось в моём затихающем разуме: "место, куда всегда хотел попасть", и я летел к нему быстро и легко.

Вдруг меня сильно тряхнуло и цепочка разорвалась, и я перестал подниматься. В этот момент я вспомнил слова Шана: "Конечная цель развития -смерть....". Некоторое время я размышлял над этим. Эта мысль превратилась в ещё одну цепочку, и теперь около меня кружило две цепи. Одна вела вверх, туда где нет проблем, желаний и тоски, другая... Я понял, что не знаю, куда ведёт другая, но догадался, куда ведёт первая. Она вела к смерти.

Я схватился за другую цепь, она резко потянула меня вниз, на меня с удесятерённой силой нахлынули все ощущения, испытанные за последние несколько дней. Я испытывал адскую боль, я испытывал дикое желание умереть, я чувствовал, как ветер треплет мою разорванную смертью Холи душу, но уже не мог отпустить эту цепь. Когда боль стала выше моих сил, я издал оглушительный даже для меня крик, и всё погасло....

Эпилог


Рапман Ну проснулся в холодном поту. Он открыл глаза и увидел, что он находится в стенах своего монастыря в келье настоятеля. Он обрадовался. Это значило - у него получилось то, что он планировал, хотя сомневался, что всё прошло гладко. Он подошёл к окну, его взгляду предстало созданное им когда-то и ничуть не изменившееся с тех пор здание дворца, знакомый лес расстилался чёрной полосой слева, а над этим всем бесстрастно сияла луна. Что-то помешало его мыслям, это было непонятное ощущение, очень похожее на голод. Рука непроизвольно полезла в нагрудный карман странного одеяния, в котором он оказался, и достала оттуда прямоугольную коробочку, похожую по размеру на шкатулку для благовоний. Рапман открыл коробку, случайно разорвав край. В ней лежало три двухцветных палочки. Он рассмотрел одну из них, понюхал, и, неожиданно для себя, положил тёмным концом в рот. Чувство, похожее на голод, усилилось. Рапман вышел в коридор и приблизился к висевшему на стене смоляному факелу. Он поднёс палочку к огню, а затем понюхал поднимающийся от неё дым. В горле встал комок, он приблизил оранжевый конец палочки ко рту и вдохнул, заполнив сладковатым дымом лёгкие. Голова закружилась, но чувство голода немного ослабло. Рапман вдохнул дым ещё раз, ему стало необычайно легко, каменный пол покачнулся, так что ему пришлось опереться ладонью о стену. Голова казалась словно заполненной ватой, но, в целом, ощущение было приятным. Он вернулся в келью, подошёл к окну. Звёздное небо казалось бесконечным. Он оглядел звёзды и вдруг заметил, что одна из них движется. Движение было равномерным, словно эта звезда двигалась по воле какого-то очень сильного мага. Рапман представил силу, которую надо было затратить, чтобы подвинуть звезду хотя бы немного и ему стало страшно. Он дёрнул за верёвку звонка, и в комнату вошёл послушник. Рапман не помнил его, но сейчас это не имело значения. Он приказал ему объявить тревогу, так как на них готовит нападение самый сильный в истории маг. Мальчик поинтересовался, почему учитель Рапман так решил, а когда услышал о двигающейся звезде, с трудом подавил улыбку. Потом он указал на кубок, стоящий на подоконнике и сказал.

-Учитель, вы должны выпить это, так как вы ещё не совсем оправились от пережитого.

Рапман задумчиво кивнул и сделал глоток из кубка. Неожиданно он почувствовал полную апатию, и ему смертельно захотелось спать. Закрывая глаза, он увидел, как звезда, долетев до середины окна, растворилась. Рапман уже не мог удивиться, у него просто не было на это сил.


***


Несколько дней промчались для него как один. Рапман постоянно пребывал в эйфории, по поводу удачного осуществления своего замысла. Он разбудил воинов, и теперь они заняли весь монастырь, переселив монахов во дворец. Вся страна праздновала возвращение великого воина, и лишь по лицам нескольких грамотных стариков из крестьян можно было понять, что не всё так хорошо, ведь его появление означало скорое наступление Великой битвы.

Воины тоже готовились к битве. Они набирали растраченные на долгий анабиоз силы, соревновались между собой, обсуждали просчёты, допущенные в первой Великой битве и способы их исправления. Но Рапман Ну не участвовал в этом обсуждении, потому что знал то, что не могли знать другие: он сам придумал вторую великую битву, когда понял, что ему суждено погибнуть. В молодости, до того, как он стал верховным магом, он прочитал в одной книге об обряде перехода, когда человек может возвратиться в мир после своей смерти, когда его душа будет переживать следующую реинкарнацию. Но для соблюдения обряда были нужны помощники, которые должны были совершить несколько ритуалов для того, чтобы человек вернулся. Но он знал, что следующее его воплощение родится на земле через несколько тысяч лет после великой битвы. Тогда Рапман и придумал и религию, и то, что зло должно возвратиться.

Для того, чтобы вернуться к жизни, он заставил целый народ тысячелетия жить по придуманному собой плану и не видел в этом ничего плохого. Оставалась ещё одна небольшая проблема - объяснить воинам, что битвы не будет, но Рапман был настолько уверен в своей способности убеждать, что не видел в этом ничего страшного. Да и будет ли кто-нибудь сильно обижаться, когда узнает, что его спасли от смерти, пусть даже и продержав в состоянии анабиоза довольно большой промежуток времени?

