# Виновник торжества

Александр Владимирович Уваров

Александр Уваров


Во взгляде администратора гостиницы не было ни агрессии, ни настороженности, только грустная усталость.

И малая толика профессионального отвращения к полночному клиенту.

- Форму регистрации заполнили?

Сатосов протянул листок, прошлифовав до гладкости зализанную тёмно-красную доску гостиничной стойки.

- Так-с...

Администратор поправил очки, постоянно сползающие на кончик носа под весом тяжёлых линз.

- Так-с, - ещё раз повторил он и для чего-то покрутил листок, словно надеялся обнаружить текст и на его оборотной стороне, хотя там была лишь совершенно пустая белая бумага безо всяких граф и учётных пунктов, так что и заполнять было решительно нечего, разве что сделать неформальную приписку с пожеланием всяческих благ тому, кто загнал полночного постояльца в эту чёртову гостиницу.

Но никаких приписок Сатосов не сделал, так что администратор, вглядевшись в пустоту оборотной стороны, снова повернул бумагу стороной лицевой, и пробубнив: "а теперь вот и мне нужно кое-что записать", достал блеснувший золотистым колпачком "Паркер" из нагрудного кармана пиджака.

- Вы, стало быть, нам на экзекуцию сюда прибыли?

- На казнь, - уточнил Сатосов.

Хотя, не будучи специалистом в подобного рода делах, решительно не понимал, чем же казнь отличается от экзекуции, но полагал с некоторой долей излишней самоуверенностью, что при экзекуции наказание может ограничиться лишь поркой или подвешиванием на дыбу, что совершенно не обязательно ведёт к погибели осуждённого, тогда как при казни необходимым условием успешного проведения процедуры является как раз эта самая погибель.

- На казнь, так на казнь, - охотно согласился администратор, не вступая в терминологический спор, и сделал пометку в журнале регистрации.

- И когда же она... хм...

Он откашлялся.

- ...состоится?

- У меня до послезавтра бронирование, до первой половины дня, - подсказал Сатосов. - Это если и сегодняшний день считать...

И он кивнул на бронзовые настольные часы, стрелки которых показывали без десяти полночь.

- Я планировал часа на три раньше приехать, так чтобы и к ужину успеть. Но ведь пока до вашего городка от станции доберёшься... и подвозить ведь никто не хотел!

- Послезавтра,.. - задумчиво повторил за гостем администратор.

И со знанием дела уточнил:

- А завтра у вас, стало быть, встреч будет много? День насыщенный?

- А откуда знаете? - удивился Сатосов.

Администратора явно развеселили наивность гостя, и морщины на его лице на секунду разгладились от внезапной солнечной улыбки.

- Так вы не первый у нас по такому делу! В нашем городке Центр духовных скреп уже не первый год работает, так что научились гостей встречать. Часа за два до вас тоже гость приехал... Такая благородная по виду дама, а туда же - к нам попала...

Администратор хмыкнул и снова сделал пометку в журнале.

- Может, и пересечётесь завтра.

- А вы с какой целью моими завтрашними визитами интересуетесь? - с нарастающим раздражением спросил Сатосов.

Ему хотелось скорее в номер, принять душ и упасть в постель.

Дорога от Москвы до этой глухомани изрядно утомила, а тут ещё этот затянувшийся некстати разговор за стойкой с неумеренно любопытным портье.

В иной ситуации Сатосов, возможно, предпочёл бы прервать разговор, отменить бронирование и выйти вон...

Да хоть бы и в темноту осенней ночи!

Ему казалось, что в теперешнем крайне утомлённом состоянии он способен беспробудно проспать до утра и на парковой скамейке.

Но ему было предписано проживать до казни именно в этом отеле, и нарушение этого предписания неизбежно привело бы его в местную тюрьму, администраторы которой наверняка оказались бы куда любопытнее и проявили бы куда меньшую любезность, чем этот долговязый, морщинистый собеседник.

- С вполне определённой, - ответил хозяин стойки. - Мы же непременно питание гостей организовываем. Завтрак в номер и ужин. А обед, стало быть, вам ни к чему. Всё равно на встречах своих будете...

- Предусмотрительно, - отметил Сатосов.

И тут же с прежним недовольством уточнил:

- Питание, стало быть, только в номер? А если я в бар, к примеру, захочу выйти?

Администратор замотал головой.

- И не думайте! Для вашей же безопасности...

И с усталым вздохом пояснил:

- Не любит у нас народ оппозицию.

Выразительно провёл пальцем по шее.

- Ох, не любит!

Сатосов понимающе кивнул в ответ.

- Глубинный у нас народ, - добавил администратор, протягивая ключ.

- Двести пятый номер, второй этаж. Багаж большой?

- Сам донесу, - успокоил администратора Сатосов и, подхватив портфель, побрёл в сторону лестницы.


***


Номер оказался на удивление приличным.

Даже более чем приличным.

По провинциальным меркам это бы лайтовый полулюкс.

Синие обои с золотой вязью, тяжёлые серые шторы, перехваченные плетёными шнурами с бахромчатыми кистями, синий же, под цвет стен, ковролин на полу.

Пышная купеческая кровать, забранная карминовым покрывалом.

Купеческого же пошиба люстра, свисавшая на бронзовой цепи с потолка едва ли не на половину трёхметровой высоты комнаты, так что рослый Сатосов сразу примерился обходить её так, чтобы как-нибудь случайно не задеть радужно поблёскивающие и мелодично звенящие стразы-подвески нижнего ряда.

Мутно-тёмная панель телевизора, закреплённого на стене прямо напротив купеческого ложа, и уютно устроившийся в настенном держателе пульт дистанционного управления, провокаторски манящий понажимать на кнопки и посмотреть на запретные спутниковые каналы, которые (если верить найденному в верхнем ящике стола рекламному проспекту) транслировались по отельному каналу и лицезрение которых (непременно отмеченное бдительной администрацией) привело бы к отсрочке казни ввиду возбуждения нового уголовного дела, при том сделав последующую казнь куда более мучительной.

Рядом с рекламным проспектом нашлась и Библия.

Сатосов машинально взял её (нет, не в поисках утешения, а именно машинально, по инерции, бездумно, потому что совершенно не представлял, как ему провести остаток времени перед отходом к короткому и тревожному сну).

Скользнул глазами по обложке.

"Святоградская областная типография. Новое издание, одобрено центром духовных скреп и управлением СБ по городу Святограду и Святоградской области".

Всё с той же машинальностью Сатосов раскрыл книгу, не выбирая глав и страниц, скользнул глазами по тексту.

"...и возлюби Президента своего, ибо через него есть Царствие небесное..."

Задумчивость и оцепенение как рукой сняло.

Сатосов забросил книгу обратно в ящик стола и яростным толчком захлопнул его.

Секунд пять боролся с искушением дать коленом по серому дереву, но решил не причинять себе боли.

Вряд ли силу его удара почувствовали бы на себе работники Святоградской типографии и те, кто прислал им этот кощунственно маскирующийся под Святое писание текст, а передвигаться с распухшим коленом было бы очень больно и неудобно.

"Для кого я берегу своё тело?" спросил сам себя Сатосов и грустно усмехнулся.

"И для чего? Целым и невредимым лечь в могилу?"

Город смотрел на него сонными жёлтыми глазами сквозь тёмные оконные стёкла.

"Тяжело дышать. Будто я уже в могиле".

Телефон на столе залился тревожно-требовательной трелью.

"Администратор доложил... кому следует".

Диссидентский опыт не подвёл: на том конце линии оказался именно тот, кого Сатосов и ожидал услышать в столь поздний час.

- Оперативный дежурный управления СБ по городу Святограду и Святоградской области капитан Дерницын, - отчеканила трубка.

- Радость-то какая! - притворно разохался Сатосов. - А я вот всё гадаю: позвонят мне из вашей организации или нет. Не поверите ли, и спать не ложусь, и от аппарата не отхожу!

- Сатосов Валерьян Людвигович? - уточнила трубка.

- Разумеется, - подтвердил Сатосов. - Вы же не наобум звоните. Вам наверняка доложили о вселении.

- Вот вы, гражданин Сатосов, напрасно ёрничаете и браваду тут показываете, - мягко упрекнул его Дерницын. - Вам уж и приговор выписали, и в город наш направили на утилизацию...

- Экзекуцию! - недовольно поправил его Сатосов.

- ...а вы всё ерепенитесь, характер показываете, - продолжал капитан. - На суде тоже характер показывали, потому вышку и получили.

- Дело моё читали? - уточнил Сатосов.

- Всё читали, - заверил его капитан. - И дело, и выписки с информационных сайтов. Вы у нас личность известная, журналист. Так что хорошо вас знаем, гражданин Сатосов, не сомневайтесь.

И тут же с ехидством добавил:

- Запад за вас горой был! Уж так извивались ваши дружки из западных изданий, так клеветой исходили на наш неподкупный и справедливый суд - а не вышло ничего из их усилий! И парламенты-то гейропские резолюции принимали, и толерасты правозащитные выли... А вы - всё равно у нас! Потому что, знаете ли, сколько верёвочке не виться...

- Вы позлорадствовать позвонили? - прервал торжествующего Дерницына разоблачённый справедливым судом диссидент. - Поехидничать вздумали?