Рапман чувствовал, что за всю свою жизнь, у него, наконец, появилась возможность отдохнуть и разобраться в себе, ведь несмотря на то, что самочувствие после перенесённой реинкарнации было, в целом, прекрасным, всё-таки чувствовалось, что что-то не так, как будто в каком-то далёком уголке сознания таится нечто, живущее собственной жизнью, нечто, заставляющее Рапмана курить сигареты, а временами, обычно по вечерам, погружающее его в депрессию. Чтобы хорошенько разобраться во всём этом, Рапман решил прогуляться и посмотреть, насколько хорошо сохранились те места, расположенные неподалёку, те, которые он попытался защитить с помощью своей магии, чтобы когда он вернётся, в этом мире осталось хоть что-то знакомое, помимо дворца, монастыря и его армии.

Он вошёл в лес, чтобы дойти до своего камня у реки, на котором он когда-то любил сидеть и смотреть в тёплую спокойную воду, размышляя о своей жизни; до камня, сидя на котором, он и придумал способ своего спасения, когда узнал, что предстоящая битва несёт ему смерть.

Он прошёл всего несколько шагов, и вдруг ему ужасно захотелось курить. Уже на следующий день, после того, как он очнулся в келье, он узнал, что вдыхание дыма двуцветных палочек называется именно так, но, закопавшись в делах, связанных со своим возвращением, так и не смог выделить время, чтобы избавиться от этой дурацкой привычки, хотя для этого Рапману было достаточно просто сконцентрироваться и добраться до участка психики, отвечавшего за курение.

Он сел на поваленное ветром дерево, сконцентрировался и начал искать путь избавления. Рапман аккуратно приблизился к закрытой для него зоне, а потом открыл её. Внезапно ему стало нехорошо, он почувствовал, как то, что находилось в этой зоне, вырвалось из неё и стало медленно расползаться по его мозгу. Перед глазами потемнело, и он потерял сознание.


***


Дико болела голова. Не открывая глаза я пощупал затылок и рука окунулась во что-то тёплое и мокрое. Я открыл глаза, встал и посмотрел на руку. На ней была кровь. Я стоял около большого поваленного дерева. Скорее всего, голову я расшиб, когда падал, так как на стволе лежала шапка, похожая на ту, которая была на Шане, когда я его в первый раз увидел. Не зная, что делать я пошёл вперёд.

Я не понимал, что со мной происходит, я даже не представлял, где я нахожусь. Последним, что я помнил, был полёт вниз, сопровождавшийся дикой болью и тоской, по сравнению с которой, обычная депрессия могла бы показаться эйфорией.

Когда я уже стал сомневаться в правильности выбранного направления, впереди появился просвет, и, вскоре, я вышел на светящуюся дорогу. Днём её свет был, конечно, незаметен, но я привык называть эту дорогу светящейся. На дороге прямо напротив меня стоял полицейский джип.

Я подошёл к машине. Из замка зажигания свешивалась связка ключей. На сиденье лежал небольшой лист грубой жёлтой бумаги, явно местного производства. На листе было что-то написано. Я перегнулся через борт джипа и взял бумагу. На ней было всего несколько строк на русском.

"Наконец-то! А я уж думала, что этот лист так и сгниёт вместе с сиденьем машины. Быстрее садись и езжай туда, где есть сарай с генератором, консервами и душем. Мне кажется, что ты всё равно опоздаешь, но я всё же надеюсь, что ужин не успеет остыть."

Я подумал, что если это шутка, то приехав туда, я хотя бы смогу набить морду этому шутнику, а если нет..., нет этого не может быть.

Я запрыгнул на сиденье, повернул ключ и слился с машиной. Я не знаю, как меня не угораздило не улететь в кювет и не "поздороваться" с каким-нибудь придорожным деревом, но я доехал до деревни намного быстрее, чем тогда, с Холи.

Я выбежал из машины и подбежал к дому. В нём горел свет, и оттуда раздавалась тихая и спокойная восточная музыка. Она была не похожа на музыку, слышанную мной в самолёте. Она была проста и искренна, лишена извивающегося звука ситара, но несмотря на это, сохранившая в себе загадку, загадку которую мне вот-вот предстояло разрешить.

Я стоял у двери, не решаясь войти, а музыка играла всё громче и громче, затягивая меня в свой сказочный, непередаваемый ритм, и вселяя в мою душу всё больше и больше надежды.

Внезапно дверь отворилась и на пороге показалась Холи. Заметив меня, она бросилась ко мне на шею так резко, что я еле устоял на ногах. Я был просто раздавлен тем потоком её и моих чувств, что взорвались в моей душе. Я закрыл глаза, утопил лицо в её мягких чёрных волосах, полной грудью вдохнул их запах и шёпотом спросил:

-Как ты осталась жива? Ведь тебя буквально изрешетили пулями?

Холи засмеялась, и её смех влился в раздававшуюся из дома музыку.

-Есть грань, за которой железо уже не ранит.

Мы стояли, обнявшись, у входа в дом, не замечая ничего вокруг себя, ни того, что солнце освещало нас своими красноватыми лучами, ни чудесной музыки, которая, застав нас в момент, когда наши сердца были распахнуты одна перед другой, стала частью наших душ.

Санкт-Петербург

июль 2000 -февраль 2001