Капитан сдержанно прошипел что-то невнятное, но очень грозное.

Чувствовалось, что ему очень хочется заехать кулаком в ухо этому прислужнику западных плутократий, но сделать это пока не представлялось возможным как из-за нахождения дерзкого оппозиционера вне зоны досягаемости кулака, так и из-за суровой необходимости соблюдать протокол общения с особо опасным осуждённым.

- Звоню по служебной необходимости, - отчеканил Дерницын. - Завтра ровно в десять утра вас ждут в городской администрации, в кабинете сто два. Получите инструкции от уполномоченного лица. На встрече будет присутствовать наш представитель, майор Звонарёв. Возможно, захочет допросить, так настоятельно советую отвечать честно и прямо. Быть строго десять, без опозданий. Опоздание или неявка считаются побегом...

- А ка накажите? - уточнил Сатосов. - Ещё раз в землю закопаете?

- Нет, - неожиданно перешёл на умильный тон Дерницын. - Заставим ещё немного пожить в России, но в таких условиях, что сами землекопов будете искать, чтобы они вас закопали.

- Никогда не сомневался в вашей доброте и отзывчивости, - резюмировал Сатосов.

Трубка ответила короткими гудками.

Сатосов положил её на рычаг телефона и подумал:

"А ведь всё за мой счёт: и дорога, и отель и даже этот гадкий разговор. Какая дьявольская ирония: сам оплачиваю свою гибель!"

Он открыл дверь и вышел на балкон.

Сырой ветер ударил в лицо и пахнуло болотной тиной.

"Сыро тут... сырость сплошная".

Достал сигарету и закурил, демонстративно сбрасывая пепел за перила балкона.


***


- А тут вот перед вами женщина была...

Яркие лучи лупили сквозь пыльные стёкла, заливая кабинет празднично-лимонным светом, казавшимся таким неуместным и нелепым в этой казённой, тоскливой, безрадостной обители.

Найти городскую администрацию было легче лёгкого: в холле отеля висела карта города (должно быть, специально вывешенная для таких бедолаг как он), здание (разумеется) было расположено на центральной площади, названной в честь Серафима Саровского, к которой прямиком от отеля вела улица имени Розалии Землячки.

После завтрака, поданного ровно в девять утра (персонал отеля, разумеется, был в курсе расписания встреч своих постояльцев и подстраивал под него график питания) Сатосов спустился в холл, сверился с картой, вышел на улицы, три минуты постоял у входа в отель, докуривая первую утреннюю сигарету, а потом двинулся вдоль по улице имени прославленной революционерки прямиком на площадь имени не менее прославленного святого.

Трёхэтажное, выкрашенное бледно-жёлтой казённой краской здание городской администрации стояло как и полагается - на самом видном месте.

Прямо посреди главной линии площади, серыми немытыми окнами в прищур разглядывая стоявший посреди прямоугольника коричневой брусчатки памятник... Ленину.

Памятника Серафиму (или на худой конец Розалии) не было и в помине.

Сатосов обошёл постамент, на ходу успев прочитать довольно длинную благодарственную надпись на подножии памятника, гласившую, что Святоградская (а в ту пору Краснокомсомольская) ГРЭС была построена в 1922 году по личному указанию вождя революции в рамках реализации плана ГОЭЛРО, пнул пустую бутылку, откатившуюся к ногам вождя мировой революции, и двинулся прямиком к бледно-жёлтому зданию.

На проходной всё прошло гладко и без осечки.

Пропуск на него уже был заказан и улыбчивый юноша в сером костюме провёл его прямиком от турникета охраны к кабинету сто два.

Сатосов глянул на часы.

Было без пяти десять.

Сатосов решил было из принципа подождать пять минут, но улыбчивый юноша успел постучать в дверь и слегка приоткрыть её.

Пришлось с ходу войти.

- А мы вас ждали!

Кабинет номер сто два походил скорее на небольшой конференц-зал. На невысоком подиуме стоял большеразмерный рабочий стол, сплошь заваленный сложенными в беспорядке пухлыми папками.

"Дела" мысленно отметил Сатосов.

Всё это занимало не более одной пятой площади кабинета.

На оставшейся части располагались ряды стульев, обращённые к подиуму, а в самом конце комнаты, прямо напротив служебного стола, располагался другой стол, овальный и переговорный.

Вот за ним-то и поджидала Сатосова преинтересная компания: двое служивых в разномастных костюмах (один в летнем, легкомысленно-белом, другой в костюме посерьёзней - цвета кофе с молоком), очкастая девица секретарского вида и... радостно улыбающийся священник.

"Опаньки" подумал Сатосов.

Сатосов решил, что чекист - это тип в костюме посерьёзней, благо что и цвет подчёркивал солидность конторы.

Это предположение казалось ему тем более очевидным и логичным, что обладатель летнего костюма (в отличие от своего спутника) жизнерадостно улыбался и всем своим видом демонстрировал расположение к приговорённому и неподдельную радость от встречи с ним, чего ранее Сатосов у сотрудников органов не наблюдал (обычно эти существа были профессионально-хмуры, эмоционально отстранённы и непроницаемо-замкнуты).

Но, против его ожиданий и предположений, именно летний и радостный тип отрекомендовался:

- Майор Звонарёв Гарольд Никитич!

И показал на заранее поставленный для гостя стул.

Сатосов поздоровался и присел, несколько неуверенно и грузно опустившись на тонко скрипнувшую под ним казённую мебель.

Летний и кофейный что-то быстро обсудили полушёпотом, после чего девица быстрым шагом пересекла зал и, подхватив одну из папок, отнесла главе администрации (теперь уж Сатосову стало более или менее понятно, кто есть кто за этим столом, разве только имя было известно лишь одно, остальные представляться не спешили).

Молочно-кофейный подвинул папку и начал листать.

На приговорённого он смотрел, даже искоса и мельком.

Приговорённый, судя по всему, был ему совершенно не интересен.

- Сатосов Валерьян Людвигович? - уточнил кофейный.

- А я с кем разговариваю? - с некоторым вызовом бросил встречный вопрос приговорённый.

- С начальством, - пробурчал кофейный, не поднимая головы.

- Имя у начальства есть? - продолжал дерзить Сатосов. - И должность?

Летний рассмеялся и, совершенно неожиданно для Сатосова вскочив с места, сбежал с подиума и встал рядом с приговорённым.

- Эх, Валерьян Францевич...

- Людвигович, - поправил чекиста Сатосов.

- Он самый, - охотно согласился Звонарёв. - вы через строптивость свою столько уж мук перетерпели...

- Полгода в СИЗО, - напомнил Сатосов. - Кормёжка, скажу я вам, отвратительная!

- А сейчас вот на свободе, - парировал Гарольд Никитич и попытался дружески потрепать по плечу отшатнувшегося от его ласки диссидента.

- Временно освобождён после вынесения приговора для следования к месту казни, - напомнил Сатосов.

- Но ведь вам навстречу пошли! - патетически воскликнул Гарольд Никитич, на мгновение воздев руки к потолку.

- Проезд и проживание за мой счёт, - продолжал дерзить Сатосов. - И бежать мне некуда, я с браслетиком и сопровождением.

- А сопровождение засекли? - профессионально уточнил Звонарёв.

- Ещё на вокзале, - ответил Сатосов.

Гарольд Никитич озабоченно покачал головой, завздыхал и, промолвив "ай-яй-яй! непременно выговор надо будет объявить!", вернулся на подиум.

Зайдя за спины своим спутникам, он неожиданно крутнулся на одной ноге и, озарившись широкой улыбкой, воскликнул:

- Так я и представлю честную компанию!

Никто против этого не возразил, а кофейный так и вовсе ухом не повёл, потому летний беспрепятственно продолжил.

Представлял он спутников самым простецким и фамильярным образом: подходил сзади, хлопал по плечу и называл имя и должность (не сделав исключения и для девицы).

- Глава городской администрации и председатель экзекуционной комиссия Семёнов Григорий Иванович...

Хлоп!

- Секретарь комиссии Коноплёва Лидия Ивановна...

Хлоп!

Девица поёжилась и потёрла плечо.

- И всеми нами любимый почётный член комиссии и оратор городской администрации, отец Викентий.

Поп попытался уклониться от чекистской длани, но не вышло.

Хлоп!

Священник разулыбался пуще прежнего и даже помахал приговорённому пухлой ладошкой.

- Ну вот, Валерьян Францевич...

- Людвигович, - поправил Сатосов.

- ...вы со всеми нами и знакомы. А теперь Григорий Иваныч исполнит свою печальную, но совершенно необходимую обязанность: как председатель комиссии и старший из гражданских лиц официально и в присутствии свидетелей установит вашу личность и передаст вам все необходимые инструкции для участия в завтрашнем торжестве.

- Торжестве?! - вырвалось у Сатосова.

Гарольд Никитич улыбнулся ободряюще наивному гостю и, хозяйским жестом потянув за стул, присел, но не за стол, а чуть в отдалении и отчасти боком к почтенным членам комиссии.

Видно было, что настоящий хозяин здесь - он, а не поспешно поднявшийся с места кофейный, который после представления сник и принял вид услужливый и печальный.

- Устанавливаю личность приговорённого...

Начал председатель эту фразу торжественно, но уже на втором слове сорвался в привычный для него бубнёж.

- Сатосов Валерьян Людвигович?

- Он самый, - подтвердил приговорённый.

- Паспорт при себе имеется?

"Шутит что ли?" подумал Сатосов.

Гарольд Никитич развёл руками, как бы обращаясь к невидимому собеседнику с фразой: "А вот такой порядок у нас, уж не взыщите!"

- Изъят при аресте, для проезда выдана справка, - ответил Сатосов.

- Справка при себе? - продолжал допытываться Григорий Иванович.

- Да куда уж без неё, - подтвердил приговорённый.

- Предъявите секретарю, - всё тем же ровным голосом пробубнил председатель.

Девица подошла к Сатосову, взяла из его рук справку, сфотографировала на сотовый и бумажку тут же вернула.

- Пока держите при себе, - проинструктировала Коноплёва. - Справка будет у вас изъята завтра, во время казни, и приобщена к вашему делу.

- Ой, спасибо! - поблагодарил её Сатосов. - А я уж подумал - со мной вместе закопаете.

Гарольд Никитич жизнерадостно фыркнул и качнулся на стуле.

- А вы. Сатосов, молодцом держитесь, - заметил чекист. - Тут до вас дама одна через комиссию проходила, так она и поначалу грустная была... а в конце и вовсе поплыла. Да так чаще всего и бывает - раскисает народ под конец. А вы ничего, ещё и хохмить пытаетесь! Если и завтра так бодрячком пойдёте - я вас и вовсе в пример начну ставить всем прочим врагам народа. Враг либо каяться должен и в ногах ползать у власти, либо как вы - хохмить и упорствовать. Доказывать, так сказать, свою нераскаянность и неисправимость. А все эти печали, слёзы и прочие мерихлюндии... Они народ расслабляют, на жалость наводят. А жалость - это как раз то, что нам совсем не нужно. Не правда ли, Григорий Иваныч?

Глава администрации и председатель комиссии, который в продолжении чекистской речи опустился было на стул и впал в привычное безразлично-полусонное состояние, встрепенулся и поспешно кивнул в ответ.

"Плакала..."

Только сейчас на Сатосова стал накатывать приступ запоздалой озлобленности.

- А к чему её приговорили? - уточнил он.

- Кого? - с искренним удивлением в голосе переспросил чекист.

- Даму эту... которая передо мной была.

- Ах, эту! - воскликнул Гарольд Никитич.

И, на секунду сделав вид что задумался, ответствовал бодро и уверенно:

- К повешению! Вы не волнуйтесь, она не будет мучиться так долго как вы.

- А почему я должен волноваться? - уточнил помрачневший Сатосов.

Чекист развёл руками.

- Ну, мне показалось, вы уж начали за неё переживать...

- А её в глаза не видел, - напомнил Сатосов. - А переживал я за многих... и допереживался.

И тут неожиданно оживившийся председатель хлопнул себя по лбе.

- Запамятовал было, Валерьян Людвигович!

В отличие от чекиста, флегматичный председатель в именах не путался.

- Нам для протокола требуется... Вы у нас по какой статье проходите?

- В деле всё написано, - напомнил Сатосов.

- Да закопались мы уже в этих делах, - с неожиданной откровенностью признался председатель.

И хлопнул ладонью по краю стола.

Девица стала лихорадочно листать папку.

Попадались ей, похоже, лишь щедро подшитые в дело скриншоты интернет-страниц и распечатки телефонных разговоров, а до приговора всё никак не доходило.

- Экстремист, уклонист, пацифист, навальнист? - стал подсказывать председатель.

- Подпиндосник? - подключился чекист.

- Журналист-болтунист, - ответил Сатосов.

И добавил:

- Речепреступник и злобопечатник. Шёл по делу как...

- Экстремист первой категории! - радостно выдала добравшаяся, наконец, до приговора Коноплёва.

Чекист присвистнул восхищённо.

- Опа, первой категории... В нашем Центре никогда раньше таких не закапывали!

- С почином, - грустно поздравил Сатосов.

Чекист подмигнул ему одобрительно.

- Лидушка, - обратился он к секретарю, - раз уж вы так активно нам помогаете, то вы и проинструктируйте... э-э... гражданина. А то Григорий Иванович, смотрю, сдавать начал понемногу.

Семёнов бросил на служивого недобрый взгляд исподлобья, и тут же взгляд этот спрятал.

Девица охотно зачастила:

- Процедура казни начнётся завтра, в десять часов утра, в парке за зданием городской администрации. Для прохода в парк необходимо обойти здание администрации с левой стороны и пройти через чугунные ворота по дорожке в парк, далее идти по указателям. Приговорённые следуют к месту казни самостоятельно. Опоздание приравнивается к побегу. По прибытии к месту казни приговорённый обязан проследовать к эшафоту и зарегистрироваться у распорядителя казни. На месте казни присутствуют представители городской администрации, местных органов госбезопасности, команда исполнителей и священник...

- Ах ты, изверг! - загрохотал вдруг отец Викентий, явно обращаясь к Сатосову. - Отродье сатанинское! И не совестно ли тебе было на свет божий смотреть?! Продался... и кому? Империалистам заморским, врагам рода человеческого! Тьфу на тебя!

- Напрасно стараетесь, отец Викентий, - молвил Гарольд Никитич, разглядывая полированные ногти. - Гонорар вам только с завтрашнего дня начислять будут. А сегодня вы у нас на общественной работе, стало быть - даром.

Слово "даром" чекист протянул с явным наслаждением.

Священник тут же осёкся, замолчал и вновь заулыбался приветливо.

- Окончание казни запланировано на тринадцать ноль-ноль, - как ни в чём ни бывало продолжила Коноплёва. - Все, остающиеся у приговорённых документы и ценности изымаются на месте казни...

- Коронки снимать будете? - уточнил Сатосов. - У меня - фарфоровые...

- О, идея! - и чекист хлопнул себя по лбу.

- Пока не предусмотрено протоколом, - помявшись, ответила девица.

Помолчав секунд пять, сказала неуверенно:

- У меня всё.

- И у нас - всё! - бодро резюмировал Гарольд Никитич.

И, обратившись к приговорённому, уточнил:

- А у вас - всё?

Сатосов кивнул в ответ.

- Так я пойду?

- Ступайте, - милостиво разрешил чекист. - Только отсюда - и до отеля. По городу лучше не гулять.

- Запрещено? - спросил ко всему готовый Сатосов.

- Ни-ни!

И чекист замахал руками.

- Вы до самой экзекуции свободны, как и каждый гражданин нашей великой страны. Но гулять всё же не рекомендовал бы...

- Почему? - упорствовал экстремист первой категории.

- Побьют, - просто и незатейливо пояснил Гарольд Никитич. - Ваша фотка уже опубликована в газетах и на новостном сайте администрации. Троих завтра казнить будут: вас, даму эту печальную и ещё одного... пацифист, кажется. Всех троих на сайте и того... опубликовали. Так что ежели кто из горожан опознает - побить могут. Народ у нас...

- Глубинный им врагов не любит, - докончил за него Сатосов. - Слышал уже, приходилось. Что, я пошёл!

Никто ему не ответил.

Отец Викентий смотрел в потолок, обращаясь за помощью и советом то ли к высшими силам, то ли к укреплённой на потолке видеокамере.

Девица копалась в бумагах, низко опустив голову.

Председатель и глава администрации задремал, опустив голову на грудь.

А Звонарёв всё полировал и полировал ногти, нежно водя ими по гладкой ткани летнего пиджака.


***


Сатосов издали увидел её.

Она сидела на парковой скамейке, в само дальнем конце аллеи.

Лёгкий ветер гладил её светло-русые волосы и время от времени пытался украсить их ранне-жёлтыми листья грустных берёз.

Листья и впрямь смотрелись тихими украшениями на светлом потоке, но только не удержались на русых струях и, вновь подхваченные ветром, взлетали к поглаживающим тёплое небо берёзовым ветвям и, проскочив сквозь их тёмные пальцы, летели дальше и дальше - в бесконечный простор, теперь навеки закрытый и для Сатосова и для сидевшей на скамейке женщины.

- Здравствуйте, - сказал Сатосов.

Женщина не ответила.

Но и не стала отворачиваться в досаде на незваного спутника.

Она просто посмотрела на него: без любопытства и без опаски.

Она была совсем молода: никак не более тридцати.

Сатосову с его пятым десятком показалась почти девочкой.

Простое, открытое, миловидное лицо.

Глаза светло-серые, с голубыми искорками.

Искорками, которые даже грусть не смогла погасить.

- А я, знаете ли, тоже оттуда, - как мог, представился Сатосов.

И, повернувшись на миг вполоборота, показал на оставшееся за спиной здание администрации.

- Враг народа? - уточнила женщина.

- Он самый! - охотно подтвердил Сатосов.

И с поразившей его самого развязностью ловеласа (которым он вовсе не был) смело присел на скамейку рядом с дамой.

"А обычно с незнакомками я не так уж и смел... всё-таки близость смерти меняет характер".

- Валерий, - представился экстремист.

Называть себя с первых минут знакомства "Валерьяном" ему показалось неуместным.

Уж слишком выспренне и церемонно прозвучало бы сейчас его имя.

- Надежда, - ответила незнакомка, перестав после этого быть незнакомкой.

- Надежда, - повторил за спутницей Сатосов.

И невольно вырвалось:

- Это как раз то, чего у нас нет...

"Эк я брякнул неудачно!" мысленно отчитал сам себя Сатосов.

- Но я-то есть, - возразила женщина.

И тут Сатосов отметил, что нотки грусти в её голосе исчезли, говорила спокойно и ровно.

- Есть, - согласился Сатосов.

И добавил:

- Это хорошо, что вы есть. Хорошо, что надежда всё-таки... есть.

"Грустный каламбур".

- А за что вас? - спросила Надежда.

Сатосов пожал плечами.

- Вот отвечу честно и как на духу: до сих пор толком не понимаю. Думал, что ни за что, а оказалось... В общем, я журналист, в основном - сетевой. Хотя и в офлайне публиковался... В общем, парочка публикаций в сети, да пара десятков постов в переписке. Знаете, как обычно это у нас бывает...

- Догадываюсь, - ответила спутница.

Прилетевшая невесть откуда ворона присела рядом с ними, походила вокруг да около и, осмелев, подошла вплотную к скамейке.

- Примеривается? - спросила Надежда.

- Рановато, - и Сатосов похлопал себя по карманам пиджака.

- Нету меня ничего, серая. Нечем тебя угостить.

Ворона глянула на него понимаю и, хлопнув крыльями, тяжело поднялась в воздух.

"Да, рановато пожаловала... Может, просто присмотреться хотела?"

- Вороны и вороны в древности считались проводниками душ в иной мир, - задумчиво произнёс Сатосов, глядя вслед птице. - А могли и помочь душе ненадолго вернуться в этот мир, если у неё остались недоделанные дела. Потому что они знали дорогу... туда и обратно.

- У меня бывший муж остался, который со мной развёлся сразу после ареста, - Надежда встряхнула головой и русый поток упал на плечи.

- А вот детей нет, так что сирот после себя я не оставлю...

- у меня один останется, - заметил Сатосов. - Только он уже взрослый, самостоятельный и, хвала небесам, давно уже живёт не в России. А жена... Ну, жён после меня целых две останется, но обе бывшие. И развелись они со мной задолго до всей этой истории. Я уже три года живу один... Точнее, жил.

И тут Сатосов неожиданно рассмеялся и хлопнул себя ладонью по лбу.

- А ведь, честно говоря, донос на меня написал один из читателей, и всего-то из-за фразы "наша страна рассорилась со всем миром и в последние два года втянулась в войны по всему периметру границ..." Ну, или что-то вроде этого, сейчас уж точно не помню... Так ведь из-за слов "войны" и "по всему периметру" дело и возбудили. И вот, пожалуйста - экстремист первой категории.

- Надо же! - восхищённо промолвила Надежда. - Первой! У меня третья - и то приговор без права на обжалование...

Она призадумалась на секунду.

- Так это вы у нас главный виновник торжества!

- Не понял, - искренне удивился Сатосов. - Отчего же я? Нет, мне, конечно, лестно слышать и всё такое прочее... Но почему?

Женщина рассмеялась.

Впервые за всё короткое время знакомства.

"И от меня ещё польза есть" подумал Сатосов.

- Надо же, экстремист первой категории, а такой неосведомлённый!

- Ничего удивительного, - возразил экстремист. - Чем выше категория преступления, тем меньше власти склонны информацией с преступником.

И, помедлив, спросил:

- А вам рассказали что-то?

- Нет, не они...

И женщина махнула пренебрежительно в сторону здания администрации.

- Индюки надутые, ничего не скажут. Я ведь тут, на скамейке, давно сижу. Не хочу в эту душную гостиницу! Там всё противно, казённо...

"И прослушка наверняка стоит" мысленно добавил Сатосов.

- Ну, интерьерчик ничего, для провинции - даже шикарно, - попытался он заступиться за последнюю обитель.

- Казённо и противно! - разошлась дама. - Здесь воздух, птицы летают... Нет, не только вороны! Эта, кстати, первая прилетела. А до этого - две коноплянки и дрозд... Вот на той сосне!

И она показала куда-то в дальний угол парка.

- Я с одной женщиной разговорилась, она здесь техником-смотрителем работает. Ей велели сфотографировать...

Она вскочила и потянула за собой несколько опешившего от такого неожиданного напора экстремиста.

- Пойдёмте, я покажу!

Сквозь ряды давно отцветшей сирени они прошли к небольшой поляне в центральной части парка.

Поляна было необыкновенно большой для городского парка, показавшегося Сатосову поначалу компактным и со всех сторон охваченным городской постройкой.

И только здесь, на этом месте он понял, что парк этот - остаток какого-то старого, быть может, реликтового леса, древний природный уголок, чудом сохранившийся в центре провинциального города.

И уголок этот вовсе не так уж мал: поляна неровно-округлой формы была в радиусе примерно метров сто, не меньше.

И если со стороны здания администрации окаймляли её декоративные кусты и редкие ряды берёз, то с дальнего края начинались густые, почти лесные заросли густой травы и высоких, крепких, вековых деревьев.

И видно было, что та, дальняя часть парка тянется на километры, быть может - до самых окраинных районов города.

С лесной стороны пахнуло сыростью и Сатосов поёжился.

- Куда это мы пришли?

- Здесь всё будет, - ответила Надежда и потянула Сатосова на середину поляны.

- Это самое? - уточнил экстремист, осторожно ступая на усеянной сосновыми шишками траве.

- Оно самое, - подтвердила спутница.

Сатосов остановился и оглянулся с изумлением.

- Но ведь нет же ничего! Ни трибун, ни знамён, ни портретов... Эшафота - и того нет! Какой же на Руси праздник без эшафота?

- Будет, - уверенно произнесла Надежда.

- И табличек нет, указателей! - упорствовал в неверии экстремист. - Мне же инструкции давали: идти по указателям. А тут их нет...

- Тропинка есть, и не одна, - пояснила Надежда. - Но я решила, что через сирень как-то... романтичней. А трибуны, эшафот ваш праздничный - всё сегодня сделают, вечером. И указатели расставят и развесят. И портреты будут, как полагается. Мне всё это женщина объяснила, техник... Её сюда сегодня и направили, чтобы она поляну со всех сторон сфотографировала. Для отчёта перед этим... как его...

- Звонарёв? - уточнил Сатосов.

- Не-ет! - задорно возразила Надежда. - Она другому подчиняется... Такой сонный, скучный, в противном старомодном пиджаке.

- Семёнов, - догадался диссидент.

- Точно! - восхитилась его памяти спутница. - И как вы их по именам запомнили? Такие гадкие, моя память их не пропускает!

- Журналистская привычка, - пояснил Сатосов. - Всех бюрократов запоминаю. В лицо и по именам.

Он прошёлся по поляне, приминая траву подошвами.

- Здесь, стало быть...

На секунду раскинув руки, глянул в небо.

- А что, место неплохое. Всегда мечтал умереть на природе. Наедине с невинными созданиями. Зверями, птицами... Они ведь доносов не пишут. Вот так, под ветвями или просто под небом. Даже шальная мысль иногда в голову приходила: выйти на такую вот поляну, упасть на траву и смотреть в небо. Долго смотреть, лет этак сорок, не меньше. И пусть дожди льют, пусть листьями засыпает, а потом и снегом... всё равно. Лежать и смотреть. Может, это и есть счастье? По крайней мере, это точно - покой.

Надежда, опустив голову, подошла к Сатосову.

- А к чему вас...

- Приговорили? - переспросил Сатосов. - К погребению заживо.

Надежда вздрогнула.

- Ужас! И вы так спокойны... и говорите об этом спокойно.

- А я себя все последние годы погребённым чувствую, - ответил Сатосов, взяв её за руку. - Знаете, даже по ночам приступы удушья бывали. Будто уже в гробу... а теперь даже какое облечение чувствую! Как говорится, лучше ужасный конец...

- Не надо! - прервала его Надежда.

- Хотя лучше бы, конечно, без него, - согласился Сатосов.

С неожиданной смелостью он обнял прижавшуюся к нему спутницу и с минуту они стояли в молчании, прижавшись друг к другу.

Тёплый ветер закружил вокруг них, словно очерчивая невидимым охранным кругом.

- А вас... к чему?.. - начал было Сатосов.

Но спутница прервала его речь поцелуем.

Ожидаемым им, и в то же время... неожиданным.

Тёплым и - обжигающим сердце.

Пьянящим, сбивающим с ног.

И как в странном, давнем видении-мечте: он увидел небо, вечное небо, сквозь серую завесу которого светили ему сапфиры рая.

И чувствовал землю, всё еще летне-нагретую.

Его спутница склонилась над ним, её лицо коснулось его лица...

А дальше - будто видение. Будто сон.

Её руки, расстёгивающие на нём одежду... сладкая истома в теле.

Нарастающие, огненные волны страсти, пьянящий аромат женского тела, вкус поцелуев...

И будто - не с ним. Или с ним, но во сне.

Или, быть может, и в яви, но в какой-то странной, фантастической, параллельной яви. В которую переместился он на долгие, долгие, долгие минуты этой неожиданной последней любви.


А потом они лежали посреди поляны, на месте будущей казни - полуобнажённые и счастливые.

И небо, уже послеполуденное, окропило их лёгким дождём.

- Не ищи меня в гостинце, - сказала, вставая, Надежда. - Не подходи больше... нигде. Хорошо?

- Я понимаю, - ответил Сатосов.

И повторил:

- Понимаю.


***


Он всё-таки вышел вечером в бар, не смотря на предупреждение портье.

Впрочем, поначалу местная публика казалась тихой.

Никто не обратил на него внимания.

Бар вовсе не пустовал, и, похоже, был весьма популярным местом в городе.

У стойки пустовала всего пара стульев, а столики и вовсе были все заняты.

Публика вела себя тихо, и лишь одна пара у стойки что-то праздновала шумно (а, может, и просто отжигала безо всякой особой причины), периодически срываясь то в ссору, то в страстный танец, прерываемый на перемирие с объятьями и поцелуями.

Сатосов поморщился.

Пока он мешкал, кто-то успел занять один из двух свободных стульев у стойки.

Пришлось выбрать при полном отсутствии выбора последний, как на грех - возле шумной парочки.

"Впрочем, я здесь ненадолго" успокоил себя Сатосов.

И, усмехнувшись, мысленно укорил себя в робости: надо же, экстремист первой категории, а местных дебоширов избегает.

Это они его должны избегать, как и все прочие.

Хотя в глубине души прекрасно понимал, что опасен он только для обезумевшего государства, да и то не он сам, а мысли его проклятые, а вот для местной публики столичный фрондёр - паяц на верёвочке, готовая жертва.

Виновник торжества.

Сатосов усмехнулся грустно, устраиваясь за стойкой.

Бармен подошёл не сразу. Он с полминуты будто изучал посетителя, бросая на него косые оценивающие взгляды, и только потом подошёл, встав вплотную у стойки.

"Тут весь персонал проинструктирован? Чёртова страна, тебя и у могилы без опеки не оставят!"

Мысли сбились на привычный когда-то диссидентский настрой, от которого Сатосов за время домашнего ареста и многомесячной отсидки в СИЗО успел уже поотвыкнуть.

- Виски, чистый, безо льда.

Бармен кивнул в ответ.

А потом, наклонившись, прошептал:

- Дело, конечно, не моё, но напрасно вы здесь.

- А что мне терять? - спросил Сатосов.

Бармен пожал плечами, как бы говоря в ответ "это вам решать".

"Пока человек жив - ему есть что терять" ответил сам себе Сатосов.

Бокал с виски появился перед ним почти сразу.

Если бы прежний настрой мыслей сохранялся, то Сатосов подумал бы, что и обслуживают его так быстро только с тем, чтобы он выпил скорей свою порцию алкоголя перед сном, да побыстрее проваливал, но...

Мысли сменили свой ход.

Теперь Сатосов думал не о нарушении негласных запретов, последующих карах и негативной реакции населения на появление врага народа в людном месте.

Теперь он думал о ней.

Нет, он не искал её в отеле.

И не пытался выяснить, в каком номере она живёт (почему-то ему казалось, что всех приговорённых должны держать до казни в одном отеле, хотя, разумеется, это вовсе не обязательно было так, да и правил содержания врагов на вольном выпасе он, разумеется, не знал).

Просьба этой женщины, образ которой не выходил у него из головы, воспринималась им не как случайный каприз или попытка дразнящего флирта.

Нет, вовсе нет!

Он и она, на пороге смерти, у выхода в ничто и пустоту (хотя, быть может, и в новый мир) обрели ту полноту любви и жизни, в которой не было уже места притворству и жеманству мещанского мира.

Только жизнь, любовь и смерть в своей полноте не приемлют игры и отвергают лицедейство.

Девяносто с лишним процентов нашей жизни - песок бытия, легко просыпающийся сквозь пальцы.

Но те, оставшиеся проценты - и есть отфильтрованная, очищенная, рафинированная жизнь, наполненная чувствами и глубоким дыханием, наполняющим тело звенящим воздухом и влекущим его к небесам.

Только у самого порога жизнь обретает свою полноту, всё сказанное здесь - серьёзно и прямо, и нет места притворству.

Потому каждое произнесённое спутницей слово Сатосов запомнил наизусть и твёрдо решил выполнить её просьбу, какими бы обстоятельствами и соображениями она не была бы вызвана, но...

Оставалось в груди, жгло изнутри и не находило себе выхода потаённое желание хоть издали, хоть, мельком ещё раз увидеть её - да казни.

Просто увидеть.

Сатосов сделал глоток и вновь, уже внимательно и не спеша, осмотрел зал.

Публика заметно оживилась.

Должно быть, наступало время полуночников.

Столики заполнялись, музыка загремела громче (и всё сплошь западная, здесь российскую попсу не уважали).

И виски, кстати, оказался качественный.

Не контрафактный, из ржавой бочки (а в иных барах попадался и такой - такой Сатосов опознавал сразу по резкому сивушному запаху и неизменно устраивал скандал, который, впрочем, никогда ещё не заканчивался закрытием бара).

Настоящий, шотландский, с торфяным дымком.

Сатосов опустошил бокал и попросил бармена повторить.

Тот с полным и демонстративным равнодушием к вызывающему поведению гостя добавил щедрую порцию.

Нет, и в баре её не было.

А до этого - не было и в холле, и у стойки портье.

И в гостиничных коридорах.

И в лифте.

Нигде.

Конечно, Сатосов и не ожидал, что она придёт в поздний час в это шумное и хмельное место, но всё же... невольно искал её взглядом и здесь.

А потом, после третьего бокала, в голове стало туманиться и мутиться.

И он перестал искать.

И отпустил мысли, которые вольным и бестолковым галопом понеслись в голове.

Почему-то вспомнилась вторая жена.

Самая тихая и спокойная.

Единственная, ушедшая от него без скандала.

С первой - подвела измена.

Его измена.

Мимолётное знакомство в одной из редакций сначала продолжилось, потом переросло в интрижку, потом в роман, потом...

Разоблачение, подслушанный женой разговор... неосторожный звонок.

Крики и шум, она ушла. Он и не пытался просить о прощении.

Пожал плечами и стал жить дальше.

Третья... О. Эта ушла из принципиальных материальных соображений.

Как раз в ту пору Сатосов и кинулся в оппозицию.

"С чего?!" вопила третья, разбив очередную тарелку. "С чего ты так сбрендил? Какая безумная муха укусила? Успешный журналист, масса подписчиков, такие хорошие гонорары... получал. А что теперь? Чего ты добился? Отовсюду выгнали, изгой и ничтожество, никто из коллег теперь и близко не подходит! Зачем тебе это было нужно? Ты этого добивался, правдолюб проклятый? Никакая правда никому у нас не нужна. Тысячу раз я тебе это говорила! Ты просто заигравшийся в политику эгоист, которого поманили пряничком это твои бывшие... Писаки твои проклятые, которые теперь по заграницам сидят и тебя на щите носят как жертву режима! Они-то на тебе зарабатывают гранты, а ты скоро в нищете и неоплатных кредитах подохнешь!"

"Подохну" соглашался Сатосов. "Непременно. В нищете, под забором. Всё как ты говоришь. Вот только эти... эмигрировавшие. Они ни при чём. Мне лично... Понимаешь? Мне лично и персонально тошно, противно и невыносимо смотреть на то, что у нас происходит. В меня уже много лет пытаются впихнуть всё это невыносимое варево из скреп, казённого патриотизма, крикливого вранья, деревенских лаптей, солдатских сапог, смеси воровского наглого подката и псевдосоветской фальши, а оно - не лезет..."

И он показывал на горло.

"Сыт! Не могу больше! Тридцать с лишним лет народ деградирует и тупеет, и вот - в деградации своей достиг совершенства. А я, может, и рад бы с ним вместе тупеть, но не получается. Не выходит из меня холуя, Натаха, не выходит. Чёрт его знает почему, а всё хватаюсь за остатки разума и самоуважения, хоть и понимаю всю твою правоту. Так что... ты уж сама решай..."

"Идиот!" отвечала третья.

И, в конце-концов, ушла.

"Но ты не права" думал теперь Сатосов, сидя в баре, наполненном оглушающей уже музыкой. "Похоронят меня не под забором, а как полагается - на участке невостребованных прахов".

Вторая была самой спокойной.

Тихой.

Может, с ней и надо было жить - просто и спокойно.

Но... очередной глупый скандал.

Она попросила не водить в дом такие большие компании. Шумные, полночные.

Даже, в доме даже что-то пропало.

Скандал неудачно совпал с очередным творческим запоем.

Да, большая аналитическая статья и бутылка виски.

Ещё сигареты и кофе... а как держать себя в тонусе?

В общем, всё так неудачно совпало, нехорошо получилось.

Он накричал, ударил кулаком по столу.

Она на следующий день собралась и ушла.

Тихо и без скандала.

Через месяц развод, он временно остался один.

Потом появилась эта, третья...

"Господи, как всё нелепо вышло!"

А если ему суждено родиться ещё раз?

Когда он читал статью о метемпсихозе. О неуничтожимой душе, вновь и вновь возрождающейся в новых телах.

И в разных мирах.

А что, если ему суждено вернуться в этот мир?

Быть может, даже в то время, которое он уже прожил.

Почему бы Вселенной не выкинуть такую штуку и не раздвоиться в момент его смерти, устроив так, чтобы в параллельной Вселенной часы его новой жизни начали свой отсчёт ровно в тот же день, тот же час и даже в тот же миг, когда он издал свой предыдущий первый крик, но начать при этом его движение по новому пути?

Что тогда?

Сформируется новая личность, новый Сатосов и проживёт жизнь, совершенно отличную от той, что так трагично заканчивается сейчас?

Или будет почти что прежний Сатосов, отличный разве что в мелочах, но и эти мелочи скорректируют его судьбу и уведут из-под удара?

Или прервут его жизнь гораздо раньше, нежели она прерывается сейчас?

Быть может, и вовсе не изменится ничего и он повторит...

"Нет!"

Сатосов встряхнул головой.

Изменится, непременно изменится многое!

Но вот этот выбор, главный выбор между жизнью и смертью он в схожих обстоятельствах всё равно сделает.

Как сделал в этой жизни.

"Или это буду уже не я. Тогда моя личность, моё восприятие жизни изменятся настолько, что это буду уже не я. Это будет кто-то другой, а я исчезну. Но я же не могу исчезнуть?"

Он посмотрел сквозь опустевший бокал на рубиновую декоративную лампу над стойкой.

"Четвёртый или пятый скотч" отметил Сатосов, заметно покачиваясь на высоком барном стуле. "Вот как-то так я незаметно и окосел... хм..."

Кто резко хлопнул его по плечу.

Сатосов выронил громко звякнувший бокал и обернулся.

Мордатый мужик (кажется, тот, что танцевал с той разбитной девкой) стоял перед ним и довольно улыбался.

"Ну вот, и народ подвалил" отметил Сатосов.

- А я всё смотрю - ты или не ты, - сообщил мужик и попытался присесть рядом.

Раскачивающийся под ногами пол не дал ему этого сделать, так что новый знакомый остался стоять, навалившись левым боком на стойку и придвинувшись к попятившемуся от него экстремисту.

- Ну, рассуждая логически, я - это я, - отчасти согласился Сатосов. - А ты, стало быть, это ты. Не подкопаешься.

Поскольку навязавшийся собеседник сходу стал обращаться на "ты", Сатосов так же решил в ответ не церемониться.

- Ты мне тут не копай, не копай! - и новый знакомый погрозил ему пальцем.

И тут же представился:

- Виталя!

- Не скажу, что очень приятно...

И Сатосов попытался было отойти от стойки, но новый знакомый, схватив его за рукав, явно не собирался отпускать.

- Я тебя, тварь госдеповская, по новостям сегодня видел. Имя только забыл... как тебя?

- Никак, - ответил Сатосов. - Рукав отпустите!

И тут шальная мысль пронеслась у него в голове: терять-то нечего!

Всю жизнь он соблюдал правила приличия (насколько получалось) и избегал уличных и прочих драк... А тут - взять да попробовать.

В отличие от пьяного идиота Витали смертный приговор у него уже есть, куда уж дальше!

Взять бы вот сейчас этот бокал да кретину этому - об башку.

С размаху, с наслаждением!

Сатосов вернулся к стойке и взял в руки бокал.

- Запомнил? - спросил он знакомца.

Тот разулыбался, широко и слюняво.

- Да тебя, вражину, весь народ тут сейчас мутузить будет. Хошь крикну?

- Кричи, - согласился Сатосов.

"Здесь и убьют" сказал он сам себе с полным спокойствием. "И до утра не доживу..."

- Погань гейская! - разошёлся Виталя. - Подстилки пиндосские! Вот народ вас...

Сатосов перехватил бокал для более сильного удара - ребристым дном.

И краем глаза увидел, как бармен делает знаки кому-то.

Виталий дёрнулся было, но... в этот момент быстро подбежавший к стойке парень в кожаной куртке коротким ударом в затылок отправил дебошира в нокаут.

Сатосов поморщился.

Насилие всегда было ему противно, даже сейчас, даже в этой обстановке, и даже такое для него спасительное.

Кроме того, от куртки исходил крепкий запах дублёной кожи в смеси с запахом бензина.

Спаситель склонился над упавшим и быстро проверил пульс.

Потом достал из кармана джинсов плоскую коробочку рации и что-то произнёс, не услышанное Сатосовым из-за шума музыки.

- Посуду бить не надо, - сказал незнакомец, подойдя вплотную.

Сатосов бережно опустил бокал за стойку.

- И вообще, вас предупреждали - сидеть в номере. Завтра праздник в городе, вашу личность транслируют, а вы тут чуть досрочную казнь не устроили. Нехорошо, гражданин!

- Уже и выпить нельзя? - с вызовом спросил Сатосов. - Даже в средние века приговорённым в выпивке не отказывали.

- У нас не средние, обойдётесь, - отрезал незнакомец и снова склонился над застонавшим Виталей.

"У вас хуже" отметил Сатосов.

А ещё отметил, что с таким народом и помирать не страшно.

Жить - страшно.

И, подойдя к бармену, спросил:

- Сколько с меня?


***


Солнце ярко било в глаза.

Небо очистилось от вчерашних туч и стало огромным и тёмно-синим.

Жаркие солнечные лучи били в глаза, и взгляд темнел от их нерастраченной летней силы, и только по нарастающему шуму толпы Сатосов мог догадаться о том, что поляна перед сценой стремительно заполняется публикой.

Сатосов стоял слева от президиума, в компании других врагов народа.

Собственно, всего их было трое, если считать и его самого.

Какой-то мужчина средних лет, темноволосый, приземистый и коренастый, совершенно Сатосову незнакомый.

Мужчина стоял с отрешённым видом, не выказывая никаких эмоций, и лишь периодически бросал короткие взгляды в толпу, словно пытался высмотреть там кого-то из знакомых.

А ещё дальше, почти у самых ступеней на краю сцены, тревожно переминалась с ноги на ногу женщина...

Сердце у Сатосова замерло на миг, но тут же отошло, а после забилось сильнее, но уже не от волнения, а от крайнего изумления: это точно была не Надежда.

Шагах в пяти от него стояла совсем чужая, незнакомая, не похожая на Надежду женщина: брюнетка, с коротко подстриженными волосами.

И лицом и одеждой нисколько не похожая на вчерашнюю спутницу.

Похоже, именно она и остановилась в одной с Сатосовым гостинице.

Именно о ней и говорил портье в ночь приезда: вид у дамы был и в самом деле вызывающе благородный.

Профиль будто с римского медальона, красивая посадка головы на длинной шее.

Со вкусом подобранный светлый брючный костюм.

И на миг показалась она Сатосову какой-то дальней и давней знакомой, как будто даже пересекался он с ней то ли в одной из редакций, то ли в медиа агентстве, вот только никак он не мог вспомнить - где именно.

И точно ли пересекался... Теперь, может, и память подводит.

Да, настоящая римлянка.

Вот только волнение всё портило и снижало благородство облика: дама явно чувствовала себя неуверенно на этом празднике города и периодически заметно подрагивала.

"Оно и понятно" заметил Сатосов. "Впервые на таком торжестве... впрочем. Как и я".

Он перевёл взгляд дальше, но там небольшом свободном пятачке на краю сцены больше никого не было.

Ни одного приговорённого, ни женщины, ни мужчины.

Хотя праздник ещё не начался, толпа всё только прибывала и прибывала, да и места в президиуме не все были заняты (прибыло городское начальство, священник и парочка совершенно незнакомых типов, скромно присевших с краю стола, а вот место посередине явно берегли для задерживавшегося Звонарёва и сопровождающих его лиц).

Число выставленных на всеобщее обозрение врагов могли и увеличить в оставшееся время.

"Значит, приговорённых четверо?" спросил сам себя Сатосов.

Ему очень хотелось ответить на этот вопрос категорическим отрицанием, сейчас он предпочёл не видеть Надежду, по крайней мере - на этой чёртовой сцене.

Но Сатосов знал, что в этой стране, этом городе и на этом мероприятии ожидать можно чего угодно, и потому с замиранием сердца смотрел на проход вдоль трибун, по которому периодически подходили к сцене какие-то люди, возможно, распорядители торжеств, подводили кого-то к самому краю сцены, о чём-то переговаривались на расстоянии с непрерывно копавшейся в бумагах Коноплёвой, а потом уходили прочь, уводя с собой и своих спутников.

Солнце светило прямо в глаза и отчаянно пекло голову, на глазах наворачивались слёзы, стала донимать жажда, и хотелось лишь, чтобы этот проклятый праздник начался и закончился как можно быстрее.

"Побыстрее в землю?" спросил сам себя Сатосов.

Шум толпы казался одуряюще-монотонным, и от этого непрестанно давящего на перепонки ровного гула уже подкатывала к горлу тошнота.

Сатосов качнулся, невольно отыскивая взглядом опору, которой, разумеется, рядом не было.

Приговорённых выставили на пустом пространстве сцены, довольно далеко друг от друга.

Но чёрт возьми, как же они успели нагородить всё это за одну ночь?!

Сцена, трибуны, эшафот, виселица, огромная плазменная панель над сценой, рекламные стенды и биллборды повсюду, ограждения по периметру и даже обещанные комиссией указатели на входе в парк - всё это было в наличии, всё это было к десяти утра, появилось как будто само собой из воздуха и точно в назначенный срок.

"Но ведь вчера поляна была пуста!"

Сатосов мог бы поклясться, что это - та же самая поляна и никакая другая.

"А откуда ты знаешь, сколько сил они бросили на эту работу?" с грустной иронией спросил он сам себя. "Это же общегородское торжество! Государственного, так сказать, значения..."

И тут он услышал нарастающий торжественный рёв, свидетельствующий о прибытии самого начальствующего начальства.

Сатосов поднял голову и увидел, как по боковому проходу, чуть в сторонке от толпы, в сопровождении свиты шествует к президиуму Гарольд Никитич Звонарёв.

Шёл он не спеша, но и не затягивая хода, на ходу обсуждая что-то с помощниками и отдавая последние указания.

Легко и пружинисто Звонарёв поднялся на сцену и, пройдя мимо приговорённых, дружески похлопал каждого по плечу.

Женщина вздрогнула, крепыш глянула на мойра зверем, а Сатосов попытался было уклониться, но Звонарёв, сделав быстрый и едва заметный выпад, достал-таки экстремиста своей прощальной начальственной лаской.

Часть помощников Звонарёва осталась внизу, под сценой, но трое (быть может, самые приближённые) последовали за ним, в президиум.

Члены президиума встали, приветствуя майора и на ходу обмениваясь с ним рукопожатиями (смущённой Коноплёвой Гарольд Никитич церемонно поцеловал, а с батюшкой так и вовсе трижды расцеловался).

Помощники Звонарёва на рукопожатия времени не тратили, а лишь шустро зашли вперёд и заранее подвинули кресло начальнику.

Звонарёв занял место в президиуме, но не присел, остался стоять, как и прочие городские чиновники, дружно захлопавшие в такт толпе.

Что-то ярко вспыхнуло над головой.

Сатосов запрокинул голову и увидел, как плазменная панель над сценой озарилась трёхцветным светом и во всю её ширь расплескался на ней триколор.

"Один народ! Одна Родина! Один президент!" заревели динамики над трибунами.

Толпа зашлась в едином диком вопле.

Появилось изображение президента на фоне триколора.

На полминуты Сатосов совсем оглох, ибо к рёву и воплям прибавился ещё и грохот аплодисментов.

"Народ... величие Родины... честь, оказанная нашему городу... Святоград из глубины веков... в единстве наша сила!" грохотали динамики с такой силой, то время от времени перекрывали немалый шум толпы.

Вступительная речь длилась минуты две, до крайности заведя народ.

После чего слово взял Звонарёв (и тут же во всю ширь панели вывели изображение его улыбчивой физиономии).

- Друзья мои, жители Святограда, граждане великой страны! - неожиданно звонким, пронзительным возопил Гарольд Никитич. - Нам оказана высокая часть: покарать врагов народа, тянущих нашу великую родины на дно погибели...

Сатосов скосил глаза и сердце его радостно забилось: их было трое на сцене, трое приговорённых.

Не больше.

А теперь и не будет больше: праздник уже начался и не будут экзекуторы подводить и прерывать начальство, затаскивая на сцену припоздавшего к казни врага.

"Помиловали?" спросил сам себя Сатосов. "В последний момент её помиловали?"

Гарольд Никитич, разойдясь не на шутку, уже рубил воздух рукой, будто снося головы невидимым врагам державы, и брызгал в микрофон слюной.

- Да, были маловеры, которые говорили, что мы не справимся с данным нам поручением, что мы не оправдаем оказанное нам высокое доверие, что мы не найдём достаточно сил и средств. А главное - решимости, чтобы привести в исполнение приговоры чрезвычайных судов. Шутка ли. Со всей страны в наш город, в наш региональный Центр направляются судами, особыми судебными комиссия и трибуналами самые отпетые враги народа, и на наши, друзья мои, плечи ложится тяжёлая ответственность за их истребление.

- "Они не справятся" говорили скептики. "Поручите это дело столице!"

Толпа негодующе завыла и заулюлюкала.

Звонарёв улыбнулся успокаивающе и продолжил с прежним пылом.

- Но где они теперь, эти малодушные?! Молчат! Заткнулись и молчат! Ибо мы оправдали доверие президента и правительства! Вот уже в который раз мы проводим наш городской праздник, и ни разу он не был омрачён ни единым сбоем или незапланированным происшествием.

- И каждый раз, дорогие мои соотечественники, мы, городские и районные власти, видим вашу неизменную поддержку, помощь и участие.

- А иначе и быть не может!

Толпа восторженно взревела.

Звонарёва на плазменной панели сменил летящий над полями орёл.

- Потому что мы - едины! Мы - один народ! И с нами - наш президент, один единый навсегда!

Сатосов попытался было заткнуть себе уши (от тошноты горло сводило судорогой и оглушающий поток звуков становился невыносимым), но один из помощников майора, быстро поднявшись на сцену и подойдя со спины, перехватил его руки и держал, не отпуская.

Впрочем, вскоре слово взял зануда Семёнов. Так что шум быстро стал стихать.

Сатосов расслабился и был отпущен бдительным сотрудником органов.

- За истекший отчётный период было проведено пятнадцать успешных казней,.. - забубнил Семёнов.

Потом пошли ещё скучные речи городских чиновников минут на двадцать.

Толпа и вовсе успокоилась и лишь изредка волновалась нетерпеливыми выкриками тех, кто с нетерпением ожидал казни и требовал сократить официальную часть.

Но чиновники были неумолимы и свою часть не сокращали.

Сатосов расслабился и стал вновь покачивать вперёд и назад, так что куратор отпустил его, но далеко отходить не стал, оставшись на сцене.

Последней из городских чиновников выступила Коноплёва.

Она зачитала приговоры.

Крепышу полагалось отсечение головы.

Женщине - виселица.

Сатосову, как пи полагалось по приговору, погребение заживо.

- А погребение-то мы как увидим? - недовольно заорал какой-то парень с первого ряда.

- Погребение будет транслироваться на экран над сценой, - пояснила Коноплёва и парень успокоился.

"Трое, только трое" радостно отметил Сатосов. "Боже, неужели и впрямь помиловали?"

И тут, в завершение официальной части, слово взял отец Викентий.

- Братья и сестры мои по истинной вере! - провозгласил он. - Нет, не просите меня и не уговаривайте меня - я не буду исповедовать этих проклятых отщепенцев и отпускать им грехи. Если бы они против меня пошли - я бы их простил. Если бы они против самого Господа пошли - я бы их простил. Но они пошли против президента и правительства, и нет им прощения!

Толпа оживилась и снова стала нещадно шуметь.

Отец Викентий со своей речью разошёлся минут на десять.

Он твёрдо пообещал приговорённым все адовы муки, включая и вечность в кипящей смоле. Заверил толпу в том, что каждому врагу отчизны на том свете непременно оторвут язык раскалёнными клещами.

И зальют глотку расплавленным свинцом!

И сдерут поганую шкуру, а обнажившееся мясо...

Приговорённая к виселице женщина вскрикнула и упала в обморок.

Один из оперативников тут же бросился к ней с предусмотрительно приготовленным пузырьком чего-то дурно пахнущего.

Отец Викентий тут же замолчал и тихонько вернулся на место в президиуме, дружески всем улыбаясь.

И тут, по праву старшего, слово взял Гарольд Никитич и торжественно провозгласил:

- Процедура казни начинается!

Гром оваций смешался со звуками государственного гимна.

Первой потащили на виселицу женщину, как самую эмоционально неустойчивую.

Её подвели к петле и защёлкали вспышки фотографов.

Женщина завопила и стала отбиваться от двух державших её битюгов-палачей.

Разумеется, усилия её ни к чему не привели, и вскоре её бьющееся в тяжкой агонии тело повисло над рукоплещущей толпой.

Сатосов заметил, что казнь во всех подробностях транслируется на экране.

Коноплёва не обманула.

Минут через пять врач констатировал смерть приговорённой, и тогда настал черёд крепыша.

Этот сопротивлялся изобретательно: ударил головой в живот палача, а потом добавил тому же в физиономию.

Толпа радостно засвистела, явно подбадривая бойца.

За строптивца взялись вчетвером - и закипела жаркая драка.

Брызги крови полетели в стороны, доводя зрителей до экстаза.

Впрочем, через пару минут битвы, сопровождавшейся сопением, пыхтением, вскриками и ругательствами, строптивца оглушили ударами кулаков и, крепко связав, потащили к плахе.

- Ай, молодец! - кричал ему вслед восхищённо Гарольд Никитич. - Вот это выступил!

Вскоре Сатосов увидел взмах топора и брызнувший фонтан крови.

В президиуме началась суета - отец Викентий упал в обморок.

Кто-то из оперативников бросил по рации: "Борода в отключке, эвакуируем!"

"Всё время отрубается" констатировал в ответ коллега. "И чего его постоянно сюда таскают? Долговязый крепче был, никогда не падал!"

Палач поднял отрубленную голову над толпой.

Теперь настала очередь Сатосова.


***


Ему не стали связывать руки или заламывать их.

Ему просто предложили спуститься со сцены и проследовать за командой могильщиков, и Сатосов подчинился.

"Проклятая привычка интеллигенции соблюдать закон, даже если он людоедский, и подчиняться властям, даже если совершенно спятили" подумал Сатосов, медленно сходя по ступенькам.

На предпоследней он замер на секунду и обвёл взглядом вновь заволновавшиеся в предвкушении нового зрелища трибуны.

В одном месте, там, где ряды поредели, он заметил мелькнувшие на миг русые волосы... или просто ему показалось.

Он обессилел и едва двигался, и заметно уже туманился взгляд.

Впрочем. Его никто не подгонял и не подталкивал.

Медленный темп ходьбы приговорённого всех устраивал и прекрасно вписывался в торжественный неспешных ход мероприятия, лишь слегка взбудораженный и взбаламученный предсмертной выходкой крепыша.

Его отвели шагов на пятьдесят от сцены, немного в сторону от трибун, но не слишком далеко, ибо место выбрали с толком и со смыслом.

С одной стороны, ни к чему было земельными работами отвлекать публику от духоподъёмного зрелища.

С другой стороны, место было прекрасно видно с боковых рядов и части партера, хоть, конечно, и не всех подробностях.

Желающие же насладиться ингумационным шоу воочию, а нес экрана монитора, вполне могли собраться рядком возле проплешины рыжей вытоптанной травы, посреди которой выкопана была уже яма и поставлен был в готовности дешёвый открытый гроб.

Возле гроба, справа от группки могильщиков (Сатосов насчитал шестерых - закапывать его собирались шустро), стоял улыбчивый Гарольд Никитич в сопровождении дюжего молодца из личной свиты, секретаря Коноплёвой и отца Викентия.

Святой отец, судя по наливающемуся краснотой носу и заблестевшим глазкам, по пути с трибуны успел приложиться к шкалику, потому на ногах стоял нетвёрдо и настроен был до крайности добродушно.

- А иди-ка, голубь, ко мне! - предложил он отшатнувшемуся от него Сатосову.

Экстремист замотал головой.

- Облобызаемся напоследок? - предложил нисколько не обидевшийся отец Викентий.

Экстремист отшатнулся, на миг уперевшись спиной в сопровождавшего его охранника и тут же слегка подавшись вперёд.

- И ладно, - милостиво простил его батюшка. - Ты на речь мою, поди, обиделся? Да ты не обижайся дело официальное, государственное. Мы, как говорится в песне, с властью как два крыла у белого голубя...

- Не помню я такой песни! - дерзко возразил Сатосов.

- А хошь, я тебе грехи отпущу? - неожиданно предложил поп, икнув и размашисто перекрестившись.

- Так, без самодеятельности! - прервал излияния священника майор, заметив бегущих к поляне телевизионщиков. - Мы тут не умиление должны вызывать, а прилив патриотизма и священной ненависти.

Священник кивнул и, грустно опустив голову, отошёл в сторону.

Коноплёва, зачем-то оглядевшись по сторонам, подошла к экстремисту и протянула ему пластиковый стаканчик с какой-то оранжевой жидкостью.

Сатосов вопросительно глянул на майора.

- Пейте, Валерян... э...

- Людвигович, - подсказал в очередной раз Сатосов и взял стаканчик.

- Это самое? То, что я думаю? - спросил экстремист.

- Оно самое, - подтвердил Гарольд Никитич. - Мы ж не звери, гражданин осуждённый. Мы и даме давали выпить, но на неё сразу не подействовало. И бычка бы буйного напоили, но он хулиганить начал и сам себе жизнь осложнил. Так что пейте, не сомневайтесь!

"Погеройствовать что ли напоследок?" подумал Сатосов.

Но всё-таки без скандалов и возражений выпил, решив, что выть от ужаса в тёмному гробу и одновременно геройствовать невозможно.

И бросил стаканчик на траву.

Оранжевая дрянь на вкус была как дешёвый лимонад.

Начальство отступило на пару шагов.

- Внимание, съёмка! - скомандовал кто-то из телевизионщиков.

Вспыхнул слепящим светом переносной юпитер, ввысь над головами взмыла штанга микрофона.

Сатосов покачнулся.

То ли казённая бурда стала действовать, то ли просто организм обессилел и ноги ослабли.

Кажется, ещё какую-то речь произнесли... священник что-то невнятно буркнул напоследок...

Сатосов уже не слушал. И не хотел слушать.

Тошнило от речей, от этого пошлого казённого торжества, от всех окружающих его нынче рож: тупых, равнодушных, торжествующих, казённо-надменных, перекошенных воплем, преисполненных глумом, сладострастно-слюнявых, непробиваемо-серых, яростно-багровых, изуродованных ненавистью, сведённых судорогой и скрученных в уродливый узел неодолимым, патологическим страхом.

Охватило такое неодолимое, мертвящее равнодушие, что, едва получив настоятельное предложение лечь в гроб, Сатосов с готовностью подчинился.

Нельзя сказать, чтобы это последнее прибежище экстремиста оказалось уютным.

Конечно, Сатосов понятия не имел, сколько денег выделили администрации на покупку гроба, но определённо без привычного воровства и в этом деле не обошлось.

Уж больно жалкий вид был у домовины (оператор, сообразив невыгодность подобной съёмки, старался не направлять камеру внутрь гроба, хотя в иной ситуации кадр, безусловно, был бы выигрышный).

Сатосов с трудом устроился на еле обструганных досках и постарался заснуть.

Эта чёртова жидкость должна была бы уже действовать, но пока действовала только усталость, не настолько сильная, чтобы повергнуть в сон.

- Хорошо устроились? - спросил, склонившись, Гарольд Никитич.

- Не очень, - пожаловался напоследок экстремист. - Заусенцы тут кругом и, кажется, сучок слева выпирает.

- Провинциалы, - и майор развёл руками. - Никакой культуры производства!

- А хорошо, что вы её помиловали, - неожиданно для самого себя произнёс Сатосов.

- Кого? - искренне удивился служивый.

- Её, женщину эту, - пояснил стихающим голосом экстремист. - У неё волосы такие... красивые.

- Никого мы не миловали! - решительно возразил Звонарёв. - Трое поступило - троих мы утилизируем. Ни женщин никаких не миловали, ни мужчин!

- И чёрт с вами, - согласился Сатосов.

Сверху на него надвинули крышку, на вид - подозрительно лёгкую и кривобокую.

Кажется. Сколотили её из обычных ящичных досок.

"Плохо" с запоздалой тревогой отметил Сатосов. "Такую крышку земля быстро продавит, а потом раздавит меня... А почему эта оранжевая дрянь не действует?"

Земля загрохотал по доскам, перекрывая сочащийся сквозь узкие щели свет.

И где-то после шестой лопаты, всё ещё находясь в совершенно ясном сознании, Сатосов понял, что его обманули.

Напоследок - и особенно жестоко и цинично.

Жидкость в стаканчике и впрямь была лимонадом и никакого облегчения в смерти ему не будет.

Его напоили этой оранжевой бутафорией лишь для того, чтобы он спокойно лёг в гроб, лежал там тихо и дал себя закопать, не устраивая ненужного уже властям шума.

Никому и не собирались смягчать уход: ни женщине, ни крепышу, ни ему.

Придётся медленно задыхаться в полном сознании, но это уже никому не интересно и не важно, кроме его самого.

Возможно, и съёмку уже прекратили.

А если б и не прекратили... Кто услышит крики, несущиеся из могилы?

- Лжецы! - закричал Сатосов. - Сволочи! Всё у вас ложь, всё обман, одно притворство!

"Только смерть будет настоящей" сказал ему кто-то из темноты.

- Заткнись! - сорвался на вопль Сатосов.

"Да ты не бойся" успокоил его невидимка. "Могилка неглубокая, грудь тебе не раздавит. Подёргаешься немножко - и отключишься. Когда углекислого газа станет много, а кислорода - мало. Ты, главное, доски не тереби, а то ещё обвалятся..."

- Кто ты? - спросил Сатосов, с трудом заглатывая становящийся тяжёлым воздух.

"Никто" ответил невидимка. "Ты сам с собой разговариваешь"

- Врёшь, - протянул Сатосов. - Я этого не говорил... того, что ты говоришь. И не думал!

"Это у тебя сознание меняется" пояснил невидимка. "Оно у тебя раздваивается. На переходе так бывает. Ты главное..."

- Замолчи! - оборвал его Сатосов. - Ты - последняя ложь! Последняя ложь!

И ударил одну из досок с такой силой, что серая струйка земли посыпалась ему на лоб.

"Не тереби!" испуганно завопил невидимка. "Не надо!"

Сатосов яростно стал царапать прогибающиеся под тяжестью грунта доски, не обращая внимания на истошные крики того, кто скрывался в могильной темноте.


Александр Уваров (С) 2022